Комната собачьих наград

Итак, Джеймс готов был поцеловать Ремуса Люпина — в качестве благодарности, конечно же. Вполне ожидаемо, что его мягкому и ранимому сердцу помог их неловкий разговор. Теперь хотелось вдохнуть побольше воздуха, выйти на улицу — на этот раз не через окно — и посмеяться над самим собой. Хотя бы чуть-чуть. — Ему ведь больше не тринадцать, ты знаешь, Джейми? Ему даже не пятнадцать. Согласись, любой нормальный человек… даже если это Блэк — в пятнадцать куда сообразительнее Питера. Так что… всё будет славно? — Ага. Хотелось бы, — проворчал Джеймс, пихая Ремуса кулаком в бок. — Хотелось бы, чтоб всё было по другому. Не так, как… с Лили. И хотелось бы, чтобы не было так страшно. — Ну же, Джейми, давай начинать с малого. Реджи не Лили, будь уверен. Всё уже идёт по другому, так.. — Кстати! — ахнул Джеймс и резко сел, слишком взбудораженный для лежания. Его глаза сверкали: — Ты сказал пятнадцать! И Пит это сказал! Значит ли это… Значит ли, что Реджи… Реджи влюблён в меня уже два года? Ремусу захотелось рассмеяться в голос. Джеймс был розовый, почти красный — как варёный рак. Его уши пылали, лицо было грязным и опухшим, а в уголках глазах остались недавние слёзы — но он всё равно выглядел так, будто только что узнал что-то важное. Ремус надеялся, что так и было. — Ого! — сказал он вместо этого. — Так чудесно, что университет научил тебя считать. Просто поразительно. Но серьёзно говоря, Джейми… кажется, что всё именно так, как ты думаешь. — Ладно. Э-ээ, да, что ж… Боже, Ремус… спасибо! Джеймс шумно выдохнул и ничком упал на диван. Сотни оберток и фантиков шуршали под ним, пока он пытался найти собственный телефон. — Что ж, не хочешь сейчас немного побыть один? К счастью (или нет), Джеймс даже не ответил: он был уже слишком занят.

***

Если бы можно было представить, будто в голове Джеймса Поттера есть шкаф — гигантский и трехстворчатый, то сейчас вы увидели бы, как Джеймс складывает в этот шкаф свои размышления. По правде говоря, Джеймс никогда не гнался… за красивыми вещами. Он привык жить в роскоши, потому что родился в ней. Он привык и к тому, что окружающие его люди (например мать, отец, многочисленные тётушки и кузены) были до дурного очаровательны и изящны. Он привык хорошо одеваться и вкусно есть из тарелок с позолоченными краями. Вместе с тем ему всегда казалось, что это не имеет такого уж большого значения, понимаете? Когда он повстречал Питера и Ремуса, он убедился в том, что был прав. Роскошь и красота не были обязательными условиями для хороших людей. Вот Пит, например, вообще был похож на хвост — а Джеймс всё равно его любил. Когда он влюбился в Лили Эванс, он, в первую очередь, думал о том, какая она милая и заботливая. Как смешно она морщит нос, как заливисто смеётся или как танцует. Лили Эванс пусть и была самой первой красавицей школы — Джеймс точно знал, что был влюблён в неё вовсе не за это. Говоря о Снейпе — тут всё было яснее ясного. Снейп покорил Джеймса харизмой, гигантским носом и ониксовыми глазами, но в целом — и это знали все, а не только Джеймс — Снейп был лидером в топе «Чмошников Хогвартса». Это совсем не мешало Джеймсу целоваться с ним в нише и убиваться из-за него пару месяцев подряд (даже несмотря на подлый Пластинковый Заговор). Когда Джеймс думал обо всех этих вещах… вина захлестывала его с головой. Он пытался оправдать себя тем, что он, конечно, фантастически крутой и умный — но в точных науках, а не в проклятой биологии! Фактически, это ведь была и не его вина, верно? — Верно, — сказал он сам себе, вслух, просто так. Всё равно Питер храпел и гудел так, будто был гигантской водонапорной башней. Другими словами, Джеймс тешил себя иллюзорной надеждой на то, что эту самую вину можно (и нужно) переложить на Сириуса и его проклятых родственничков. Ими кишила вся школа, на каждом курсе можно было отыскать хотя бы одного Блэка, а то и двоих, или, если повезёт, троих. И все они выглядели так, будто вылезли из одной пробирки, или их наштамповали на одном заводе и затем наклеили сверху бирки с разными именами. Так что… если брать во внимание этот факт — ну разве же Джеймс был виноват в том, что даже на секундочку не подумал о том, что Реджи Блэк будет единственным Блэком, проигравшим генетическую лотерею? Однако это всё равно не оправдывало то, каким неловким, грубоватым и странным был Джеймс тогда, в Кабаньей голове. Пусть Пит и Ремус твердили, что он был милым… Он всё равно знал, что думал гнусные мысли. Ну, и это точно не оправдывало того, как он просто… не замечал Реджи Блэка и разговор о нём на протяжении, как минимум, девяти последних лет. Два года из которых Реджи был в него влюблён. Реджи был в него влюблён. Боже, Джеймс превратил всё в катастрофу. И самым опасным, самым жутким и пугающие фактором катастрофы было то, что, закрывая глаза, Джеймс видел Реджи Блэка, стоящего под фонарём. Его точёное, острое лицо будто бы злобно отпечаталось прямо на веках Джеймса, и это напоминало ему, ну, знаете, такой штамп с крутящейся печатью? Только вместо чего-то крутого и официального там был Реджи и эти его торчащие зубы, эта его странная рубашка, стрелки на брюках, жидкие тёмные кудри, и Джеймс… Джеймс сходил с ума, о, он был настоящим сумасшедшим. Он посмотрел на часы: что ж, за прошедшее время с большим успехом прошла бы уже не одна, а три тренировки. Выходит, он должен был что-то… ответить Реджи, верно? Но он терялся. Должен ли он написать что-то милое, флиртующее или извиняющееся? Должен ли он… Ах, если бы только существовал какой-то особенный справочник для таких идиотов, как Джеймс. Для людей, которые обидели кого-то, а затем ещё и ещё, а затем флиртовали (будучи злобными и пьяными), а потом не писали и не звонили (будучи грустными и толстыми), и, наконец, пришли к выводу, что… Собственно, Джеймс пока не пришёл ни к какому выводу. Его штормило примерно на десять баллов. Были вещи, которые он нашёл глупыми, неловкими и неприятными. Но были вещи… или слова, или улыбки, или колокольчиковый смех; и всё это трещало в его сердце. Не очень сильно, конечно, вовсе нет. Это было как треск только разгорающегося малюсенького костра. Над костром нависала Лили Эванс, потрясая рыжими волосами, патефонами и золотыми кольцами. И Джеймсу было страшно — и его нельзя было осудить. Но… ведь Реджи тоже было страшно, верно? Он был такой юный и застенчивый, он даже сидеть с ними толком не мог. Его, должно быть, колотил Реймонд Мальсибер по вечерам пятниц. Джеймс бросил взгляд на настенный календарь: оттуда на него как раз взирала пятница, отмеченная красным кругляшком. — Что ж, ну… Всё или ничего, я полагаю? Питер в ответ одобрительно всхрапнул.

Конечно! В смысле, да, я буду рад! Когда тебе позвонить? Что насчёт девяти, Реджи?

Он определённо точно не отправил вдогонку уродливую гифку (из тех, что нравились Сириусу). И он определённо точно не взвизгнул, как девчонка, когда Реджи Блэк ему ответил.