Уходи, Скотт
19 февраля 2022 г., 11:47
Скотт приходит в себя уже в отеле, в номере Винсента. Их отвёз туда Виктор, а остальные коллеги выразили «искреннее сочувствие», которое не выглядело искренним, и вернулись в зал. Если бы с Винсентом произошло что-то в пиццерии, то коллеги кинулись бы к нему, а не бросили в одиночестве, поэтому Скотта очень смутил такой расклад.
Он ходит из стороны в сторону, держа в руках куртку Винсента, — когда они уезжали, было как-то не до одеваний, но Скотт схватил её с вешалки автоматически. Кроме тикающих часов, очень тихо — не слышно, что происходило за дверью в другой комнате. Скотт в ужасе от мысли, что Винсенту может стать плохо — ему казалось, что он бил по лицу, но что, если попало в голову? Будет совсем не удивительно, что у Бишопа головокружение.
С той стороны двери слышатся шаги — сначала тихие, затем более громкие. Скотт весь напрягается, замерев, а из-за двери выходят Виктор и врач, которого он позвал.
— Вы не переживайте, — говорит сразу доктор — пухлый, маленького роста и с узкими тёмными глазами, — ещё до того, как Скотт успевает открыть рот. — Ему, конечно, скорее в голову прилетело, нежели в лицо, и у него может быть лёгкое головокружение, но ничего смертельного, — озвучивает он мысли Скотта, и у второго от этого даже дрожь по телу прошлась.
— Но он придёт в себя?
— Разумеется. Но ему нужен присмотр, сами понимаете. Даже когда сотрясения нет, голова может сильно болеть около недели, а в глазах темнеть — вот это действительно опасно.
— Насколько?
— Будете оценивать ещё более сильный удар головой во время падения на пол по десятибалльной шкале? — врач уставился на Скотта, смотря на него скептически.
Говорит он это так спокойно, что Скотта всего передёргивает, становится дурно, когда он представляет, как Винсент вдруг хватается за тумбочку, но не удерживается и падает на пол — больше не встаёт. Он мнётся, обдумывает всё, смотря по сторонам, и только потом неуверенно отвечает:
— Думаю, о нём позаботятся близкие. Сейчас ему нужны какие-нибудь лекарства?
— Все таблетки, которые могут помочь ему, я прописал и оставил записку на столе в той комнате. Сейчас ему лучше полежать, расслабиться, всё в таком духе. Он будет в порядке, не беспокойтесь так. И лучше держите себя в руках, чтобы другим случайно не заехать по голове.
Он так выделяет слово «другим», словно желает, чтобы Скотту самому в голову прилетело что-нибудь тяжёлое. Наверняка это Виктор проболтался доктору, что именно случилось с Винсентом — Фазбер выглядел слишком нервным и обеспокоенным, поэтому неудивительно, что он рассказал всё в красках, винить его нельзя. А Скотт, кстати, и сам не против оказаться на месте Винсента — лучше бы его так огрели, чем Бишопа.
Когда врач уходит, Виктор, закрывший за ним дверь, грозно топает обратно к Скотту.
— «О нём позаботятся близкие», ты серьёзно? — злобно цедит он, смотря в бесстыжие глаза Скотта. — Надеюсь, ты так сказал, только чтобы лишних вопросов не возникло — этот мужик наверняка негативно настроен на тебя и вряд ли хочет, чтобы за Винсентом следил ты.
— Если бы ты не трепал языком своим, то он бы и не был так настроен, — Скотт выглядит сердитым и напуганным одновременно: кулаки Виктора сжались, и казалось, что Скотт действительно сейчас получит по голове, как Винсент. — Тебя вообще кто просил рассказывать всё и приезжать сюда?
Виктор почти задыхается от такой наглости и отвечает не сразу.
— Давай я тебе напомню: Винсента по дороге приходилось ловить, потому что он падал, а ты паниковал, как маленький ребёнок. Если бы не я, ты бы забился в углу от страха, а Винсент так и остался бы сидеть где-нибудь.
Виктор смотрит на Скотта укоризненно, скрестив руки на груди, а Скотт тяжело вздыхает. Виктор прав: он бы ничего не смог сделать.
Вообще-то Скотт очень спокойный и в какой-то мере хладнокровный — он прекрасно знает, как вести себя, когда кто-то поранился или ему нанесли травму, и он может сохранять спокойствие, когда оказывает помощь человеку. Просто в этот раз этим человеком был Винсент, и ладно, если бы он по своей вине получил травму — её ведь нанёс сам Скотт.
Скотт думает, что ему надо было связать руки, чтобы не бить Винсента, а второму следовало не подходить так близко. Впрочем, не виноват ли сам Винсент? Это ведь он так угрожающе приближался! Держи он дистанцию, Скотт бы и не стал бить его.
— Он бы первым меня ударил, — непринуждённо сказал он, задрав голову и смотря на Виктора с раздражением. — Я, можно сказать, защищался. Винсент такой дёрганный в последнее время и агрессивный, ты вообще замечал за ним это? — откровенно врёт Скотт, стараясь не отводить глаза в сторону.
Виктор внимательно изучает лицо Скотта, его взгляд — режущий и холодный. От паники в нём не осталось и следа, а ведь Коутон даже не видел Винсента, чтобы быть спокойным.
— Иди и помоги ему. И извинись, — Виктор тяжело вздохнул, устало потирая переносицу пальцами, и направился к выходу из номера, натягивая на плечи пиджак — он снял его, когда врач только начал осматривать Винсента, потому что стало душно от стресса и переполняющих эмоций.
Винсент сидел на кровати по-турецки и потирал пальцами висок. Услышав шаги, он резко поднимает голову и тут же жмурится от боли — она острым лезвием врезается в висок и протягивается по всей голове и даже шее.
— Настолько не рад меня видеть? — пытается пошутить Скотт, пока заботливо вешает куртку Винсента на спинку стула.
— Смешно, — Винсент улыбается. — Нет, мне просто больно. И ещё, я вынужден попросить тебя принести мне воды — у меня в глазах темнеет.
— Да, конечно! — пылко соглашается Скотт и быстро приносит с кухни стакан с водой. — Давай я куплю тебе что-нибудь. Аспирин, может, или я просто оставлю денег...
— Не нужны мне твои деньги, — вздыхает Винсент и трёт предплечье свободной рукой, будто мёрзнет — в номере действительно прохладно, а обогреватель из номера Скотта ни он, ни Винсент так и не притащили. — Просто оставь меня в покое.
— Что, прости?
Винсент поднимает усталый взгляд на Скотта, и у того тело пробивает дрожь уже который раз за эти пятнадцать минут. У Винсента глубокие мешки под глазами, а на виске проявляется тёмный синяк от удара.
— Винс... — голос предательски дрожит, и Скотту кажется, что он от волнения вот-вот задохнётся.
— Оставь меня в покое, Скотт, — непривычно тихо и жалостливо просит Винсент второй раз. — Я устал, — и действительно выглядит уставшим.
Скотт борется с двумя чувствами: стыдом и злостью. Во-первых, потому что именно из-за него Винсент сейчас побитый и грустно пьёт воду, а во-вторых — Винсент прогоняет Скотта. Даже будучи в таком жалком состоянии он смеет отказываться от помощи и слать Коутона подальше — какая наглость! Второе чувство побеждает, и Скотт презрительно фыркает.
— Вот и сиди тут один.
— Что ты опять начинаешь? — Винсент недовольно посмотрел на Скотта.
— К такому наглецу, как ты, даже уборщица не зайдёт. Будешь скучать тут один сидеть, пока мы не уедем домой.
Винсент чувствует, что Скотт снова заводит его — прямо как тогда в переговорной, поэтому молчит, хотя очень хочется вскочить сейчас и пнуть Коутона под зад, раз он сам не уходит. Бишоп умный и больше не поведётся на такое, к тому же голова буквально раскалывается, и кричать сейчас, делать какие-то резкие движения — прямой путь в могилу.
— Как скажешь, — согласно кивает он в итоге. — А теперь — иди. Я хочу поспать.
Скотт набирает в лёгкие побольше воздуха и медленно выдыхает, мысленно считая до десяти, хотя до десяти тут считать бесполезно — как минимум нужно до ста, потому что у Коутона проблемы с нервами и агрессией в последнее время — вот это ложью не будет. Он вспоминает слова Виктора, когда тот говорил, что надо бы извиниться и помочь, но у Скотта извинения застревают глубоко в горле и царапают. Его внутренняя Гордыня душит его своими тонкими, длинными, прямо как у самого Скотта, пальцами, и велит не просить прощения, а развернуться и уйти, нарочито громко хлопнув дверью. В то же время остатки здравого рассудка пытаются достучаться до Скотта и вдолбить в его голову, что Винсент просто обижен на него, а на деле пацану действительно нужна помощь — в обморок ведь свалится, если попытается банально приготовить поесть.
— Я не уйду, даже если ты будешь угрожать мне, — проговаривает Скотт, едва стискивая зубы — настолько сложно ему даются эти слова. — Говоря на твоём языке: ты разобьёшь рожу о косяк и попадёшь мимо унитаза.
Винсент даже прыснул от таких слов, потому что слышать их от Скотта было непривычно, к тому же ему стало заметно неловко от них.
— Мне не настолько плохо, я ведь не ослеп, — продолжает настаивать Бишоп, подавляя зевание.
— Даже врач сказал, что это опасно.
— Жизнь вообще полна рисков, знаешь. Тебе заняться больше нечем? — он лениво стаскивает с себя ту уродскую оверсайзную футболку, в которой ходит на разные встречи и мероприятия с того момента, как купил её, заставляя Скотта засмущаться и отвернуться, а потом надевает домашнее худи. — Возвращайся в свой номер, посмотри фильм, книгу почитай, подрочи, в конце концов.
— Один день я как-нибудь обойдусь без утех, — брякает Скотт, поздно понимая: он только что будто признался, что удовлетворяет себя каждый день, хотя это абсолютная ложь.
Винсент смотрит на него несколько долгих секунд, медленно моргая, как рептилия. Вздыхает, взбивает себе подушку и с кайфом укладывает на неё голову.
— В холодильнике есть еда, но ты вряд ли такое ешь, — предупреждает он. — Закажи себе чего-нибудь, если хочешь, — приобнимает себя руками, будто ему холодно даже в тёплом худи, и Скотт, вздыхая, подходит и накрывает пледом, заставляя вздрогнуть. — Спасибо.
Винсент выглядит таким вымотанным, что кажется, будто у него действительно нет сил даже на то, чтобы встать с кровати. Впрочем, оно и не удивительно: за сутки его успели поцеловать, отвергнуть и побить, такое расписание никому не пожелаешь.
В холодильнике обнаруживается всякая ерунда из Макдональдса и сода, а ещё шоколадки. Много шоколадок.
— Винсент, — грозно обращается к Бишопу Скотт. — Как ты это ешь?
— А как ты живёшь с постоянным недовольством? — отвечает из комнаты Винсент как можно громче, и по его тону Скотт понимает, что он довольно ухмыляется.
— Давай хотя бы пиццу закажем? Тут скоро плесенью всё покроется, — Коутон с отвращением кончиками пальцев вытаскивает обмягший ломтик картошки Фри и выкидывает.
— Спасибо, но я не хочу, — Скотт уже раскрывает рот, чтобы обсыпать Винсента аргументами, но тот продолжает. — И даже не заставляй меня. Я не маленький ребёнок и знаю, когда мне есть. Закажи себе своего «Цезаря», если хочешь.
Скотт тяжело вздыхает, выкидывает всю еду из холодильника, оставляя только плитки молочного, и решает сходить в магазин за продуктами, чтоб не оставлять Винсента без еды. Последний вдруг скидывает с себя плед и плетётся в сторону ванны, и Скотт с возгласом «Э-э-э, ты куда» подбегает к нему и ловко хватает под локоть.
— Я хочу в ванну, — упрямо говорит Винсент. — С пеной и солью.
— Сомневаюсь, что тут есть пена, — Скотт хмыкнул. — Иди и отдыхай. Тебе бы поспать: выглядишь отвратительно.
— Благодарю.
— Как ты собрался мыться? Ты можешь поскользнуться, упасть и разбить голову, — продолжает Коутон, крепче сжимая локоть Винсента.
— Ты переживаешь? — бросает Бишоп раздражённо, тяжело вздохнув. — Сядешь около ванны на стул и будешь следить за мной.
— С ума сошёл?
— Я не буду заставлять пялиться, — Винсент закатывает глаза и передразнивает Скотта. — Ты же всё равно всё видел, в чём тогда вообще проблема? Хочешь, тоже разденься, чтобы тебе комфортнее стало.
— И как мне это поможет? — сухо уточняет Скотт.
— Никак, — прозвучало более резко, чем ожидалось, отчего Винсент прикусил язык. — Я приму ванну, не душ. Ванна, в конце концов, просто огромный тазик с водой, что может произойти?
— Ты расслабишься, уснёшь и захлебнёшься.
Скотт всегда был диким параноиком. Когда ему было около двадцати пяти лет и в пиццерии он работал обычным менеджером, то увидел, как подростки не давали детям помладше поиграть в игровые автоматы, и со злости вытащил вилку из розетки, а потом прогнал старших говнюков. Сначала он гордился собой, а через секунду загнался: он только что лишил детей игр, накричал на них, самоутвердился за их счёт, а ведь им не больше пятнадцати, в то время как он уже взрослый дядька. Он так паниковал из-за этого и винил себя, что на работе у него разболелась голова, и Виктор отправил его домой отдыхать, посчитав, что Скотт просто переутомился. Знаете, что произошло потом? Коутон и за это начал себя ругать: До конца рабочего дня осталось два часа, а я уже дома, какой ужас. Босс подумал, что мне не здоровится, и начал переживать за меня,
а ведь я в порядке. Я ужасный менеджер и человек.
Однажды вскрылось, что у Винсента аллергия на перья: к ним в дом залетела непонятная птица, и Винсент поймал её и начал тискать, а потом вдруг расчихался и зачесался весь. Скотта тогда дома не было, зато, когда он пришёл, то увидел на руках Бишопа сыпь и первым делом поинтересовался, не болел ли он ветрянкой. Как оказалось — нет, и Коутон так испугался, что вызвал «Скорую», совсем не слушая Винсента, который убеждал: «Это просто аллергия, Скотт, угомонись». Приехавшие врачи скептично осмотрели «ветрянку», пробормотали, что это действительно аллергия, и уехали, а у Коутона тогда от волнения поднялось давление — оказывать помощь пришлось ему, а не Винсенту, который уже в кровь расчесал кожу на руках.
Винсент смотрит на Скотта и думает: сказать ему о том, что он вот уже как пару месяцев принимает ванну, и ни разу не захлебнулся, либо промолчать — как бы соглашаясь с ним. Но соглашаться Винсент не хочет, как и язвить, поэтому тщательно обдумывает, что говорить, при этом старательно игнорируя головную боль — она будто от всех раздумий становилась сильнее.
— Я буду сидеть в воде, а ты — по ту сторону ванной. И стучи хоть каждые две минуты, раз так переживаешь. Договорились? — Винсент ободряюще улыбнулся.
Скотт кивает в ответ, но всё равно отправляет Винсента в спальню — воду наберёт для него сам. Пока он поворачивает вентили, а потом ищет в шкафчиках пену — вдруг найдёт — в голове мелькают ужасающие картинки, где Винсент засыпает в ванне и опускается под воду. На самом деле так уже однажды случалось: Бишоп действительно уснул, а потом испуганно подскочил, когда вода дошла до носа. Ещё она была слишком горячей, даже Винсент такую температуру не выдерживает, хотя он тот ещё любитель кипятка, и из-за этого у него подскочило давление — закружилась голова, потемнело в глазах и прочее. Этим, наверное, можно объяснить волнение Скотта — оно в этот раз действительно не лишнее, как было с «ветрянкой».
Когда он возвращается в спальню, то видит, как Винсент с потерянным видом сидит около своей сумки с вещами. Скотт, конечно, подозревал, что у Бишопа возникало желание выпрыгнуть в окно — лишь бы его не видеть, — но не думал, что тот вдруг захочет свалить прямо сейчас, в момент, когда ему набрали ванну.
— Что с тобой? — встревоженно спрашивает Скотт, теряя всю свою хладнокровность.
— Я не могу найти пижаму, — отвечает Винсент так расстроенно, что улыбка сама натягивается на лицо Скотта.
— В шкафу смотрел? — спрашивает он, подходя к шкафу с одеждой.
— Смотрел.
Скотт аккуратно берёт вещи по очереди, складывает их нормально, а не как Винсент — запихнул и быстро закрыл, пока не вывалилось, — и кладёт на свободные полки, попутно рассматривая среди других пижаму.
— Это та с летучими мышами? — уточняет Коутон, когда в самом углу замечает знакомую серую ткань. Удивительно, что он до сих пор помнит, как выглядит одежда Винсента. — Странно, что ты вообще спишь в пижаме.
— Да мне и не западло просто в трусах поспать, честно, — хмыкнул Винсент. — Просто для тебя это ведь так интимно теперь — видеть меня в неподобающем виде. Я не намерен смущать тебя.
Уже собираясь вытащить нужный комплект одежды, Скотт зависает на несколько секунд и задумывается над этими словами. Ему кажется, что до этого момента он никогда не замечал, насколько Винсент всё-таки заботливый и понимающий, даже в отношениях он не думал про это. И он чувствует, как внутри начинает кипеть всё, а брови сами сводятся домиком от нахлынувших эмоций.
— Вот она, — слишком резко говорит Скотт, когда наконец достаёт пижаму — большую для Винсента футболку и шорты по колено, и это всё покрыто маленькими летучими мышами.
Винсент, который не в курсе, почему на самом деле голос Скотта так резко дрогнул, чувствует себя виноватым: сам ведь скомкал всю одежду, а теперь ноет, что найти ничего не может, и Скотту снова пришлось делать всё за него. Он уныло кивает, берёт вещи и наконец идёт в ванную, надеясь, что вода не успела остыть.
Как они и договорились: Скотт сидит по ту сторону комнаты на стуле, а Винсент — в ванной, думая о том, что ему тут не хватает резиновых уток. Таких ему однажды по приколу подарил Майк, и они теперь дружно втиснуты в полку с шампунями, гелями и прочими прелестями, а Винсент иногда устраивает для них всемирное купание.
Иногда из ванной доносился какой-то грохот, из-за чего Коутон несколько раз подскакивал к двери и уточнял, всё ли в порядке, а Винсент убеждал, мол, да, всё прекрасно. Так происходило несколько раз, и по тону голоса можно было понять, что Бишоп уже раздражался от одного и того же вопроса. Скотт думает, что Винсент падает, а на деле тот просто неуклюжий, и шампуни из его рук всегда вываливаются, либо он просто задевает их стоящих на бортике ванны.
Скотт, сидя на стуле, в какой-то момент чувствует, как накатывает усталость. Веки становились всё тяжелее и тело само по себе расслаблялось, отчего голова запрокидывалась назад или резко опускалась вниз. В спине больно покалывало — хотелось лечь. Но нужно было дождаться, пока Винсент выйдет из ванны, потом таки сходить в магазин за продуктами, а после неплохо было бы вернуться в свой номер, чтобы не уснуть в этом.
Уснуть...
Винсент говорил, что не будет спать при Коутоне в трусах, но ведь он вообще не будет спать с ним. Или он думает иначе? Когда в голове промелькнула мысль об этом, Скотт резко вскинул голову вверх и нахмурился, смотря на дверь, за которой сидел Бишоп и бултыхался в воде.
— Нет, — тихо, самому себе брякнул Скотт, встал со стула, схватил его, утащил на кухню и уже хотел направиться к выходу из номера, но, развернувшись на пятках в его сторону, остался стоять на кухне.
Хотелось уйти: пройти жалкие несколько шагов до двери, взять под руки пальто и вернуться наконец в свой номер, лечь на кровать и побыстрее уснуть, потому что этот день слишком долго не заканчивается.
Винсент и сам разберётся, он уже взрослый. Даже если уснёт в воде, то просто вынырнет, так ведь уже случалось. Если действительно захочет поесть, то не поленится зайти в магазин, а в отеле — приготовить что-нибудь.
Скотт злится и едва сдерживается, чтобы не ударить по столешнице. Он хочет уйти, но номер Винсента не пускал его, словно тут было что-то мифическое, и оно сдерживало Коутона. Он смотрит на треклятый пустой холодильник, который двадцать минут назад собирался наполнить едой; смотрит в сторону ванной, в дверь которой должен стучать каждые пять минут, потому что, несмотря на все убеждения в стиле «Он самостоятельный человек, и ему не нужна гиперопека», боится, что Винсент уснёт и захлебнётся, или отравится шампунем. Винсент не пьёт шампуни, он не конченый извращенец, но Скотт доходит даже до таких мыслей и, почти рыча на самого себя, грозно топает к двери, стучит и говорит, слегка превысив голос, чтобы Бишоп его услышал:
— Я иду в магазин, что тебе купить?
А за дверью так тихо, что Коутон от ужаса раскрывает рот, но не успевает что-нибудь сказать и войти в комнату, как Винсент наконец отвечает:
— Ничего, — Скотту думает, что Бишоп ошеломлён, и это кажется ему странным, но тем не менее он вздыхает с облегчением: Винсент в порядке.
— Йогурт, а?
— С шоколадными шариками, — смущается Винсент, чувствуя себя ребёнком, который протягивает маме игрушку в надежде, что ему купят её.
С шоколадными шариками, про себя повторяет Скотт, вздыхая, наконец проходит к двери, надевает пальто и тихо уходит.
***
Пока Винсент, уже помытый и в пижаме, сидит в спальне с ноутбуком на коленях и кружкой чая в руках, Скотт готовит нормальную еду. Ничего страшного не произойдёт, если он задержится в номере Бишопа ещё на час — Коутон сам так решил, потому сейчас, находясь у него на кухне, возился с картошкой: она никак не хотела поддаваться навстречу ножу, которым Скотт, вообще-то, не умел чистить овощи, а делал это с помощью овощечистки. Тем не менее он очень старался, а потому справился с противным картофелем минут за семь. Маленькая стрелка часов указывала на двенадцать, а большая — на четыре. Скотт боролся с сонливостью, а ещё проклинал лук, потому что из-за него слезились глаза. Идея пожарить курицу с картошкой в духовке в пол первого ночи была не самой хорошей, но останавливаться не было никакого смысла, так что Коутон старался побыстрее закончить и уйти. — Блять! — доносится из спальни, и Скотт, в спешке вымыв руки, быстрым шагом идёт в её сторону. — Что случилось? — напряжённо уточняет Коутон. Винсент в этот момент очень старательно втаптывал носками какое-то пятно в ковёр, будто не понимал, что оно не ототрётся, а наоборот. — Ничего, я просто чай разлил! — злится он, снимая мокрые носки и устало садясь обратно на кровать. — Ты уникальный человек, — говорит Скотт, так и стоя у двери. — Поражаюсь твоей фантастической ловкости. Слушай, ты не думал купить себе чашку-непроливайку, из которых маленькие дети пьют? Винсент тоже хочет съязвить что-нибудь, но вместо этого начинает смеяться — потому что у него уже есть такая чашка, только специальная, для взрослых. Её на день рождения подарил Виктор после того, как Винсент залил чаем его рабочий ноутбук. — С твоего позволения, я иду к себе, — говорит Скотт таким тоном, будто не договаривает «а то ты уже с ума сходишь». — Там курица с картошкой запекаются, заведи себе будильник, чтобы он через час прозвенел, и выключи духовку. С этим ведь справишься? — Ты не останешься? Винсент заметно меркнет, а искры в его глазах угасают. Он понимающе улыбается, смотря на Скотта снизу вверх, и уже хочет поблагодарить его за помощь и пожелать удачи, но тот вдруг приближается к нему — не слишком близко, но достаточно для того, чтобы суметь рассмотреть его глаза. Скотт замирает, пытается понять, что он видит во взгляде Винсента, но его настроение и чувства уловить так и не может. Он и сам никогда не пытался как-то раскрыться, но Винсент — это прям закрытая книга тайн, разгадать которые никому не под силу. Он вообще-то весёлый человек и много рассказывает, но Скотт понимает, что именно из своей жизни он ничем не делится. Коутон понятия не имеет, какие эмоции испытывает Винсент, в каком состоянии находится его физическое и психическое здоровье. Винсент не говорил об этом, а Скотт и не спрашивал. Всё неуловимо меняется: комната та же, свет такой же, пятно на ковре по-прежнему мокрое — но атмосфера иная. Винсент аккуратно встаёт с кровати и приближается к Скотту ещё немного — медленно и неуверенно. Волосы у Коутона растрёпанные, глаза уставшие, но усталость в них — будто напускная, потому что за ней Винсент точно видит что-то ещё. И пока он пытается это разглядеть, то ненароком приближается ещё на сантиметр. — Ты знаешь, что такое хорэнаосу? — спрашивает Скотт отчего-то хриплым голосом. — Язык сломаешь. Что-то на японском? — голос у Винсента не дрожит, зато ладони сильно потеют и лицо начинает пылать. — Да, мне про этот глагол один знакомый рассказал. Переводится как «перевлюбиться». — В смысле — перегореть? — Нет, это означает чувство, которое мы испытываем, когда любимый, но привычный партнёр вдруг совершает поступок, раскрывающий его личность с новой прекрасной стороны. Винсент чувствует себя так, будто его ударило током, и одновременно накачали наркотиками и бросили в бассейн с котятами — Скотт вызывает в нём бурю эмоций, от которой хочется кричать. Бишоп не понимает, как на это реагировать, что нужно сказать и нужно ли вообще говорить, но Коутон выдерживает паузу достаточно долго, поэтому таки хрипло уточняет: — Если я тебя поцелую, какова вероятность получить по морде снова? — Восемьдесят пять процентов, — хмыкает Скотт, опаляя губы Винсента дыханием. — Я рискну, — выдыхает Винсент и целует. Он прижимается к его губам осторожно, готовый в любой момент отстраниться, но Скотт несмело прихватывает чужую нижнюю губу своими, будто не уверен, что делает. Винсент улыбается сквозь поцелуй и кончиком языка касается его губ, пока Скотт сам не приоткрывает рот. Они не обнимаются и даже не держатся за руки — оба стоят, соприкасаясь лишь губами и языками. Скотт целуется неуверенно, будто пытается делать всё интуитивно, но волнуется и чересчур старается. Винсент отвечает ему тягуче и плавно, мягко лаская его рот языком, как бы показывая: в поцелуях от тебя никто не ждёт профессионализма, тут важны чувства. Винсенту очень хочется проникнуть руками под одежду Скотта, провести ладонью по спине и прижаться к нему, но всё, что он позволяет себе — несмело коснуться костяшек Коутона, а потом расслабиться, потому что тот, почувствовав чужие пальцы, сам сплёл их руки в замок. Первым тем не менее отстраняется сам Скотт. Он мягко уходит от мимолётных прикосновений, забирая свою руку, на которой фантомно ощущалось тепло ладони Винсента, и отходит назад, упирается бедром в острый угол тумбы и морщится. — Куда ты снова убегаешь? — Я устал, поэтому давай представим, что я снова прочитал тебе пылкую лекцию, в которой обязательно было «Что ты себе позволяешь» и «За кого ты меня принимаешь», — полу-шёпотом отвечает Скотт и отводит взгляд. — Это звучит как отговорка, — вздыхает Бишоп. — Но давай представим, что я сказал: «Я такой нахал» и «Мне так жаль», хотя на самом деле мне не жаль, — вяло улыбается он. — Мне нравится с тобой целоваться, глупо об этом сожалеть. — Бессмысленно надеяться на твоё благоразумие. Не будь Винсент благоразумным, то потащил бы сейчас Скотта в кровать, по ходу раздевая. Но он понимает, что сегодня был сложный день, они оба устали, а ещё явно находятся сейчас не в том положении, в котором было бы приемлемо потрахаться, — так что он более чем благоразумен. — Что ты чувствуешь? Бишоп понимает: в прошлые разы, когда он пытался выяснить, что между ним и Скоттом происходит, это ему ничего не дало. Возможно, надо поинтересоваться, что у самого Коутона творится внутри. — Не то, о чём ты думаешь или на что надеешься, — бросает Скотт. — Ты обманываешь самого себя. — Да что ты? Думаешь, я недостаточно взрослый человек, чтобы точно понимать свои чувства и принимать действительно верные решения? Стоит Скотту повысить голос — и Винсент выглядит напуганным. Печальным. Потерянным. У него снова начинает болеть голова, а внутри всё как-то неприятно колеблется. Он вздыхает, натягивая на лицо маску безразличия, и садится на кровать. — Игнорировать меня вздумал? — возмущается Коутон и уже хочет подойти к нему, но даже шага не успевает сделать. — Уходи, Скотт.
