Мне так не хватает твоей красоты
1 марта 2022 г., 14:57
Утро у Винсента проходит сумбурно: пока он, ещё угрюмый ото сна лениво ел тосты, к нему неожиданно ворвался Скотт, причём буквально. Он резко открыл дверь и грозно прошёл в спальню Бишопа, а тот в свою очередь замер с ломтиком хлеба в руке. Не то чтобы Винсент был прям удивлён — он начинал привыкать к каким-то приколам от Скотта, хотя и не ожидал его с утра в гости.
— Эм... Привет? — всё ещё немного хриплым голосом сказал Винсент, когда Скотт пришёл к нему на кухню.
— Я знаю, что ты меня вчера выгнал, и скорее всего видеть меня не желаешь, но я принёс тебе обогреватель, чтобы ты за оставшиеся два дня в этом отеле не окоченел, — тараторит Коутон и жестикулирует руками.
Винсент молча оглядывает его каким-то странным печальным взглядом. У Скотта уложены волосы, на нём его пальто, а под ним чёрная водолазка, и он в общем-то выглядит идеально, но под его глазами такие глубокие мешки, что сомнений не было: Коутон не спал. Тем не менее вместо своих выводов Винсент лишь благодарит его и предлагает выпить чай, не просто так ведь отпускать его.
После чая (Скотт таки согласился на него) они идут на прогулку, потому что «удары головой не повод отказаться от свежего воздуха», и Винсент в принципе поддерживает такую позицию Скотта, но его определённо не радует перетаптываться по льду в минус пятнадцать градусов, как пингвин. Скотт в своём тонком пальто будто совсем не мёрзнет, чувствует себя прекрасно и даже не падает на льду — лишь пару раз почти врезается в столб, и то по вине Винсента, потому что держит его за ладонь, а тот, как раз таки падая, тянет за собой.
Поначалу они молчали, но давящая тишина не давала покоя и не позволяла расслабиться, так что им в какой-то мере именно пришлось разговориться. Они обсуждали всё вокруг: здания, странные названия улиц, какие магазины поблизости, а Винсент ещё и одежду, которая была на прохожих. Скотт шипел на него и говорил, что неприлично обсуждать людей, а Винсент спорил — он ведь тихо, а если нет, то вряд ли «серый пуховик и длиннющий шарф» могли как-то обидеть.
Свежий воздух бодрит, и это к месту, потому что ночью Винсент не спал: он пытался уснуть, отчаянно жмурил глаза, которые так и хотели открыться, а всё потому что голова была забита Скоттом. Винсент его не понимает и, наверное, даже уже не хочет понимать — он просто устал от выходок Коутона. Бишоп даже не тянется к нему больше, но тот наоборот — к нему, как к магниту.
Он пытался поговорить с ним про это ещё дома, но Скотт снова скукожился в ком, будто ёж — Винсенту даже показалось, что из его спины сейчас вылезут иголки, — и прирезал весь разговор фразой «Нет, мы не будем ничего обсуждать, спасибо за понимание» — хотя Винсент снова не понимает. Тем не менее сейчас он очень пытается наслаждаться прогулкой, потому что Скотт, вроде, спокоен и улыбается иногда, даже шутит. Винсент думает, что Коутон именно так пытается загладить все острые углы в их общении и наконец стать действительно друзьями, поэтому не говорит лишнего.
Напоследок они решают прогуляться по парку, и там на одной из дорожек Винсент замечает нарисованные «классики» и начинает прыгать по ним — но поскальзывается и подворачивает ногу. Это не мешает ему с тем же желанием попрыгать на второй ноге, но домой он возвращается, прихрамывая, а ещё под возгласы Скотта о том, что он мог упасть и удариться головой. Однако ни хромота, ни Скотт не останавливают Винсента зайти в пекарню за булочками — Коутон занудно осуждает, а после просит взять ему поповеры с яблоками.
После прогулки они обедают, потом Винсент пьёт чай, а Скотт убирается в его спальне, будто по привычке: раньше, когда они были вместе и жили в одной квартире, он постоянно убирал вещи Винсента так, как ему хотелось. Самого Винсента это никогда не волновало — ему было не принципиально, где и что лежит, но сейчас, смотря на Коутона, становилось тревожно.
Чудом Винсент не проливает чай на себя, зато умудряется уронить откушенный синнабон на диван — глазурь с него осыпается на тканевую обивку.
— Бля-я-а-а, — стонет он.
— Что такое? — не отрываясь от одежды в шкафу, спрашивает Скотт. — Снова пролил что-то?
— Нет, я уронил булку.
Коутон тяжело вздыхает, а Бишоп строит грустную мордаху, на которую всё равно никто не смотрит, и аккуратно стряхивает крошки на ладонь — часть наверняка посыпалась на пол, но пылесосить тут Винсент точно не собирается. Стыдно, конечно, но ничего не поделаешь.
— Я уверен, что о большинстве твоих казусов я просто не в курсе, — Скотт наконец садится рядом с ним, а не ходит по номеру в поисках бардака. — Очень интересно узнать, что ты творишь, пока меня нет рядом.
— Ты говоришь так, словно не жил со мной три года, — злобно рявкает Винсент и прикусывает язык, когда Скотт после его слов хмурится.
Не касаться этой темы оказалось куда сложнее, чем предполагал Винсент. Он искренне пытается не наступать на мины и аккуратно подбирать слова, но из-за чувств мозг порой отключается на несколько секунд, и контроль на себя полностью берёт слегка истерзанное сердце Бишопа. Сейчас он пытается найти какую-нибудь другую тему для разговора, но Скотт неожиданно заводит её сам:
— Возможно, ты не помнишь, но в заповеднике ты говорил о своём отношении к экологии. Не расскажешь?
— О! — оживляется Винсент. — Но я в этом почти не разбираюсь, на самом деле, это так — чисто моё мнение. Боюсь, что ты меня за него осудишь.
— Ничего не обещаю.
— Очень успокаивает... В общем, когда я был с Долл, это моя бывшая девушка, меня прям бесили все её загоны насчёт пакетов, трубочек и прочего. Но постепенно до меня начинало доходить, что в этом нет ничего плохого. Однако я считаю, что такое нельзя навязывать, нельзя говорить «Если ты ешь „Баунти“, то ты мразь, потому что упаковка разлагается миллиарды лет, а ты хуила, которая не думает об этом, руки бы тебе оторвать».
— Ты считаешь, что дело в словах?
— Нет, в давлении. Думаю, достаточно сказать, что упаковка будет разлагаться хер пойми сколько, а человек уже сам решит: по силу ему с этим что-то сделать или нет.
— Разве это так сложно — не покупать «Баунти»? Думаю, если бы все люди отказались от покупки про причине упаковки, производителю пришлось бы делать другую, биоразлагаемую.
— В идеале это было бы охуенно, конечно, вот только невозможно заставить всех людей так делать. Представь, блин, обычную женщину, которая работает десять часов, приходит уставшая домой, готовит ужин на всю семью, возможно, убирается в этот же день, а потом долбит с детьми математику. «Баунти» для неё, возможно, единственная радость в жизни.
— Но можно же найти другую радость.
— Можно, но у неё нет сил, чтобы искать. Когда я и учился, и работал, у меня не было сил на то, чтобы, извини, в туалет сходить. А когда появлялись, я как-то не задумывался, сколько воды трачу для смыва и какое количество бумаги использую.
— Возможно, ты прав, — Скотт задумывается. — Но тогда получается, что заботиться об экологии могут только счастливые, свободные люди. Много ты знаешь таких?
— Нет, я клонил к тому, что всё должно быть в меру и по силам. Помнится, ты хранил овощи в многоразовых мешочках, это здорово, но еду при этом привозят в пластиковых контейнерах. И, — Винсент обводит глазами комнату, но не может ни за что зацепиться взглядом по ряду причин: это не их дом, чтобы найти знакомые вещи; это не номер Скотта, чтобы можно было прицепиться именно к его вещам; в комнате в принципе скудная обстановка. — И вообще, ты не живёшь в шалаше, не пьёшь дождевую воду и не ходишь в кусты. Просто живёшь так, как тебе комфортно, делаешь то, что тебе по силам, и этого достаточно.
— Я согласен, что делаю недостаточно, и это показывает меня с плохой стороны: я эгоист и гедонист. Это нельзя поощрять.
Винсент громко клацает челюстью с заявления Скотта: уж кого нельзя назвать гедонистом, так это именно Коутона — он ведь постоянно себе что-то запрещает.
— Скотт, — вздыхает он. — Лучше хвалить себя за то, что делаешь, чем ненавидеть и ругать за то, чего не делаешь. По жизни легче станет.
— Пока что я занимаюсь тем, что ругаю себя за всё, что делаю, — грустно улыбается Скотт, и что-то подсказывает, что это он про вчерашний поцелуй — точнее про вчерашние два поцелуя. — Я зря это сказал, прости.
— Давай поговорим.
— О чём?
— О нас.
— Нет никаких нас, — цокает Коутон. — Если я позволю поцеловать себя, ты отстанешь?
Винсент внутри очень возмущается, ему так и хочется сказать «Нет, не этого я хочу от тебя», но он понимает, что одно неаккуратное слово — и Скотт снова начнёт истерить, а ведь они только-только начали нормально общаться. Ладно, просто общаться.
— Мне пиздец хочется целовать тебя двадцать часов подряд, но я тебе не какая-то собака, которую можно палкой отвлечь. И вообще, если хочешь целоваться, то говори об этом прямо, — вредничает Бишоп подобно Скотту, даже скрестив руки на груди в его манере.
— Нет ни малейшего желания лезть к тебе в рот.
Винсент смотрит на него взглядом, выражающим всю мощь саркастичного «Да-да, я поверил тебе», но вот Скотт на него не смотрит больше, а упорно пялится в пол, так что никакая мощь на него не действует, и это слегка расстраивает Винсента. Он грустно доедает давно остывший синнабон, убирает за собой кружку и, возвращаясь, вдруг предлагает вместо дальнейших расспросов:
— Давай посмотрим фильм? — но Винсент осекается, когда Скотт вздыхает и отводит взгляд. — Хотя, нет, тупая идея. Прости.
— Что? Нет, с чего ты взял? У меня есть свободное время, так что давай, — тут же ободряет его Коутон и старается улыбнуться нормально.
Винсент ещё с секунду думает, потом медленно сползает с дивана и берёт с тумбы ноутбук. Помнится, где-то на рабочем столе был вордовский документ со списком фильмов и сериалов, которые ему очень понравились, а так как настроения искать что-то новое совершенно не было, Бишоп заходит именно в этот документ.
— Ужасы? Детектив? Комедия? — уточняет он и одновременно пробегается взглядом по названиям.
— На твоё усмотрение. Мне всё равно, если честно, — с каким-то безразличием отвечает Скотт, и Винсент смотрит на него так, словно он сейчас предложил мыться живыми ежами. — Я просто знаю, что если я выберу что-то, и тебе не понравится, то ты уснёшь.
— Справедливо, — Бишоп пожимает плечами. — Что насчёт «Формула любви для узников брака»?
— О нет! — Скотт прям вскакивает, но ударяется коленкой о журнальный столик и скулит. — Давай не это, прошу.
— Это почему? — Винсент поднимает бровь и смотрит на Коутона так, будто теперь он предлагает мыться мёртвыми ежами — ещё лучше.
— Потому что мы это уже смотрели, — оправдывается Скотт, но для Бишопа это не причина вовсе, поэтому он смотрит в упор и ждёт другую. Скотт тяжело вздыхает. — Там про отношения, про то, как... Как люди снова любят.
Он буквально выдавливает из себя эти слова, Винсент почти физически чувствует, как ему некомфортно, поэтому не уговаривает больше, а ищет что-нибудь другое.
У Винсента внутри органы все заколебались от слов Скотта, потому что он словно медленно снимает с себя свою скорлупу, хоть как-то раскрываясь. Под скорлупой у Скотта целый «Киндер Сюрприз», а «Киндеры» в Америке запрещены, кстати. Не значит ли это, что Коутон для Винсента действительно запретный плод?
— Винсент, ты слышишь меня? — доносится у самого уха. — Если сильно хочешь, то давай посмотрим Формулу, ладно.
Скотт выглядит не слишком довольным. Винсент уже хочет раскрыть рот, чтобы начать возмущаться и уговаривать включать что-нибудь другое — он даже поглядывает на какой-то ужастик. Но Скотт стоит на своём, как скала, поэтому Бишоп всё-таки загружает треклятую комедию с примесью романтики. Кто бы сомневался, что в первую очередь Винсент предложит фильм со своим любимым жанром.
Но фильм Бишоп всё равно не включает — он лишь долго смотрит на Скотта озадаченным взглядом, будто не понимает совсем, что происходит сейчас и как действовать.
Скотт не бессердечный, поэтому не выдерживает этого взгляда и нервно уточняет:
— Что теперь?
— Я не могу делать вид, что всё хорошо. Я не могу игнорировать то, что происходит, у меня нет таких крутых качеств в отличие от тебя, — Винсент от отчаяния почти скулит. — Ты меня так бесишь, Коутон, скрывать не буду.
— Винс.
— Нет, я не договорил. Ещё я не буду скрывать того, что ты мне до сих пор ужасно нравишься — тупо скрывать это.
Винсент неожиданно вспоминает все советы Виктора и наконец решает ими воспользоваться — не то что Скотт.
— Ты ужасно красивый, и ты прав: это один из тех факторов, из-за которых я так притягиваюсь к тебе, но он далеко не единственный, он даже не один из самых главных, понимаешь?
— Уж прости, что я иного мнения, — Скотт усмехается, скорее горько, чем насмешливо. — Ты сам сказал недавно: я знаю тебя много лет, и уж кому, как не мне, быть в курсе, какая у тебя там манера общения. Мне кажется, у тебя всегда была привычка всё сексуализировать.
— Ты совсем, что ли? — выпаливает Винсент прежде, чем успевает подумать. Впрочем, для него это давняя практика. — Ты думаешь, что я сейчас здесь с тобой спокойно разговариваю только потому, что трахнуться хочу? Откуда вообще такие мысли?
— Нет, ещё из чувства вины, потому что оно всегда с тобой, — давит на больное Скотт и натягивает на свои ноги плед. — А что мне ещё думать? Ты же мне ничего не рассказываешь, разве что предлагаешь поговорить «о нас», но кто вообще эти «о нас»? Я не знаю таких.
— Всё это — просто твои отговорки! Ты сам следишь за мной, но не хочешь решать довольно серьёзную проблему. Это ты ведёшь себя как ребёнок — не я. Если ты обижен на меня, то скажи, почему.
— Мне не за что на тебя обижаться.
— Ты даже не сказал, почему мы расстались.
— Наверное, потому, что для меня жить три года вместе и ни разу не попробовать сделать шаг вперёд — полное отсутствие ответственности и гарантии на действительно счастливые отношения, — отрезает Скотт — порой он сжимает челюсть так сильно, что кажется, будто зубы вот-вот растрескаются.
Винсенту в очередной раз приходится сделать несколько глубоких вдохов-выдохов и хорошо подумать, прежде чем отвечать и не грубить при этом, но получается так себе.
— Ты гонишь, — он от охуевания напрочь откидывает мысли о какой-то там вежливости и чувствах Скотта, если таковые у него вообще имеются. — Ты же не всерьёз, Скотт.
— Теперь я тоже так думаю, — кривит губы тот.
— То есть ты на протяжении какого-то времени думаешь о браке, считаешь, что уже пора бы, потому что наши отношения, по-твоему, не являются крепкими без этого, но сам при этом молчишь и не намекаешь даже? И не смей сейчас говорить, что я намёков не понимал просто, я спец в них.
— А почему я всегда должен делать первые шаги? Помнится, о том, что мы официально встречаемся, заявил именно я.
— Ты сейчас ставишь себя в роль девушки, которая считает, что именно парни должны делать первые шаги, а это противоречие самому себе — сам ведь сказал, что в наших отношениях нет никаких «кто выполняет роль пассии».
— Ты, вроде, нормально поговорить хотел. Что ещё за половую дискуссию ты тут устроил?
— Я не виноват, что ты любитель переводить темы, Коутон.
— Хватит называть меня по фамилии.
— Злишься, потому что я не ношу её?
Скотт наконец замолкает, и Винсент слышит, как он скрипит зубами. Глаза однако он не отводит, а смотрит в упор — ощущение, что из них сейчас выстрелят лазеры и проделают во лбу Винсента две дырки.
— Смысл брака в том, чтобы сразу показать человеку свои серьёзные намерения, а со всеми этими «встречаться» это всё равно что в проруби барахтаться, как рыба.
— Какая хуйня, — в сердцах возражает Винсент. — С браком всё равно никаких гарантий, если уж моё мнение тебя не устраивает и ничего не доказывает тебе, то посмотри хотя бы на статистику разводов! Да что вообще меняет беспонтовый штамп в паспорте?
— Раз он ничего не меняет, то почему ты его так боишься?
Винсент сдувается — не потому, что Скотт прав. Бишоп намеревался поставить все точки над «i», но снова что-то пошло не так, и они с Коутоном настолько повернули не туда, что теперь ему приходится доказывать, насколько скорый брак — безрассудное решение. Три года это ведь так мало, на самом деле, хотя возможно, Винсент действительно просто боялся штампа. Сейчас это тем не менее не имеет никакого значения — они не в отношениях больше.
— Скотт, — вздыхает Винсент. — Я понимаю, что тебя, возможно, воспитали так. У тебя вообще родители странные, ты сам это говорил, но ты ведь не глупый человек.
— Винсент, прекрати, я не хочу с тобой это обсуждать. У тебя своё мнение на этот счёт, и я, вроде как, не горю желанием его менять, так будь добр: сделай хотя бы вид, что моё ты тоже менять не собираешься.
— Тебе когда-нибудь делали предложение? — интересуется Винсент спустя пару минут, когда понимает, что немного успокоился.
— Да, бывало. Раньше чаще, на самом деле, хотя не так много, я бы сказал.
— Сколько?
— Может быть, пару раз в год.
От удивления Винсент чуть не присвистывает — не умеет просто. Но два раза в год — это же охуеть как много. Винсенту вот ни разу не делали, как и он.
— А ты делал кому-нибудь? — снова спрашивает Бишоп, про себя думая, что ответ очевиден: Скотт явно не тот, кто делает первый шаг, хотя очень хочет перемен.
— Делал, — сухо отвечает тот.
У Винсент челюсть готова познакомиться с полом. Он настолько удивлён, что не может ничего сказать уже три минуты — у них со Скоттом сейчас была прям игра какая-то: Скотт говорит факты о себе, а Винсент с каждым фактом всё больше охуевает.
— И она отказала?
— А ты видел на моём пальце кольцо или женщину в доме? Если да, то в таком случае мне уже даже очки не помогут.
— Может, ты просто развёлся с ней, — как бы предполагает Винсент и садится на диван к Скотту, но тут же отодвигается на другой край. — Почему ты такой?
— Было бы здорово, если бы ты научился чётко формулировать вопросы — тогда бы и я давал точные ответы.
— Я имею в виду, холодный, отстранённый, боишься сближаться с людьми. И не говори, что дело только в твоей манере общения и принципах. Тебе разбили сердце?
— Ты лезешь не в своё дело, — цокает Скотт. — Никто не разбивал мне сердце, сердце вообще разбить нельзя. А в своих чувствах виноват только сам человек: если они не взаимны, то возлюбленный не виноват.
— Но она же дала тебе какую-то надежду, раз ты решился на брак.
— Это было глобальное непонимание, и давай закроем эту тему раз и навсегда. Включи Формулу, пожалуйста.
Винсент, как крот под энергетиками, готов усердно копать, пока не врежется головой в камень. Ему хочется, чтобы Скотт наконец раскрылся, рассказал всё о той ситуации, поделился чувствами — но он понимает, что Коутон и так достаточно преодолел себя.
Бишоп снова сползает на пол за ноутбуком и вбивает в поисковик название фильма. В конце концов, романтическая комедия всё делает лучше, особенно перед Новым годом, а новогоднего настроения совсем нет.
***
У Винсента в жизни не было много свиданий, но основные правила совместного просмотра кино он знает. Надо сначала ненавязчиво и медленно приближаться к своему объекту страсти, пока не будешь с ним почти вплотную, а потом зевнуть и закинуть руку на спинку дивана за него. После, если он не станет похожим на готовую к атаке пантеру, можно и приобнять. А если он ещё и голову на плечо положит, то считай медведь в капкане, заяц в ловушке, птичка в клетке — зависит, в какого зверя ты влюбился. Винсент уже несколько раз демонстративно закидывал руку за Скотта, а тот то ли специально не реагировал, то ли в действительности не понимал намёков. И Бишоп, выскрёбывая внутри себя все остатки уверенности, глубоко вздыхает, наклоняется к уху Коутона и спрашивает: — Можно тебя приобнять? Скотт даже не вздрогнул, будто ожидал такого. — Ты пытаешься сделать вид, что мы вместе? — отвечает вопросом на вопрос, но это хотя бы не «Нет!», и на том спасибо. — Нет, я просто чувствую себя одиноко и надеюсь, что ты всё-таки передумаешь. — Не передумаю. Можешь обнять. Для Винсента эти ответы как всегда не слишком понятные, но он пользуется положением и приобнимает Скотта за плечи — тот неожиданно кладёт голову ему на плечо, и Бишоп чувствует какой-то разряд тока по всему телу, но внешне остаётся спокойным. В фильме женщина окончательно рассорилась со своим мужем, самостоятельно проплыла до острова, а её подруги, как самые верные, побежали за ней. Скотт смотрит молча, а вот Винсент защищает девушек, осуждает парней, а потом — наоборот. Вообще, он разговаривал как настоящий психолог и искренне пытался разобраться, почему отношения всех пар вдруг начали разрушаться, и не забывает упомянуть, что почти все они были в браке — как бы злорадствует, что брак действительно не даёт гарантии. Скотт на это лишь фыркает. — Крайне осуждаю эту девчушку, — ворчит он, когда молодая девушка сбегает от своего папика — не мужа. — Какой вообще смысл быть с мужчиной только ради денег? — И БДСМ-а, не забывай, — напоминает Винсент и запускает пальцы в волосы Скотта. — Ужас, — тот выпрямляется и отодвигается подальше, уходя от прикосновений, хотя до этого не дёргался. — Не трогай волосы, пожалуйста. — Тебе неприятно? — Нет, — Скотт смущается и отводит взгляд. — Вчера у меня не было сил помыть голову, а утром я не сделал этого, потому что проснувшись, не почувствовал себя отдохнувшим. — Я мыл голову утром, но выгляжу хуже тебя, — Винсент улыбается, скребя щетину на лице. — Ты красивый даже с грязными волосами. — Ты мне льстишь, — с осуждением отвечает Коутон, но уголки его губ тем не менее подрагивают в подобии улыбки. Он поправляет чёлку и смотрит в пол. Винсент не выдерживает, приближается к Скотту ещё немного и целует в один из уголков — едва ощутимо. — Нисколько, — шепчет он и поднимается немного выше, крошечными поцелуями доходя до скулы. Скотт не двигается, вроде как снова задерживает дыхание, будто не хочет спугнуть. — С самой первой встречи понял, что красивее тебя никого не видел. Когда Винсент понимал, что Скотту в Эмбаррасс совсем не холодно и ему даже не мешают падающие на лицо и за шиворот снежинки, то думал, что тот сделан изо льда, но сейчас кожа его лица под губами была такой горячей, словно пылала. Винсент любит тепло, он привык подолгу сидеть у обогревателя, обжигающего кожу, но вот пламя внутри Скотта было действительно в новинку. От него невозможно было оторваться, да и зачем, если сам Скотт подставляет лицо под губы Винсента. Винсент прикрывает глаза одновременно со Скоттом и целует щёки, подбородок, нос, целует в лоб прямо через чёлку, касается губами у самых глаз. Он никогда не испытывал такого острого удовольствия от столь невинных прикосновений. Винсент по своей натуре достаточно тактильный человек, и ему чрезвычайно нравятся какие-нибудь интимные прикосновения, вроде поглаживания ляжек, талии, или когда пальцами проводят по шее, провоцируя. Винсент любит секс, но сильнее он, видимо, любит близость, которую ему позволяет Скотт: до этого дня он и не знал, что есть куда более откровенное. — Ты тоже очень красивый, — едва слышно произносит Скотт, и Бишоп наконец находит его губы. Они целуются долго, с чувством, не насилуя рты друг друга и не переходя границы. Будь это кто-то другой, то Винсент, возможно, давно повалил бы на диван, присосался к шее, задрал футболку, сжал пальцами соски... Но это не кто-то другой, и Винсент понимает, что у них ничего не получится ещё очень долго. И именно эта недозволенность так опаляет, сжимает в тиски и заставляет всё внизу наливаться кровью — возбуждает то, от чего нельзя возбуждаться. В какой-то момент Скотт тихо стонет Винсенту в губы и тут же отстраняется — будто испугался собственной реакции. — Чёрт, прости, — бормочет он, раскрасневшись. — Мне очень неловко. За поцелуем они пропустили целый финал, где жена и муж кричат друг на друга, а потом в порыве страсти целуются. — Не извиняйся, — улыбается Винсент, мягко чмокает Скотта в губы, передавая улыбку, и только потом отстраняется. —Хочешь, я расскажу тебе историю, как от поцелуя с другом кончил? Это тоже было очень неловко. — Полагаю, эта история ужасно похабная, но если хочешь ею поделиться, то пожалуйста. — Короче, я зачем-то сказал Абелю, — начинает он. — Что умею сосаться, а я не умел вообще, но мне было ужасно стыдно, что я в пятнадцать не умею даже это. — Что в этом стыдного? — У нас в пятнадцать уже почти все перетрахались, а мне не до этого было — я учил физику и изучал механику. Девчонки ко мне клеились, конечно, а я всё носом воротил. — Не считаю уместным какие-либо связи у детей, особенно сексуальные. — Не нуди, — посмеивается Винсент и, чтобы Скотт не обиделся, целует его в щёку — хотя кажется, что Скотт может обидеться даже из-за этого. — В общем, Абель начал говорить, что я никогда не сосался, и это заметно, а я ему: «Да я лучше всех целуюсь!», а он такой: «Так давай» — и поцеловал меня. — Вероятно, он проявлял к тебе интерес. — А-а-абель? Не, не думаю. Он вообще странным пацаном был, не от мира сего, как говорится. Тихий такой, замкнутый, как наш Джереми, когда только на работу устроился... Но целовался он классно! Поэтому у меня встал, и я — честно — абсолютно случайно потёрся о него и, ну, кончил. Так что у меня одновременно случился первый поцелуй и первый оргазм с кем-то. — Какая ужасная история. — Была бы, если бы он рассказал всем. А на деле мы тусовались вместе каждые выходные, дрочили друг другу и чувствовали себя прекрасно. Я прекратил это, когда у меня появилась девушка. А у тебя с кем был первый поцелуй? — С тобой. — А? — только и выдавливает из себя Винсент. Скотт выдерживает драматическую паузу, а потом не выдерживает и смеётся, прикрывая рот ладонью. — Какой ты доверчивый, хотя я не вижу ничего плохого в том, чтобы не иметь опыта в двадцать девять лет. Скотт улыбается до прекрасных ямочек на щеках и едва заметных морщинок около глаз, которые очень даже идут ему и ни капли не старят. Винсент очень хочет, чтобы этот момент искренности не заканчивался, и признаёт: он скучал по такому Скотту. Улыбчивому, разговорчивому и капельку счастливому. Винсенту так надоели все эти ссоры, недопонимания и головные боли. Кстати о птичках, последние полтора часа, что они сейчас с Коутоном вместе, висок ни разу не беспокоил, хотя порой наступало странное ощущение — не головокружение, а будто укачало. — Ты снова пялишься на меня, — замечает Скотт, но не выглядит недовольным. Бишоп ужасно боится накосячить сейчас. Он буквально стал дышать медленнее и тише, а будь его воля — заставил бы сердце стучать не так громко. — Так что там с первым поцелуем? — Он произошёл во время игры в «Бутылочку» на первом курсе. — Ско-о-отт, — тянет Винсент с притворным осуждением. — А ты озорник. — Не ёрничай, — фыркает тот. — Я этим не горжусь. Я был юн и глуп, и мне было любопытно, чем всем так нравятся поцелуи. Ещё в фильмах им так много времени уделяют... В тот вечер я поцеловался с тремя людьми и не понял, что хорошего в поцелуях. — Тебе не нравится целоваться? — уточняет Винсент расстроенно, вспоминая, что Скотт действительно никогда не был особым любителем поцелуев — от Винсента он зачастую уворачивался. — У нас фильм закончился, — не в тему замечает Скотт, совершенно игнорируя вопрос Винсента, и тот щиплет его за плечо. — Так что, тебе не нравится? — А мне кажется, это тебе не нравится, — Коутон нахмурился. — Раз задаёшь такие вопросы. Ответ, вроде бы, очевиден. И Винсент больше не тратит времени — целует его без лишних слов. Из ноутбука давно доносится музыка титров, намекая, что надо бы для приличия включить что-нибудь другое. Но это может и подождать, а пока есть дела поважнее.***
Этой ночью Скотт остаётся в номере у Винсента, но предварительно уходит в свой номер за запасной одеждой, зубной щёткой и ещё какими-то штуками для ухода за собой — одно из забавных отличий Коутона от Винсента заключается в том, что полки в ванной у второго в общем-то свободны, а вот у брюнета стоят несколько видов скраба, пара тюбиков с кремом, просто ежедневные «умывалки» для лица и даже тканевые маски. Винсент иногда завидует Скотту: он тоже хочет такую коллекцию и красивую, гладкую кожу, но не в его это стиле — тратить по часу в ванной и беспокоиться, что после скраба кожа будет сухой, надо искать нужный крем против сухости. Этой ночью Винсенту не спится, потому что трудно засыпать в то время, когда обычно только возвращаешься домой и садишься за ноутбук. Скотт лёг ещё в десять вечера, у него режим, и никакие поцелуи не должны его портить — он сам так сказал. Винсент считает, что дело не в режиме, а в стояке, который был замечен даже в темноте, разбавленной лишь свечением экрана. После Формулы они досмотрели ещё один фильм, хотя, на самом деле, почти не смотрели, а потом Скотт отстранился, старательно натянул водолазку чуть ли не до самых колен и ушёл в ванную. От одной только мысли, что он там наверняка удовлетворял себя после поцелуев, Винсента раскатывает по дивану, как монету по рельсам. Он закрывает глаза и вспоминает, как Скотт уже под конец фильма, когда главный герой (которого, кстати, тоже звали Скотт) побеждает всех своих врагов, стал податливым, почти не сдерживал стоны, подставлял шею и даже сам клал руку на бедро Винсента. Как горели его щёки от возбуждения, как распухли и покраснели расцарапанные жёсткой щетиной губы, а шея уже горела от количества засосов. Рука сама тянется к паху — Винсент, прикусив губу, грубо мнёт член через ткань боксеров. Тот факт, что за стеной сейчас Скотт, только подливает масло в костёр, но Винсент сгореть не может — он сам как огонь. Только ему удаётся переключиться на что-то нейтральное — например, пролистать Twitter, как снова поддаётся воспоминаниям о сегодняшних поцелуях, и член снова встаёт. Винсент очень старается подумать обо всём происходящем в другом ключе: почему вообще Скотт позволял сегодня такое? Возможно, конечно, что у него самого бьют внутри эмоциональные качели, которые может остановить только Бишоп, да и вообще достаточно трудно соображать адекватно в такой жизненной ситуации — крыша ехать начинает. Но проблема в их общении всё ещё стоит, надо её решать. А стоит не только проблема. Винсент отчаянно скулит, в который раз посматривает на ноутбук, думая о том, какое бы порновидео включить, хотя сейчас, наверное, любое подойдёт. Он с тихим рыком подскакивает с дивана, берёт ноутбук и открывает его. Яркий свет слепит, приходится немного подождать, чтобы привыкнуть, а потом Бишоп торопливо набирает в поисковик очень неприличное «xvideos». Бегло пробегает по странице, натыкается на какое-то домашнее видео и, вырубив звук, включает. Винсент наблюдает, как какой-то брюнет оказывается сверху над худощавым парнем, прижимает его запястья к кровати и смотрит победно, с усмешкой — а потом дразнится, проводя языком по контуру уха и слегка прикусывая мочку. Пацан запрокидывает голову назад, его губы складываются идеальной буквой «о». Тем временем брюнет прижимается к нему своим полуобнажённым телом, что-то шепчет на ухо и снова кусает за него. Всё это выглядит дёшево, съёмка — с домашней камеры, либо вообще с телефона, а обстановка в комнате говорит о том, что в квартире живут не супер обеспеченные люди, но актёры симпатичные. А ещё брюнет с таким наслаждением сосёт член, то глубоко заглатывая, то выпуская изо рта и собирая губами собственную слюну... Он часто смотрит на свою пассию с такой нежностью и заботой, что у Винсента закрадывались подозрения: они пара. А когда худощавый пацан привстаёт на локтях и с неподдельной любовью в глазах смотрит, как партнёр делает ему минет, сомнений не остаётся. Винсенту всегда нравилось домашнее порно. Хорошее освещение, идеально выбритые тела и гениталии на весь кадр в качестве 4K — это здорово, конечно, но в этом нет эмоций, одно притворство. А вот домашнее порно пусть и не радует шатающейся камерой, неидеальными телами и плохой кожей с акне, зато пропитана некой искренностью. Винсент быстро трёт пальцами уздечку и, не выдерживая, низко стонет — но Скотт несколько раз повторял, что засыпает под какие-то звуки, лёжа в наушниках, так что ничего страшного. Пульс подскакивает, дыхание учащается, Винсент так быстро двигает запястьем, что оно ноет, звуки битья кожи о кожу становятся слишком громкими и раздаются по всей комнате — и в момент, когда Бишопу остаётся совсем чуть-чуть, он слышит странную возню в другой комнате, в панике вытаскивает руку и выключает вкладку. Он оглядывается и видит, как Скотт тихо выходит из комнаты и замирает у проёма двери. — Винс, — шёпотом зовёт он, а потом говорит чуть громче. — Я думал, ты спишь. Винсент сглатывает слюну, такую вязкую, что ею можно склеить кирпичи в фундаменте, и отвечает максимально спокойно: — Нет, я не хочу. — А чем ты занят? — Да ничем, — Винсент невзначай сжимает мокрой рукой плед, очень надеясь, что Скотт не поймёт, зачем на самом деле он так делает. — Ты хотел что-то? — Я хотел налить себе воды. Скотт не похож на человека, который что-то подозревает, поэтому Винсент просит подождать его, говорит, что сам всё сделает. Он подскакивает с дивана, поправляет футболку, незаметно натягивая её на бёдра, и уходит. На кухне он наливает в стакан воду из бутылки, взятой из холодильника, потому что «Не из-под крана же, Винсент, ты в своём уме?» — и возвращается, аккуратно вкладывает стакан в руки Скотта. Тот пьёт, не роняя ни капли, хотя бегущие по подбородку-шее-груди капли были бы кстати. — Так почему ты не спишь? — допив воду, спрашивает Коутон. — Тебе честно сказать или соврать? — Неуместно ставить такой выбор. Любой человек выбрал бы правду, даже если ложь куда предпочтительнее. Винсент думает очень долго: возможно, стоит всё-таки соврать, чтобы не нарушать душевное равновесие уставшего, сонного Скотта, но в итоге вздыхает и отвечает с лёгкой улыбкой: — Я, как бы ты сказал, предавался плотским утехам наедине с самим собой. — О Господи, ты неисправим. Мог бы действительно соврать, — даже в темноте видно, как Скотт смущается. — И ты так рисковал, делая это сейчас. Что в твоей голове? Я мог выйти в самый разгар. — Ты и вышел, — продолжает улыбаться Бишоп. — Погоди, что? Ты делал это прямо до моего прихода? — Хочешь убедиться и потрогать? — Нет! — Скотт отстраняется, врезается плечом в косяк и тихо шипит. — Ты невыносим. — Я знаю, — Винсент аккуратно берёт Скотта за руку, тянет к себе и трёт место удара. Скотт смотрит на него очень недовольно, осуждающе, но вздыхает, наклоняется — хочет поцеловать, но попадает в уголок губ. Винсент улыбается и сам целует его — мягко и вскоре отстранившись. Где-то внизу живота просыпаются дохлые бабочки, но возбуждение ещё не проходит, поэтому Винсент чуть отодвигает таз от Коутона, чтобы случайно не уткнуться в его живот стояком. — Почему ты проснулся? — интересуется Винсент и снова чмокает Скотта в уголок губ, просто потому, что хочет. Вокруг тьма и тишина, и этот момент кажется особенным. — Ты такой трогательный после сна, я не могу. — Прекрати это, — хмыкает Скотт. — Я часто просыпаюсь посреди ночи, иногда могу сразу уснуть, а иногда — нет, и приходится шататься по квартире, как зомби. Сейчас захотелось пить, спасибо за воду, кстати, хотя я сам прекрасно мог её себе налить. — Ты же знаешь, как меня бесит, когда ухаживают только за мной. Я не могу ничего не дать в ответ, уж такой я человек. — Порой это тебе мешает, — Скотт вздыхает, находит в темноте руку Винсента и делает несколько шагов назад, в сторону спальни, утягивая за собой — сердце Бишопа пропускает удар. — Тобой ведь все пользуются. — Если ты опираешься на себя, то прекрати. Нет, я не считаю, что ты мной пользуешься, но явно берёшь всех под одну гребёнку. Бывают люди хорошие, а бывают — плохие. Винсент не понимает, связанно ли звучат его слова. Мозг совсем сдаёт позиции, когда они заходят в спальню. Скотт в ней находится всего несколько часов, а ощущение, что здесь уже целый коутоновский мир. Одеяло слегка скомкано, подушки хорошо взбиты, а ещё включён ночник. Скотт не боится темноты, поэтому Винсент неуверенно спрашивает: — Зачем ты включил его? Ты ждал меня? — Какой ты самонадеянный, — Скотт довольно хмыкает. — Я искал свои наушники, а потом мне показалось, что с таким освещением вполне себе красиво. Он ложится на кровать и ныряет под одеяло, а Винсент просто ложится. Сейчас ему так страшно и неловко, что он даже дышать боится, не то что делать что-то, однако Скотт сам набрасывает на него половину одеяла, ещё и уточняет, не нужен ли плед — вдруг всё равно холодно. — Только пожалуйста, без всякого продолжения. И без вопросов. Скотт говорит это так устало, что Винсенту становится очень жаль его. Он отвечает тихим «Ага», а Коутон отворачивается от него на другой бок. Лежит так долго, что кажется, будто уснул, как вдруг неожиданно начинает: — В то время я учился на последнем курсе, но уже работал менеджером, не в нашей пиццерии, правда. А она там работала администратором, узнала, что я живу в общежитие, потому что у меня нет квартиры, и приютила к себе. — Как её звали? — Фиона, — Скотт поворачивается к нему лицом. — Её зовут так и по сей день, между прочим, она жива и здорова, воспитывает своих двух детей. Я, кстати, знаком с ними. — Вы всё ещё общаетесь? — Не более, чем того требует вежливость, — холодно отвечает Коутон, давая понять, что такой расклад ему самому явно не нравится, но Винсент всё равно почему-то немного ревнует. — Это был первый раз, когда я действительно что-то чувствовал, наверное из-за этого пламя внутри так стремительно разгоралось. Я с каждым днём влюблялся в неё сильнее, думал, что это взаимно, хотя порой возникали мысли, что её ответный флирт — просто дружеское. — Она флиртовала в ответ? — О, ещё как, — Скотт горько улыбнулся. — Она в этом плане очень похожа на тебя, — Винсент хмурится. — Не бери в голову. — Что было дальше? — В какой-то момент я пригласил её в ресторан, купил цветы, кольцо, на одно колено встал... Всё как полагается. А она так растерялась, разнервничалась. Сказала, что это переходит все границы и пора бы прекращать. — Она совсем не любила тебя? — Совсем не любила. — Мне очень жаль, — искренне сочувствует Винсент. Он и представить не мог, что со Скоттом могло такое случиться. Наверняка было больно видеть в нынешнем партнёре ту, которая сразу отказала. — Она меня вежливо отшила, но сказала, что не против заняться со мной сексом, потому что я вполне себе красивый. Вот такая вежливость, — усмехнулся Коутон. — Ты любил кого-нибудь до меня? — Любил. — Но вы расстались. Почему? — Разлюбили друг друга. Я... — Винсент впервые говорит про Долл в таком ключе, поэтому в горле встаёт ком, а сердце в волнении ускоряет ритм. — Понимаешь, когда мы уже трахались во всю и жили вместе, то в «официальные» отношения не вступали, хотя я очень хотел. Боялся, наверное, первый раз, всё такое. И она однажды заявила, что мы пара, но предупредила, что ей одного меня мало. — То есть? — Поставила перед фактом, что будет спать с кем-нибудь ещё. Это плохо, это отвратительно, я знаю, но я чертовски любил её и был готов принять даже такое. Но естественно, мне не нужно было это. Я ревновал её, изводился на истерики, а потом начал остывать. Понимать, что надо прекращать, потому что от этого слишком больно. Это я её бросил, но она в общем-то не была против. Поцеловала на прощание, вещи собрала и ушла с улыбкой. — И после этого ты считаешь, что встречаться — это хорошо. Не смотри так, мне искренне жаль, что твой первый опыт такой печальный, но высказать мнение имею право. — А ты думаешь, брак что-то поменяет? Нет, ни черта. У тебя есть хотя бы один знакомый, который был в браке, но ему всё равно изменяли? У меня — полно, — не сдерживаясь, огрызается Винсент. — Скотт, пойми, брак — это здорово, я согласен, что это укрепление отношений. Но это укрепление отношений должно быть как раз с тем человеком, которого ты очень хорошо знаешь, в котором ты не будешь никогда сомневаться. — Ты сомневался во мне? — Никогда. И не сомневаюсь до сих пор. Мне было страшно, признаю. У Скотта кружится голова, несмотря на то, что он лежит. Ему так трудно дышать, словно на нём уже пару дней лежит штанга в ожидании, что её кто-нибудь уберёт. Он молчит так долго, что Винсент уже хочет пожелать спокойной ночи, раз разговор окончен, но Коутон останавливает его: — Поцелуй меня. — На меня это не подействует, — дуется Винсент. — Винс, я с ума по тебе схожу. — Так почему мы не можем попробовать снова? — отчаянно спрашивает, голос предательски дрожит. — Меня эти бабочки в животе задушат скоро, они больно сдавливают рёбра — настолько я люблю тебя. Почему, Скотт? — Поцелуй меня, — снова требует тот. — Нет уж, ответь сначала. — Это и есть ответ. Скотт закатывает глаза и касается губ Винсента своими. Бишопу так тяжело, так больно, так грустно, так гадко, так хорошо. Он тонет в эйфории, когда отвечает на поцелуй, когда Скотт мягко мнёт его губы — не покусывает даже. Скотт сам отстраняется от него, смотрит с печалью в глазах, полушёпотом желает спокойной ночи и снова отворачивается. Винсент готов взорваться сразу от двух чувств: от горечи, которая сжимает сердце в тиски, и от нежности, которая из этого сердца разливается по телу.
