Я, увы, тобой не болен
31 марта 2022 г., 13:58
Винсент вырубился лишь под утро, а потому сейчас чувствовал себя так, словно только что вылез из могилы. Пока в ноутбуке открыт YouTube, где Винсент включил какое-то шоу, чтобы не проводить утро в тишине, он расхаживает по комнате, дабы не уснуть. Мозг на самом деле сна и не хочет — требует вернуться в кровать неотдохнувший организм.
Всю ночь они со Скоттом целовались, разговаривали, снова целовались и снова разговаривали — но к единому решению так и не пришли. Скотт стоял на своём: в отношения им заново вступать нельзя, он даже сомневался в том, можно ли им быть друзьями. Коутон заснул первым, а Винсент всё любовался им спящим и думал, что можно бы сделать, — не придумал. Хотя на секунду ему пришла безумная идея: сделать Скотту предложение, ведь именно этого тот и хотел. А потом Бишоп подумал, что ещё немного, и сонный разум подкинет вторую идею: насильно запереть Скотта в квартире и делать вид, что они с Винсентом вполне себе счастливая пара, поэтому, пока этого действительно не случилось, он всё-таки уснул.
С утра Скотт разговаривает с ним снова холодно и отстранённо — закрылся в своей вовсе не шоколадкой скорлупе. Может, он никакой не «Киндер Сюрприз», а какой-нибудь грецкий орех с жёсткой скорлупой, а под ней совершенно потрясающий мозг, на которого у многих аллергия. У Винсента аллергии нет.
Дверь ванной медленно открывается, и из неё также медленно выплывает Скотт. Он, в отличие от Винсента, вполне себе бодрый: без всяких усилий встал с кровати, с удовольствием потягиваясь, и тут же ушёл в душ с огромным желанием наконец помыть голову. Бишоп посмотрел на него: глаза после воды были красноватыми, но их небесную голубизну это не портит. А ведь Винсент никогда не любил все эти пошлые банальные метафоры, думал, что за комплименты их считать нельзя — Долл однажды спросила, на какой цветок похожа. Скотт на цветок не похож, разве что на какой-нибудь инопланетный, до которого людям не добраться, либо, в крайнем случае, на кактус с красивыми цветами.
— О, ты встал. Рад тебя видеть, — слишком сухо говорит Скотт, чтобы это было похоже на правду. — Ты можешь ещё полежать немного, пока я готовлю завтрак. Боюсь, что ты ещё не в состоянии что-либо делать.
— Кстати об этом, всё никак не мог сказать. Спасибо, что возишься со мной, для меня это действительно многое значит.
— Не нужно благодарностей. Это меньшее, что я мог сделать, а ещё, не забывай, что это по моей вине ты теряешься в пространстве.
Винсент слегка расстраивается, когда думает, что Скотт с ним всё это время только из-за чувства вины. Было бы неплохо, если бы он тоже получал удовольствие от тех же просмотров фильма или от споров о том, что пора выключать обогреватель, потому что он сушит воздух, но в комнате вообще-то по-прежнему холодно, и без обогревателя можно окоченеть. Бишоп устало вздыхает, а потом предлагает:
— Может, поедем куда-нибудь и поедим?
— Нам ещё чемоданы собирать, мы уезжаем завтра утром.
— Да брось, времени полно.
— Зная, как ты собираешь вещи — нет.
— Я постараюсь очень быстро.
— Ты действительно не понимаешь намёков?
— Я спец в намёках, я тебе уже говорил. Я просто хочу понять, почему ты не хочешь ещё пару дней провести вместе.
— Потому что, — на удивление резко отрезает Скотт. — Я бы попросил разговаривать со мной нормально. Винсент, мне казалось, что вчера мы всё обсудили. Чем дольше всё это продлится, тем неприятнее нам будет обоим. А теперь — я пойду к себе. В отличие от тебя я глажу свою одежду, в которой поеду в другой город.
И Скотт действительно хочет уйти, но его за руку хватает Винсент, тянет к себе и хмурится:
— То есть это всё, серьёзно? После всех откровений и поцелуев ты просто такой «Всего тебе наилучшего», реально?
— Винсент! — шипит Коутон. — Да, ты прав, не стоило давать всему этого ход и пускать всё на самотёк, это моя ошибка. Я полностью признаю свою вину и очень сожа...
— Прекрати! — рявкает Винсент. — Хватит всех этих «мне очень жаль» и «это моя вина»! Это всё легко решается: мы просто можем быть вместе.
— Нет, не можем. Поверь мне, это ничем хорошим не закончится. Нельзя вступать в уже законченные отношения, ты и сам прекрасно это понимаешь. К бывшим не возвращаются.
Винсент понимает, что Скотт прав — полное кощунство возрождать мёртвые отношения, он и сам всю жизнь придерживался такого. Но когда бывший — это Скотт Коутон, ему тридцать два года, и у него невероятно голубые холодные глаза, можно, в общем-то, нарушить это вето.
— Давай проведём время вместе, — просит он. — Может, мы что-то придумаем. Я ведь не прошу многого, всего пару дней.
— Нет, если я буду с тобой, то на меня наложится гора обязанностей, а это ещё больше всё усложнит.
— Нечестно ставить мне ультиматум, — пыхтит Винсент.
— А я разве ставил? — Скотт смотрит на него сверху вниз. Они стоят достаточно близко, поэтому Винсенту от такой ощутимой разницы в росте становится некомфортно. — Я ничего не требую от тебя, а своим принципам противиться не могу. Тут нет никакого решения, я просто знаю.
— Один вечер, прошу. Мы ведь не досмотрели «С любовью, Саймон»!
— Нам всё равно рано вставать завтра, а я уверен, что фильмы мы будем смотреть всю ночь, не проснёмся вовремя и опоздаем в аэропорт.
— Мы можем остаться в городе ещё на пару дней. Я знаю, что тебе понравилось тут, холодная обстановка тебе по душе. Я поговорю с Виктором.
Несколько мгновений Скотт сомневается — невооружённым глазом видно, как его взгляд бегает, как он сражается внутри с самим собой. Винсент мысленно молится, чтобы Коутон согласился, ведь тогда у них будет крошечный шанс. Возможно, Скотт поймёт, как им хорошо вместе — и решит, что стоит всё же попробовать.
— Нет, — всё-таки отказывается он. — Прости меня, Винсент. Мне искренне жаль.
— Один вечер, — снова просит Бишоп. — Один вечер, а потом ты всё равно сможешь забить на это. Снова закрыться в себе, пройти там свои какие-то курсы — Джереми говорил, что благодаря психологическим штукам ты прекрасно справляешься. Можешь потом не общаться со мной, я даже уволюсь, чтобы тебе легче было.
— А как же ты? — тускло уточняет Скотт. — Я знаю, что ты ещё долго не справишься с этим. Ты ведь уже не справляешься, — улыбка на его лице такая печальная, что Винсенту хочется поцеловать его губы, стереть с них эту печаль.
— Для меня лучше ещё немного, чем совсем ничего. Нельзя ведь прекращать всё вот так, в стенах какого-то дешёвого номера.
Целую секунду Винсенту кажется, что Скотт вот-вот согласился, однако тот лишь печально улыбается, нежно касается его руки и хочет сомкнуть их пальцы вместе, но останавливает себя.
— Мне было хорошо с тобой, — почти шёпотом произносит он. — Надеюсь, ты встретишь кого-то, с кем будешь чувствовать абсолютный комфорт.
И Винсент опускает руки, понимая, что упрашивать нет смысла, да и зачем. Скотт улыбается ему ещё печальнее, всё-таки на мгновение сжимает его руку и отстраняется. Винсент наблюдает, как он собирает те вещи, которые принёс в его номер вчера, и затем уходит в свой. Слышно, как раздаются шаги по пустому коридору. Бишоп остаётся стоять на месте, думая: какого чёрта всё так сложно.
***
В последний день Виктор ездит по магазинам и покупает подарки семье и друзьям — у него явно отличное настроение. Винсент своим унылым лицом портить его не собирается, а потому отказывается гулять с Фазбером. Он вообще считает, что счастливые люди, которым есть куда возвращаться, и их там ждут, должны быть отдельного от одиноких отшитых мужиков. Он планирует заехать в какой-нибудь алкогольный магазин и купить нормальное пиво — напиться с ним не получится, зато погрустить очень даже. Но именно в момент, когда он гуглит «Где в Эмбаррасс можно купить алкоголь», ему звонит Эби и после недолгого разговора предлагает приехать к ней, а не «не грустить, чтобы там ни случилось». И Винсент соглашается, потому что оставаться одному в моменты грусти — это верный путь загнуться сильнее. Эби открывает ему дверь. Она одета в топ и спортивки, а её волосы собраны в небрежный пучок — полная противоположность той голливудской красотке в брючном костюме, которая была на деловой встрече, однако она всё равно прекрасна, и Винсент именно это и говорит ей, а затем суёт в руки пакет с алкоголем. — У-у-у, — тянет она, заглядывая в пакет. — Мы что-то празднуем или о чём-то горюем? — Второе, — мрачно уточняет Винсент. Решает не осквернять честь Скотта, поэтому умалчивает обо всём том, что у них происходило. — Поминаем мои неудавшиеся отношения. — Я вижу, ты скорый мальчик. Раздевайся, сейчас обо всём поговорим, — бодро отвечает новая подруга и уходит вглубь квартиры. Винсент разувается, попутно осматривая прихожую — всё в ней говорило о том, что тут живёт замужняя пара. То есть отдельно сложенные две пары ключей или аккуратно составленная обувь явно двух человек, или доска с маркерными записями «Купи какао и молоко» и «Люблю тебя (и молоко)» ни о чём не говорят, но явно создают какой-то уют. Он еле впихивает свою куртку в переполненный одеждой шкаф и наугад идёт на кухню. — Привет! — радостно здоровается Халл. На нём висел милый фартук в цветочек, а сам он стоял около плиты и что-то активно перемешивал деревянной лопаткой в сковородке. — Надеюсь, ты ешь омлет с цукини. Эби так поздно оповестила о твоём приходе, что у меня не было времени приготовить что-то ещё. — Ага, — отзывается Эби, выходя из-за дверцы холодильника и оттягивая складку на животе — не саму жировую прослойку, а кожу. — Мы же недостаточно жира едим. — Эби, не при госте же, — осуждает Халл. — Халл тут задумался пару месяцев назад, что неплохо было бы сесть на диету, — рассказывает девушка, будто её мужа тут не было. — А я, как верная и понимающая жена, решила поддержать его, вот только за всё время похудела только я. Они в шутку начинают припираться, кто же виноват в нарушении диеты Халла и чья вообще вина в его наборе в весе, а Винсент смотрит на них и думает, что хочет также. Не ругаться, а иметь рядом того, с кем это можно делать шутливо, и знать, что тебя всегда поймут. Когда Винсент приходит в гости к Майку и Джереми, то чувствует себя также — чужой семейный уют греет, но вместе с тем заставляет чувствовать себя ещё более одиноким. — Поэтому с нами никто не дружит, — смеётся Эби, открывает бутылку пива и отдаёт её Винсенту — тот уныло выплывает из своих мыслей и принимает её. — Так что у тебя случилось? Винсент нервно сгрызает ноготь с мизинца, смотрит на фильтрованное и напряжённо рассуждает о своей проблеме: что именно его беспокоит? Какие конкретно проблемы сейчас мешают ему жить нормально? Нужно было подобрать что-то действительно удушающее, то, что грызёт внутри, ползает между рёбрами, как червь. А сообразить, когда на тебя смотрит едва знакомая девчушка, которая тебя толком и не знает даже, достаточно сложно, наверное, даже невозможно. Винсент судорожно вздыхает и начинает говорить, уже зная, что ляпнет какой-нибудь бред: — Халл, — зовёт он. — А вот когда ты делал предложение, тебе не было страшно? — Боялся, конечно, — задумчиво отвечает Халл, не отвлекаясь от готовки. — Боялся получить отказ. А само предложение делать — нет. Я ведь был влюблён. — Что значит «был»? — бычит Эби. — И сейчас влюблён, — он усмехнулся — у Халла очень красивая улыбка, да и сам он весь красивый. Не как Скотт, конечно: тот красив по-особенному, завораживает, а Халл, скорее, как фарфоровая кукла — не то Кен, не то Барби. — И не было страшно, что после того, как вы поженитесь, всё пойдёт наперекосяк? — Так, стой, — Эби вздыхает и одновременно умудряется сделать глоток пива — совсем не женственно и ни капли не грациозно. — Я уже слышала это от своих бывших. «Брак это так серьёзно», «брак это же навсегда», «давай сначала попробуем, а потом уже брак» — вот это всё. — И? — Винсент тоже делает глоток из бутылки и морщится — невкусно. — Это как пытаться понять, что значат цвета, если ты слепой, вот что она имеет в виду, — Халл выключает плиту и окончательно вливается в их разговор. Наспех вытирает руки о фартук, а потом скрещивает их на груди, спиной упираясь в столешницу. — Это не тоже самое, — бубнит Винсент в бутылку. — Ну почему же? Я вот не понимаю, как можно хотеть ребёнка. Это же такая ответственность, осознание того, что человек — буквально твой, а ещё минус свобода. Но многие мечтают сразу двойню завести, это же не значит, что они не правы или с ними что-то не так. Просто у них другие цели, желания, другое мировоззрение. Винсент тоже не понимает, как можно хотеть ребёнка, особенно сейчас, когда в мире перенаселение. Но при этом Виктор счастлив быть в отцовстве, даже жалуется редко — так что это действительно всё индивидуально. Винсент понимает, что Халл прав, но признавать этого не хочет, потому что тогда окажется, что Скотт вовсе не заблудившийся котёнок, а вполне себе разумный человек со своим мировоззрением, отличающимся от мировоззрения Винсента. — А если бы Эби хотела ребёнка? — А я и хотела, — спокойно откликается та. — Но когда любишь человека, то делаешь выбор, и я выбрала своего мужа и жизнь без детей. Эби сидит к Халлу спиной, потому не видит, с какой нежностью он смотрит на неё — это мило, хотя Винсент по-прежнему не согласен. — Мне кажется, в таком вопросе люди изначально должны сходиться, — аккуратно замечает он. — В идеале так, — соглашается Эби. — Но иногда случается иначе. Может быть, дети сделали бы меня счастливее, но живи бы я без Халла, то точно осталась бы несчастна. В каком-то смысле это вызывает у Винсента восхищение: это ведь надо так любить человека, чтобы отказаться от своей мечты в пользу возлюбленного. Но внутренний скептик Бишопа портит всю малину: пока что Эби хорошо без детей, но лет через пять, десять и больше всё может круто так измениться. Впрочем, это не дело Винсента. — Ты хотел сделать кому-то предложение? — предполагает Эби и не совсем угадывает. У неё в бутылке почему-то осталась всего половина, в то время как у Винсента даже трети не выпито. — Нет, я не, — его всего передёргивает. — Не хотел делать предложение. — Ну так, а чего паришься тогда? Забывай скорее этого горе-возлюбленного и живи дальше! — Но он мне реально нравится! — он делает запинку, потому что Эби недоверчиво приподнимает бровь. — Я люблю его, правда. И считаю, что у нас произошло глобальное недопонимание, вот мы и расстались. Но теперь-то мы поняли друг друга и можем начать заново — он только не хочет. — Бегать за человеком — плохая идея, — Эби смотрит с сочувствием. — Если бы этот человек не лез сосаться, не звал к себе в постель, чтобы спать вместе, я бы даже не дышал в его сторону, — рявкает Винсент и тут же прикусывает язык: Эби и Халл не виноваты в случившемся, нельзя на них срываться. Эби удивлённо хлопает глазами, задумчиво допивает своё пиво и долго молчит. — А какой он? — спрашивает Халл, пока достаёт тарелки из шкафчика. — Ну, тот, с которым ты расстался. — Я понял. Он... Странный. Занудливый. Строгий. Иногда злой. Чистоплюй. — Иу, — Эби кривит губы. — В такого трудно влюбиться. — Я знаю, — Винсент улыбается, чувствуя какой-то приятный спазм внутри. — И я всё-таки хочу быть рядом с ним. Бишоп перекидывается с девушкой ещё парой слов, после чего Халл уточняет у него: накладывать ему побольше или наоборот. Винсент, немного подумав, выбирает первый вариант, потому что дома толком не ел. От накатывающих мыслей, что Скотт, скорее всего, к еде больше так и не притронулся сегодня, становится дурно.***
От ребят Винсент уезжает сытый и почти трезвый — после обеда они начали играть в «Монополию», неожиданно завалявшуюся в глубине шкафа, а там уже не до алкоголя было. Вот только всё веселье и спокойствие тут же улетучиваются, стоило Винсенту уйти из квартиры Эби и Халла. Не покидающие голову мысли о Скотте вновь приобретают печальный и унылый характер. Прошло несколько часов с их последней встречи, а Винсент уже по-влюблённому скучает — не может поверить, что это действительно всё. Он даже пару раз хотел ломануться к Скотту, но такое прокатывает только в мелодрамах, а в жизни походит на преследование. В этот раз стоило действительно прислушаться к Коутону, ведь он отказал чётче некуда — хотя раньше тоже говорил нет, а потом менял своё решение. К своему отелю Винсент приезжает полный уныния и жалеет, что в местных мини-барах нет алкоголя. Решение не упиваться в слюни растворяется: хочется наоборот надраться и уснуть, а потом поскорее свалить из этого города и забыть всё, как самый страшный сон. Неплохо было бы действительно уволиться, кстати, — не ради Скотта, разумеется. Он плетётся по коридору, стягивая с головы шапку, достаёт ключ-карту, но вдруг замирает — потому что около двери его номера сидит Скотт. Сидит прямо на полу, не боясь испачкать своё белое пальто, — и, увидев Винсента, торопливо вскакивает на ноги. — Винсент, — говорит так ошеломлённо, словно не ожидал его увидеть, хотя должно быть всё наоборот. У Винсента нет слов: ему многое хочется выразить, от восхищённого «Ты пришёл!» до полной надежды «Неужели ты передумал?», и одновременно тянет спросить: зачем, как, почему. Если Скотт пришёл из-за какой-то ерунды, типа «Я забыл у тебя скраб со вкусом авокадо, а без него поры на моём лице не будут очищены», то Винсента разорвёт истеричным смехом. — Ты что тут делаешь? — спрашивает он совсем не то, что нужно. — Давай не с порога, — устало просит Скотт и, жестом указывая на дверь, просит неуверенно: — Пригласишь в номер? Он будто боится, и Винсент из-за этого сам начинает бояться, хотя он человек не трусливый, если дело не касается воды, иголок и насекомых. Карта в его руке дрожит, и дверь открывается не с первого раза, но всё равно пропускает обоих в тёмный номер. Скотт сам включает свет и тормозит у выключателя, не проходя дальше. — Я бы не простил себя, если бы не пришёл, — признаётся он и начинает расстёгивать пуговицы на пальто — и с каждой пуговицей сердце Винсента стучало быстрее. Хорошо, что их всего три — так было бы до инфаркта недалеко. — Зачем ты пришёл? — сипит Винсент, потому что в горле пересыхает. В кончиках пальцев покалывает от волнения. — Пожалуйста, — вздыхает Скотт, поднимая на него взгляд прозрачно-голубых и совсем не холодных сейчас глаз. — Займись со мной любовью. Винсент молчит так долго, что забывает о своей способности говорить. Кажется, он только и мог сейчас смотреть в глаза Скотта, не моргая. — Почему? — наконец спрашивает он растерянно, совсем не веря своим глазам, ушам и вообще мозгу, хотя всю жизнь считал себя вполне психически здоровым человеком. — Скотт, ты же... Для тебя это важно, и вообще... — Я знаю, — он улыбается тепло и мягко, повесив пальто на крючок вешалки. Под ним — чёрная рубашка с таким же галстуком, за который Винсент не так давно хотел сильно дёрнуть на себя. — Но я правда хочу этого. Если ты, разумеется, тоже. — Коутон, чёрт. — Не называй меня по фамилии, — со смешком напоминает Скотт и делает шаг вперёд. — И, да, я уверен. Не знаю, будет ли у меня ещё шанс испытать это. — Что «это»? — Винсент всё-таки берёт шёлковый галстук и слабо тянет Скотта к себе — тот повинуется без промедлений. — Близость с человеком, который по-настоящему нравится. — Скотт... — умоляюще тянет Винсент. — У нас этой близости будет столько — хоть задушись ею. Ты был прав, когда осуждал меня за боязнь вступать в брак, но мы ведь столько разговаривали про это. Посмотри сам: я люблю тебя до боли в рёбрах, ты, вроде, тоже. И мы оба страдаем. Мы можем попробовать сначала, а потом — я обещаю, — когда мы привыкнем друг к другу, то я сделаю тебе предложение. — Дело не в браке, — Скотт ласково проводит пальцами по его щеке. — Дело в другом. И давай больше не обсуждать это. — Но я хочу обсуждать. — А я хочу тебя. Звучит развратно, и Винсента пробирает возбуждением — его вообще всегда заводило, когда Скотт говорил о сексе. Он такой тихий и строгий всегда, смущается, когда говоришь о видах смазок, а на деле — тот ещё чёрт. — Скотт, — Винсент накручивает галстук, заставляя приблизиться к себе совсем близко, и чмокает в губы. — Ты меня используешь. — Я не жаловался, когда на работе ты меня мог прижать к столу и... — Отстань. Винсент начинает целовать его, и, когда Скотт уже приобнимает в ответ, снова отстраняется. — Ты уверен? — снова уточняет. — Для тебя это важно, я ведь знаю. — Мне кажется, ты просто стесняешься. — Вообще ни разу. — В таком случае, я снова тебе скажу, что другого шанса у меня не будет. — Я не могу понять этого. Ты говоришь, что с бывшими не сходятся, но в жизни постоянно что-то меняется, мировоззрение людей — тоже. Мы в такой непонятной ситуации, я знаю, но мы можем выбраться из неё, и без всяких плачевных последствий. — О боже, — Скотт тяжело вздыхает, аккуратно вынимает галстук из руки Винсента и отстраняется, поправляя чёлку. — Да, я действительно не готов сходиться с бывшими. Это, как бы сказал ты, личный триггер. И уж прости, что я не могу преодолеть его. — Но ты сейчас хочешь переспать со мной. — Потому что сейчас это глоток воздуха, — Коутон смотрит опечаленно и отчаянно. — Это не потому, что у меня вдруг повышенное либидо; не потому, что я хочу почувствовать, как твои клыки вонзаются в кожу, хотя, признаться честно, этого вообще-то хочется; не потому, что у меня много энергии внутри, и мне, кроме как секса, некуда деть её. Я хочу почувствовать тебя рядом в последний раз, и я не могу с этим сделать что-то. Винсент виновато опускает голову: ему сложно понять Скотта даже с такими объяснениями, но он не думал, что ему действительно так тяжело. Порой в голове настолько запутанный ком мыслей и загонов, что никакой психолог не способен распутать его — только обрезать ножницами и выбросить. Но Бишоп всё равно спрашивает, пытаясь уцепиться за начальную нитку этого кома: — Не из-за Фионы ли это? — Возможно, — Скотт пожимает плечами. — Всё ещё любишь меня? — Да, — смущается Винсент. — Я тебя тоже. Представь: я не буду ругаться на тебя за разбросанные носки и пролитый на ковёр чай, а ты — не заказывать глаза, когда я прошу не материться. — Идеальные отношения без разочарований, да? — Винсент силится улыбнуться, но не получается. — Не могу поверить, что всё так безнадёжно закончится. — А ты не думай, — Коутон крутит пальцами пуговицу, раздумывая: расстегнуть её или не стоит. — Тебе нужно в душ? — Мне... Да, мне нужно. Если ты этого хочешь. Я не про душ, а про то, что будет дальше. — Я не передумал, — убеждает Скотт. В его глазах стальная уверенность, и Винсент на негнущихся ногах уходит в ванную. Обычно перспектива скорого секса вызывает в нём воодушевление и какой-то порыв радости, а сейчас — смятение и отрешённость. Стоя в кабинке под горячими струями воды, Винсент размышляет: правильное ли это вообще решение? Разумеется, он хочет быть со Скоттом, но не только в плане секса. Он хочет гулять с ним, ходить в кино, смотреть сериалы, обедать в кафе во время перерыва на работе и таскать ему в кабинет кофе — но этого не хочет сам Скотт. И потому Винсент, тяжело вздыхая, принимает решение взять от этих коротких непонятных отношений всё, отдать — максимум. Он сильно изворачивается, смахивая на креветку, пока пытается сбрить абсолютно всё, а когда вылезает из кабинки, то решает не одеваться заново, а просто обернуть вокруг бёдер полотенце. В конце концов, если Скотт сомневается, то, увидев тело Винсента, примет верное решение. По крайней мере так думает Бишоп, когда вспоминает реакцию Коутона на его тело в магазине, во время примерки классической одежды. В комнате снова полумрак, но включённый ночник немного освещает пространство, Скотт сидит на кровати полностью одетый и в ожидании стучит пальцами по покрывалу. Увидев вылитый из ванной луч света, поднимает голову и тут же отворачивается. — Оу, — бормочет он. — Ты не одет. — Ты передумал? — Винсент застывает в проёме, готовый забежать обратно и одеться за пятнадцать секунд, как солдат. — Нет, не в этом дело. Я отвык от твоей наготы, прости. — Можем не раздеваться, если хочешь, — Бишоп аккуратно садится на кровать. — В смысле, полностью не раздеваться. — Я не против обнажения, но не буду отрицать, что это несколько смущает. Рубашку я бы не снимал, с твоего позволения. Винсент замечает, что чем сильнее смущается Скотт, тем вежливее становится его форма общения. Ночник позволяет рассмотреть, что он весь раскраснелся, хотя между ними ещё ничего не произошло. Винсент улыбается и целует его в пылающую щёку. — Волнуешься? — он проводит губами вверх к виску и целует ещё и туда. — Говорю же: можем не делать этого, а поваляться, пообниматься и посмотреть «С любовью, Саймон». — Нет, — твёрдо отказывается Скотт, находит губы Винсента и неожиданно резко впивается в них, языком врезаясь в зубы, а потом кусая за губу. Винсент, ошалев от такого напора, отстраняется. — Тише, тише, не торопись, — успокаивает он. — Чёрт, можешь хотя бы сейчас улыбнуться или не делать такое лицо, будто тебе безразлично и противно. — Эм... — Коутон ловит себя на том, что и правда сидит со странным выражением лица: будто всё происходящее не касается его сейчас, и можно в принципе бездействовать. — Я пытаюсь, на самом деле. Но мне сложно, а ещё так я себя наоборот чувствую расслабленным — это помогает. Он не дрожит, но волнение от него исходит радиоактивными волнами. В глаза не смотрит — рассматривает фиолетовую кожу и, кажется, ищет на плечах какие-нибудь родинки или веснушки. У Винсента ни того, ни другого на плечах нет. — Ты так сильно переживаешь? — он поправляет у Скотт упавшую на бок чёлку, а тот подставляет голову, как кот. — Да, у меня так сильно сердце колотится, — признаётся он и кладёт ладонь Винсента на свою грудь — у сердца там и правда вечеринка. — Почему? — Очевидно, почему, — ворчит он. — Было бы странно, если бы я не волновался. Винсент бы не понял этого переживания, посчитал бы, что это ведь секс — в нём почти всё интуитивно. Но перед ним не какая-нибудь зажатая девушка, которая боится даже слово «секс» сказать, или тихий пацан, который стесняется спросить, как правильно подготовить себя к этому процессу, — так, разумеется, было бы проще. Однако на кровати сейчас Скотт, и потому Винсент полностью разделяет его чувства, пусть и скрывает их. Винсенту на самом деле очень страшно коснуться Скотта, погладить его по бедру, пусть и зная, что он очень любит такое, раздвинуть его ноги и сесть между ними, или укусить. Он любуется им и позволяет себе лишь целовать его лицо и шею — аккуратно, будто боясь отпугнуть. Но сам Скотт наоборот полон смелости. Он гладит Винсента, старается прикоснуться ко всем участкам его тела, единственное, на что никак не может решиться — стянуть полотенце с бёдер, которое, на удивление, ничуть не ослабло и не сползло во время всей возни. Коутон сам подставляет шею, нарочно прижимается к Винсенту и позволяет ему пробираться рукой под рубашку, потому что знает — он не снимет её без разрешения. Скотт сам целует Винсента в этот раз — снова настойчиво и агрессивно. Он мнёт его нижнюю губу, пальцами сжимает подбородок Бишопа немного сильнее, требуя наконец углубить поцелуй, а потом касается языка Винсента своим и не прерывает поцелуй, пока воздух в лёгких действительно не закончится. — Скотт, — переведя дыхание, решает осторожно уточнить Винсент. — Когда у тебя был последний раз? Скотт смотрит так оскорблённо, будто ему только что велели вымыть грязную макаку. — С ума сошёл? — хмурится он. — За кого ты меня держишь? — Та-а-ак, — тут же начинает понимать Винсент. — Видимо, я задал слишком личный вопрос. — Какой ещё секс, ты в своём уме? — цокает Скотт. — Боже, я и забыл, что ты совсем по-другому ведёшь себя после разрыва, в отличие от меня. — Эй! Я не говорил, что после разрыва трахался со всеми, откуда такие выводы? — Ну ты так удивился, о чём мне ещё думать, — спрашивает так саркастично, что теряет вопросительную интонацию. — Охренеть. — «Охренеть», — кривится Скотт. — Представляешь, я не побежал в постель к первому встречному. Кто вообще так делает спустя пару месяцев после расставания? Винсент решает не говорить, что Долл не только нашла себе нового парня спустя пару недель — даже съехалась с ним. Он не может сказать, что это как-то неправильно, ведь это жизнь Долл, её выбор, и никто не может ей указывать, что правильно, а что — нет. Но сам Винсент считает это как минимум странным, и он в общем-то согласен со Скоттом: как можно заводить новые отношения, не отойдя от старых? Скотт всё ещё дуется, и Винсент, улыбнувшись, притягивает его к себе за галстук, целует в скулу, проводит по линии челюсти и спускается к шее, касаясь кончиком языка. — Как ты хочешь? — М-м-м... — Скотт закидывает голову назад, открывая шею. — Снизу. Не думаю, что на данный момент я способен делать всё достаточно... Качественно. — Можем и без проникновения, — Винсент снова покрывает шею короткими поцелуями, губами прихватывая острый кадык. Скотт резко поднимает голову, чуть не ударившись подбородком о макушку Винсента — тот вовремя отстранился. — Я зря готовился, по-твоему? — фырчит он и иронично продолжает, будто хочет сгладить собственную неловкость. — Такое слово отвратительное, конечно. В свой первый раз Винсент сильно боялся. У него потели ладони, его тошнило, и кружилась голова, а колени дрожали так сильно, что он боялся свалиться на свою пассию. Сейчас со Скоттом он чувствует себя немного увереннее, хотя знакомое головокружение всё равно настигает его. Впрочем, может, это последствия от удара. — Тише, — он тянет узел галстука и развязывает его. — Если захочешь притормозить, то говори, ладно? — Ты же не думаешь, что я боюсь секса? — Нет, я к тому, что притормаживать в любой момент — это нормально, — Винсент приподнимается и смотрит в глаза напротив, кажущиеся из-за освещения сейчас сероватыми. — Даже если уже согласился, не будет страшно, если передумаешь. Я однажды перехотел прямо среди прелюдии, когда мы сидели в одних трусах и целовались. — И как к этому отнёсся твой партнёр? Или партнёрша. — Она поворчала, подрочила сама себе, а потом мы пошли на кухню есть с ней макаруны. — Какая ужасная история, — но Скотт улыбается и, кажется, чувствует себя менее напряжённо. Винсент снова возвращается к его исцелованной шее. Обычно он не затягивает с прелюдией, но сейчас ему хочется целовать Скотта так долго, пока губы не отвалятся. Он проводит подушечками пальцев по его груди, второй рукой упираясь в кровать. Сквозь чёрную ткань ласкает соски, щиплет и аккуратно крутит, заставляя Скотта резко выдохнуть и заёрзать на постели. — Можно я расстегну рубашку? Коутон согласно мычит в ответ, но Винсент смотрит вопросительно и взволнованно, и тогда тот произносит чёткое «Да». Бишоп боится поспешить и сделать что-то не так — Скотту должно быть настолько комфортно, насколько это вообще возможно. Он медленно, чтобы его можно было остановить в любой момент, расстёгивает пуговицы — одну, вторую, третью, четвёртую, — и забирается под рубашку. Проводит ладонью по груди, заставляя нежную кожу покрываться мурашками, а сердце биться так быстро, что оно ударами отдаёт в кончики пальцев. Винсент медленно привстал, снова упёрся руками о кровать и заглянул в лицо Скотта. Тот всё время наблюдал за пальцами Бишопа, но стоило второму посмотреть — и он отводит взгляд, поджимая губы. — Всё хорошо? — Если что-то будет не так, я тебе обязательно скажу, — обещает Скотт, таки посмотрев на Винсента. — И можешь быть посмелее, я же не хрустальный. — Извини, — он перемещает руку вниз, к бедру, гладит по изгибу талии и снова возвращается к груди. — Слушай, сказать хочу: сейчас вряд ли всё будет так, как ты нафантазировал. Несмотря на учащённое дыхание и совсем раскрасневшееся лицо — ведь Винсент по-прежнему игриво крутит пальцами сосок, — Скотт умудряется посмотреть на него, как на придурка. — Думаешь, я забыл, каков ты в постели? Уж чего-чего, а это забыть нереально. Даже не смей напрашиваться на комплименты сейчас. — Блин, — Винсент посмеивается. — Я к тому, что мы с тобой на такие эмоциональные качели залезли, что творить что-то ваушное у меня может не получиться. — Я, честно говоря, и не ожидал от тебя сегодня чего-то «такого». Обиженный Винсент от такого щиплет его за сосок и прикусывает другой, а Скотт морщится и щипает в ответ за оголённый бок Винсента, затем неожиданно притягивает к себе и целует — так, что все лишние мысли пропадают из головы. Он буквально впивается в его губы своими и хозяйничает языком во рту, словно целовать Винсента —это единственная цель в его жизни, которую он должен выполнить на отлично. Винсент пальцами пробегается по рёбрам — Скотт такой худой, что под них почти можно просунуть пальцы. Из-за этого Бишоп на самом деле очень расстраивается: лёгкий и изящный Скотт — это, конечно, красиво, но лучше бы он ел нормально. Кожа Скотта бледноватая и почти лишена каких-либо родинок, и это Винсенту очень по душе. Он считает, что любое тело красивое, но сам предпочитает то, где меньше всех этих природных отметин. Винсент неожиданно останавливается на белёсых шрамах около плеч. Он проводит пальцами по ним, рассматривает и даже слегка приспускает рубашку. Скотт мягко хватает его за запястье. — У тебя тоже есть шрамы, — спокойно говорит он, смотрит на руку, за которую схватил, и отпускает. — На свои любуйся. Винсент на шрамах больше не зацикливается, зато продолжает рукой гладить тело Скотта. Тот дышит так часто и тяжело, что живот приподнимается, а когда Бишоп поцелуями идёт от шеи до самого пояса брюк, то вовсе перестаёт дышать и замирает. Винсент, воспользовавшись его сонливой бдительностью, вдруг кусает за бок, прямо как волк из той странной колыбельной — не страстно, а до отвращения больно и щекотно одновременно. Скотт резко отпихивает его. — Придурок? — задаёт риторический вопрос. — Прости! Оказывается, я тоже волнуюсь, вот и пытаюсь снять стресс. — Ты-то чего волнуешься? — Я не знаю. Чувствую себя, как в первый раз. А у меня тогда руки так тряслись и не слушались, я испугался, что сейчас будет тоже самое, вот и решил что-нибудь предпринять, чтобы они не сделали что-то не то. — А я не знаю, куда свои деть, — расстроенно говорит Скотт и приподнимает руки, чтобы в следующее мгновение опустить их назад на кровать. — Как вермишель валяются. Винсент садится на постели, осматривается, но его взору попадается лишь мирно лежащий на покрывале галстук. — Можем кое-что попробовать, — аккуратно предлагает он, взяв его в руки. Сначала Скотт не понимает, но, увидев у Бишопа галстук, без слов протягивает ему руки. Винсент аккуратно оплетает запястья и вяжет слабый узел, чтобы Скотт при желании сам мог выпутаться. С растрёпанными от метания по кровати волосами, покрасневшим лицом, в расстёгнутой рубашке и с завязанными руками Скотт выглядит как настоящая чертовка, и Винсенту это настолько нравится, что он еле сдерживается, чтобы не сжать член через ткань полотенца. У него стоит с самого душа, поэтому сейчас махровая ткань очень неприятно трёт кожу, будто царапает. Однако Бишоп не начинает удовлетворять себя, а подползает к Скотту и заносит руку над ширинкой его брюк — они в паху неприлично натянулись, выдавая возбуждение. — Я коснусь? — Не надо спрашивать каждый раз, — ворчит Скотт, прижимая связанные руки к груди и ёрзая на кровати. — Естественно ты можешь трогать меня руками, я же не экспонат. — Только руками? — хмыкает Винсент. — Сядь и упрись спиной в стену. Скотт немного неуклюже привстал и послушно сел так, как ему сказали. Винсент приблизился и наклонился к Скотту так, чтобы бугор на брюках оказался прямо под его губами — казалось, что через все слои одежды он чувствует весь жар. Коутон смотрит на него, опустив голову, и тут же отворачивается, как-то обречённо стонет и снова ёрзает. — Как же неприлично, — вздыхает он, но против ничего не говорит. — Когда это ты о приличиях начал задумываться? — спрашивает Винсент, и его тут же по лицу толкают ногой вбок. — Ну не вредничай. Он приближается ртом к молнии и сначала думает красиво расстегнуть ширинку зубами, но решает поберечь их и расстёгивает рукой, как нормальные люди. Целует член через одну лишь ткань боксеров и даже так чувствует, что он реально горячий и подрагивает от возбуждения. Скотт сам приподнимается так, чтобы можно было стянуть с него брюки — боксеры пока остаются. Вместо них Винсент сосредотачивается на бёдрах, неожиданно крепких, пусть и тазовые кости у них всё равно выпирали достаточно сильно. Он гладит их, несильно проводит ногтями, слегка царапая, и целует внутреннюю сторону, уделяя особенное внимание у края боксеров, где кожа самая чувствительная. — Ну же, — просит Скотт на очередном таком поцелуе и нетерпеливо дёргает бёдрами. — Ну же, что? — улыбается Винсент. — Ты издеваешься. — Немного, — соглашается Винсент и в последний раз целует, а затем берётся за резинку боксеров. — Уверен? Скотт молча дёргает бёдрами, чтобы с него легко можно было стянуть бельё. Член такой мокрый, что к животу потянулась ниточка смазки. У Винсента от одного вида приятно сводит внизу живота, и он так и застывает, не в силах оторвать взгляд. — Что-то не так? — обеспокоенно спрашивает Коутон, подняв голову. — Ты весь такой красивый, — хрипло отвечает Винсент. — Я возьму в рот? Член подёргивается, показывая всю реакцию на этот вопрос, а Скотт неразборчиво мычит, будто ругаясь на Винсента, а потом сипит на выдохе еле слышное: «Ага». Сначала Винсент коротко целует основание, а затем высовывает язык и лижет по всей длине. Скотт сдавленно мычит и ёрзает, а когда Бишоп наконец берёт в рот, нетерпеливо дёргает тазом и толкается. Он такой уязвимый и горящий от желания, что Винсент старается скользить губами быстрее, насаживаться глубже. Член приятно распирает рот, головкой утыкается в нёбо и истекает смазкой — Винсент успел забыть это ощущение, а ему оно очень, очень нравится. Но только он входит во вкус, как Скотт стонет особенно тонко, и в рот стреляет сперма. Отстранившись, Винсент прокашливается, прочищает горло и тыльной стороной ладони с губ вытирает текущую изо рта сперму. Скотт прикрывает лицо руками и стыдливо лепечет: — Чёрт возьми, прости, пожалуйста. Я не... Я сам не знаю, как... Мне очень неловко. Винсент подползает к нему, гладит по руке, пытаясь убрать её от лица, но не получается. — Всё в порядке, — успокаивает он. — Я ж не задохнулся, и вообще оргазм — это то, ради чего мы тут. — Но не так ведь быстро, — Коутон всё-таки убирает руки, и Винсент думает про себя, что краснее его никого не видел. — Что плохого в быстром оргазме? Никогда этого не понимал. Гораздо хуже, когда ты долбишь-долбишь, а всё никак, и оргазм потом вымученный, будто на тебя свалилось десять штук арматуры, ты выбрался из-под них, но со сломанными конечностями. А возбудиться снова всегда можно, или тебя хватает теперь на один раз? — дразнится он. — Иди ты, — бурчит Скотт. — Вообще-то я очень выносливый. Винсент только по-доброму посмеивается, берёт руки Скотта и растирает ладони. — Не затекли? — Нет, всё в порядке. И... И мне было хорошо. — Хочешь закончить на этом? — Нет, я хочу продолжить, только... — он косится на член Бишопа, до сих пор прикрытый полотенцем, которое держится, видимо, на божьем слове. — Не готов к такому. Так эгоистично, наверное. — Нет! — пылко убеждает Винсент. — Я на самом деле больше люблю доставлять удовольствие, чем получать. Всё хорошо, правда. — И всё же это невежливо. — Ты иногда такой дурак. Я люблю секс во всех его проявлениях и не расстроюсь, если не кончу, а я ведь кончу, — он приподнимает руку и растопыривает пальцы. — Потому что у меня мелкая моторика. Ни слова про мелкую. Скотт смеётся — Винсент никогда не встречал человека, у которого смех был бы мелодичнее, а едва заметные морщинки около глаз — чудеснее. Хотя всё связанное со Скоттом для Винсента было самым прекрасным — такие мысли у всех влюблённых. Бишоп понимает, что все люди особенные, но Скотт — особенно особенный. За окном неожиданно слышатся взрывы, а затем в небе появляются разноцветные искры. — Рановато для фейерверков, — говорит Скотт, посмотрев в окно. — А мне нравится. Будто напоминание, что скоро Новый год. Сначала Винсент улыбается, но затем улыбка тухнет — как и у Скотта. Наверняка тот тоже подумал, что в новогоднюю ночь, которая наступит совсем скоро, они уже не будут вместе. Да и ни в какую другую не будут, эта сегодняшняя ночь — их последняя. И Винсент думает, что она должна быть такой же особенной, как Скотт. Всё лучшее — не детям, всё лучшее — Скотту. Он отгоняет от себя печальные мысли и бодро спрашивает: — Встанешь для меня на четвереньки? — Нет, только не это. Я очень не люблю эту позу, она неудобная, слишком неприличная, а ещё после неё спина болит. — Тогда есть другой вариант, где ты лежишь на спине, а я смотрю тебе в глаза. — Лучше это. Винсент удивлён и слегка расстроен: во-первых, Скотт готов лежать на спине даже при том, что ему придётся смотреть в глаза, хотя Бишопу казалось, что зрительный контакт для него — всё равно что пытка; во-вторых, Винсенту такая поза наоборот нравится. Но, конечно, он лишь улыбается, ждёт, пока Скотт ляжет поудобнее, и только тогда нависает над ним. Он снова целует его шею, но уже не задерживается на ней, а плавно переходит на ключицы, грудную клетку и ещё ниже, ниже. Кожа Скотта пылала, его дыхание было тяжёлым, а мышцы напряглись, и Винсент думает, что Коутона надо расслабить. Он гладит его по руке, плечу, слегка мнёт, приподнимается и целует в губы, мягко и не углубляя, и с каждой секундой, что длился этот поцелуй, Скотту становится легче дышать, он даже перестаёт нервно мять руками простынь. Винсент стягивает с бёдер порядком надоевшее полотенце и проводит кулаком по собственному члену, раскатывая удовольствие — самому бы не кончить за минуту. Ему так жарко, будто окно вовсе не приоткрыто, а на улице не минус десять. Лоб весь мокрый от пота, член — от смазки. — Скотт, — хрипло зовёт Бишоп. — Если ты снова спросишь — я тебя ущипну, — отвечает Скотт ровно таким же голосом. Настолько похожим, что если записать и дать послушать даже знающим их людям, не факт, что различат. — Но то, о чём я хочу спросить, мне точно неизвестно. Повисает секундная тишина, Скотт закатывает глаза, вздыхает и всё-таки разрешает: — Спрашивай. — Как ты относишься к шлепкам? — Потенциально положительно. Винсент кивает, но не шлёпает, а наклоняется и целует лобок, касается кончиком языка и им же ведёт до члена. Скотт скулит, раздвигает ноги немного шире и закидывает голову назад, комкая покрывало уже не от напряжения, а от дикого желания. Слюна течёт по подбородку, но Винсент не обращает внимания, а продолжает ласкать головку, иногда берёт её в рот, вырывая из Скотта тихие, прерывистые стоны. Он пальцами проводит вверх от лобка и обратно, а потом резко отстраняется и слабо шлёпает ладонью по ляжке — Скотт от неожиданности вскрикивает и сразу же стонет. Шлепок был таким слабым, что не осталось даже следа. Винсент ласково гладит и резко снова шлёпает. Теперь бледная кожа в этом месте приобрела едва красноватый оттенок, напоминающий скорее розовый. Винсент снова гладит. — Ещё, — шепчет Скотт. — Пожалуйста. — С такой же силой? — Можно немного сильнее. Винсент ничего не говорит, чтобы не смущать лишний раз, проводит рукой по ляжке и сильно шлёпает, а другой рукой легко мнёт член Скотта — уже начинает напрягаться. Он снова возвращается к оральным ласкам и шлепкам, слушает стоны, которые становятся всё громче и жалобнее. Собственный член уже ноет, Винсент не сдерживается и гладит его и у самого основания — головку и уздечку не трогает, иначе точно кончит. Скотт расслаблен, и Винсент без проблем проникает в него одним пальцем. Коутон уже не контролирует себя: он слегка прогибается в спине, толкается бёдрами и даже не стонет — только тяжело дышит, стараясь глотнуть побольше воздуха. — Винс, — на очередном таком вздохе зовёт он. — Давай уже, пожалуйста. Винсент отстранился и оглядел Скотта. Член у него снова стоит и истекает смазкой, рубашка вся мятая, грудь ходит ходуном, и глаза блестят возбуждением. Но Бишоп всё равно спрашивает в очередной раз: — Точно? — Прекрати общаться со мной, как с девственником, — хмыкает Коутон и закатывает глаза, но должного эффекта это не имеет, и Винсент вместо того, чтобы смутиться, целует его в щёку. — Презервативы и лубрикант в кармане моего пальто. Можешь без презерватива, если хочешь. — А ты? — Наверное, лучше с ним. — Хорошо. У меня тоже всё есть. Винсент целует его ещё раз, сползает с кровати, пододвигает к себе сумку с вещами и ищет в ней смазку с презервативами. Вообще, он был бы не против не искать презервативы вовсе: он знает, что Скотт чист — они оба предъявили друг другу справку о ЗППП. Однако сам Скотт хочет с ними, а делать наоборот Бишоп не собирается. — Ты всё-таки рассчитывал с кем-то переспать? — врезается разочарованное в спину — да так больно, что Винсент оборачивается, оставив поиски. — Если ты про то, что я с собой резинки вожу, то это никак не связано с планами на секс, просто мало это. Это как с жвачкой — ты её постоянно носишь с собой, чтобы пожевать после того, как покурил, или... — Можешь не объяснять, я понял, — слишком спокойно и с ощутимым холодком говорит Скотт. — Ты просто всегда готов к чрезвычайной ситуации, ведь секс может свалиться с неба. Внимание, граждане, будьте осторожны, ожидаются осадки в виде секса! — Скотт, — вздыхает Винсент и присаживается на кровать. — Да, я абсолютно спокойно отношусь к случайному сексу. Мне будет хорошо, партнёру будет хорошо, мы разойдёмся счастливыми. Но ведь наш секс не случаен. — Я знаю, — расстраивается Скотт. — Просто от осознания того, что ты всё-таки не против такого даже после болезненного расставания, как-то не по себе стало. Пойми, что я не позволяю даже прикасаться к себе кому попало. У Винсента щиплет в носу: для Скотта он не кто попало, он всё ещё что-то значит для него. — У меня такое впервые, — зачем-то начинает откровенничать Винсент. — Я влюблялся и раньше, но это была лишь симпатия, либо по дружбе. Даже после Долл не было как-то слишком неприятно или сложно. Я достаточно легко смирился с тем, что её больше не будет рядом. А после тебя у меня буквально крыша едет, в хорошем смысле, — говорит Винсент, но почему-то в последних словах мысленно сомневается. — Ты знаешь, я не мог забыть о тебе, не потому что мы работаем вместе, или некоторые твои вещи так и остались у меня. Просто это было действительно невозможно. — Это всё пройдёт, — улыбается Скотт. — Просто ты впервые познал настоящую любовь. Не то чтобы я не любил тебя по-настоящему, но у меня получается лучше справляться со всем этим. — Но я тоже могу, — хмурится Винсент. — Почему тогда так больно? — Потому что ты любишь драматизировать, — Коутон неловко, как упавшая на панцирь черепашка, сел на кровать. — Ищи, пожалуйста, то, что искал. — Я... — Винсент остаётся сидеть на краю кровати, зачем-то прикрывая стояк уголком одеяла. — Я не уверен, что это правильно, что это то, чего ты действительно хочешь. Это же всё на эмоциях, ты будешь потом жалеть об этом и винить себя. — В этом и смысл, что всё на эмоциях. Винс, пойми, я лучше буду корить себя за то, что сделал, чем за то, что не сделал. — Но что, если это необдуманное решение? Я не хочу, чтобы ты винил себя. Скотт вздыхает и зубами тянет за узел на галстуке, развязывая его. — Если бы это было настолько ужасное решение, я бы и не шёл на это с самого начала. Я взрослый человек и отдаю себе отчёты тому, что делаю, — объясняет он и трёт запястья, на которых остались едва заметные полосы от ленты. — Но многие взрослые здоровые люди поступают безрассудно. — Разумеется, многие творят чушь, но это их чушь — позволь им её творить. Ты так критически относишься к нашему сексу, но, знаешь, — Скотт усмехнулся. — Я очень благодарен, что ты несёшь ответственность за возможное разрушение моей жизни, пусть и не имеешь с ним ничего общего. Винсент надолго задумывается. Он вообще по жизни мыслитель, а уровень эмпатии у него такой высокий, что ею действительно порой пользуются. И Скотт для него настолько важен, что сейчас он старается включить в своей голове все шестеренки — те скрипят так громко, что сам Коутон должен услышать. — Ну, а вот когда мы приедем, что ты будешь делать? — Буду жить, как раньше, но в этот раз не пропускать приёмы психолога, а даже наоборот — увеличу их количество. Не допущу прошлых ошибок. Или ты про нас с тобой? Я постараюсь продолжать общаться, но, честно говоря, на это потребуется много времени. — А я — нет. — Я прошу слишком многого? — тускло улыбается Скотт. — Прости, понимаю, что просить вот это всё и упрашивать идти до конца — это эгоистично, ведь тогда тебе будет больнее расставаться. — Эгоистично, скорее, то, что я соглашаюсь на всё это, хотя по всем правилам должен сначала жениться. — Даже если бы ты сделал мне предложение, не уверен, что я бы согласился. — Нет? — неверяще спрашивает Винсент. Он так сильно зацикливался на том, что Скотту нужен брак, что почти забыл об их ситуации и возможном отказе. — Я лишь смотрю правде в глаза и тебе советую. Очевидно, что мы всё ещё симпатизируем друг другу, но я уверен, что как только весь романтический флёр спадёт, мы начнём ссориться, ругаться без повода, испортим друг другу нервную систему, и всё это будет длиться до тех пор, пока не приведёт к разрыву. — Какой ты оптимист, — хмыкает Винсент. — То есть у нас вообще никаких шансов? — Прости, если делал что-то, что заставляло думать наоборот, — Коутон подтягивает ноги к себе и по-детски обнимает руками свои колени. Винсент тоже хочет обнять его. — Мне одеваться? — Нет, если ты всё ещё хочешь секса. — Хочу. От такого разговора возбуждение снизилось, даже член немного опал, но не время киснуть. Винсент рад, что они со Скоттом действительно всё прояснили, но это единственное, чему можно порадоваться — и тем не менее, он возвращается к сумке. В голове всплывают серые картинки и будто создают какой-то грустный мультик: они возвращаются в свой город, Винсент сидит один в своей маленькой квартире, в которую на выходных никогда не зайдёт Скотт. Но есть и другая сторона медали: Скотт вернётся к своей обычной жизни без придурка, который проливает на ковёр чай, рассыпает крошки по дивану и порой действует импульсивно. Какое-то время они будут тосковать друг по другу, а потом придут в норму — и от этого почему-то тоже грустно. Презервативы спрятаны не так надёжно, как смазка — та нашлась в самой глубине сумки. Винсент не так давно пользовался ею во время мастурбации, а потом к нему пришла мысль, что Скотт захочет не только сводить его в магазин одежды, но и в принципе покопаться в его гардеробе, поэтому засунул её так далеко, а сейчас удивился, как это вообще у него вышло. Он бросает смазку на кровать рядом со Скоттом, сам подползает на четвереньках к нему и через силу ободряюще улыбается. — Раз это наша последняя ночь, можно я буду говорить тебе всякие глупости? — Это какие, например? — глаза у Скотта грустные, но на лице улыбка — такая же фальшивая, как у Винсента. Тот клюёт его в уголок рта. — Ты мне очень нравишься, — и в скулу. — И я постоянно думаю о тебе, — приближается к уху и целует в мочку. — Ты самый невероятный и удивительный человек, которого я встречал. Он проводит языком по контуру уха, прикусывает кончик и чуть тянет его — Скотт удовлетворённо мычит. И сейчас это главное: расслабиться, забыть все «увы» и «нет» и доставить Скотту удовольствие — пусть его последний раз с Винсентом будет если не идеальным, то хотя бы не отстойным. — И очень сексуальный, — шепчет Винсент. — Ты знал об этом? — Мне говорили, что у меня привлекательная внешность, — бормочет Скотт, его дыхание сбивается, а уши сильно краснеют — одно из них до сих пор ласкает Винсент. — Господи, Винс, поаккуратнее с ушами, они очень... чувствительные. — Я вижу это по твоей реакции, — он прикусывает хрящик и тут же зализывает место укуса. — Ты такой потрясающий. Скотт комкает пальцами простынь, затем поворачивает голову и целует Винсента — промахивается, попадая в подбородок. Но Бишоп не даёт ему отвернуться, а дотрагивается пальцами до щеки и целует сам — невесомо, одним прикосновением. — Подрочи себе, — вдруг просит он. — Это неприлично, — в своей обычной манере ворчит Скотт, однако тут же тянется к члену, обхватывает его кольцом пальцев и тягуче двигает рукой, откидываясь на спину. Он закусывает губу и выгибается, толкается в собственную руку и постанывает, пока Винсент в это время неторопливо раскатывает презерватив по члену. Он раздвигает его ноги шире и одну закидывает к себе на плечо. Тюбик смазки почти высказывает из потных рук, но Винсенту всё-таки удаётся капнуть себе смазки на ладонь и растереть по члену, а затем выдавить аккуратную полоску геля на два пальца. Скотт, наблюдая за ним и всё ещё мастурбируя, деловито замечает: — Можно без пальцев. — С ума сошёл? — пытается серьёзно говорить Винсент, но от тона Скотта едва сдерживается от смеха. — Пальцы нужны не только для того, чтобы тебя не разорвало как от инопланетного вторжения — ими легче нащупать простату и довести её до возбуждения. — А пенис? — Не говори этого слова, — Винсент кривится. — В жизни ничего не слышал более отвратительного. Ты вообще замечал, насколько слова, связанные с сексом, мерзкие? Ты только послушай: пе-е-е-нис, ва-а-а-агина. Про «влагалище» вообще молчу — звучит как «чудовище». Скотт прыскает от смеха, но ничего не отвечает — только опять закусывает губу, потому что Винсент мажет его смазкой между ягодиц и вставляет на одну фалангу сразу два пальца, мягко массирует. — Ты же не всерьёз у меня это спросил? — решает уточнить Винсент. — Я тебе не дурак какой-нибудь. Винсент насмешливо фыркает и скользит внутри пальцами. Его член упирается в бедро Скотта и пачкает его смазкой — с ней Бишоп переборщил, и она капала на постель. Скотт давно не удовлетворяет себя, а просто нетерпеливо ёрзает, потом находит на простыни брошенный галстук, берёт его и протягивает Винсенту. — Если не знаешь, куда деть руки, то можешь обнять меня. — Дело не в этом, — смущается Скотт. — Просто меня это немного заводит. Винсент не знает, что возбуждает больше: безупречное гибкое тело Скотта и собственные пальцы в нём или сам факт того, что Коутон откровенно говорит о своих желаниях и удовольствии. Он ещё раз целует его, а затем вытаскивает из него пальцы и берёт галстук, небрежно вяжет им запястья. — Ты очень красивый, Винс, — неожиданно выдаёт Скотт, задыхаясь от нехватки воздуха. — И глаза у тебя такие...Волшебные. Винсент аж замирает: Скотт очень давно не называл его красивым, а кроме него Бишопа никто и не называет так. Классным, смешным, прикольным, забавным — да, но красивым — никогда. От неуместного смущения он тихо бормочет: — Не как ты. — Не как я, — соглашается Скотт, вытягивает связанные руки вверх и цепляется ими за балку изголовья кровати. — По-другому. У тебя такая внешность, что смотришь — и сразу тепло становится. От искренности в его голосе Винсента сносит приливом нежности — вряд ли он когда-нибудь услышит что-то более трогательное и романтичное. В порыве чувств он лихорадочно гладит Скотта по бёдрам, водит губами по лодыжке, голени, колену, вдыхает ещё ощутимый сладковатый запах, в котором чувствуются слабые нотки мяты. Рубашка так смялась, что стала похожа на салфетку, она мокрая от пота и попавшей на неё смазки. Винсент проводит ладонями по животу и груди Скотта, разглаживая ткань, щиплет соски. Тот стопой гладит его по боку, обхватывает его ногой за пояс и притягивает к себе, выразительно толкаясь бедрами в воздух. Подстёгнутый таким очевидным намёком, Винсент подставляет к нему головку и, зажмурившись, входит одним тугим движением, сразу останавливается — не только для того, чтобы Скотт привык, но и дать самому прийти в себя. Он не двигается, а пытается думать о всякой ерунде, потому что чувствует: хотя бы один толчок — и он кончит. Он думает о каких-то страшненьких птицах, о самых жутких математических формулах, которые до сих пор так неприятны ему, о своём первом рабочем дне в пиццерии. Но проблема в том, что, открывая глаза и видя перед собой голого Скотта с завязанными руками, даже изгибы той вазы, которую он уронил, казались слишком сексуальными. — Ну? — Скотт стучит пяткой по его пояснице. — У твоей любви села батарейка? — Сейчас, — Винсент глубоко вдыхает и выдыхает, но сумасшедший стук сердца и напряженный донельзя член это не успокаивает. — Бля, я долго не продержусь. — Разве ты не сам говорил о том, что заканчивать быстро — это не страшно? В конце концов, у тебя есть пальцы, язык и… Он не заканчивает, так как захлебывается воздухом, потому что Винсент начинает размеренно двигаться, стараясь стимулировать головкой простату — и, судя по всему, ему это удается. Скотт в который раз закусывает уже припухшую губу и крепче сжимает кроватную балку, румянец не только на лице — он расползается даже до груди. Винсент старается запомнить его до мелочей: запомнить лоб с мокрой от пота чёлкой, бьющуюся на виске вену, чёрные длинные ресницы, блестящие глаза — голубые, тёмные от возбуждения. У Винсента в голове хаотично мелькают эпитеты: красивый, замечательный, восхитительный, потрясающий. С каждым толчком Скотт подмахивает бёдрами всё сильнее, выгибается, то зажмуривает глаза, то снова распахивает, дышит тяжело и скулит — Винсент наклоняется и целует его, чувствуя вибрацию чужого стона на губах. Он нащупывает член Скотта, зажатый между их телами, с нажимом трёт большим пальцем уздечку, а после убирает руку и весь отстраняется, вытаскивая член. — Стоп, — сипит он. — Иначе я спущу. — Издеваешься? — раздражённо откликается Скотт и пытается всерьёз шлёпнуть его пяткой, но Винсент ловит его за лодыжку и целует в стопу. — Винс, мне совсем немного оставалось, — жалобным, обиженным тоном. — Прости, Бога ради. Давай сменим позу, — предлагает он и, стащив с себя ноги Скотта, ложится на спину рядом. — Садись сверху. — Какой кошмар, — Скотт округляет глаза и отпускает балку, кое-как садится на постели. — Это очень пошло. Однако его даже уговаривать не приходится: он поджимает губы, прижимает связанные руки к груди и осторожно встаёт на колени, перекидывает через Винсента ногу. Тот одной рукой помогает вставить, второй гладит по бёдрам, члену, бокам, животу — везде, куда может дотянуться. Поначалу Скотт двигается неуверенно, отводя взгляд, но потом начинает всё активнее насаживаться и привставать — доходит до таких мелких и жёстких толчков, что ему приходится опереться руками о плечо Винсента. Он уже не столько скачет, сколько ритмично покачивается, и Бишоп упирается пятками в кровать и толкается тазом ему навстречу. Коутон протяжно стонет его имя. — М? — у Винсента нет сил говорить: он задыхается, всё тело горит, обливается потом, в груди жжёт, мышцы сводит от напряжения. Он хочет сказать какую-нибудь глупость, типа «я люблю тебя», но не может сделать этого чисто физически — рвано дышит через рот. — Ты… — лепечет Скотт, но так и не заканчивает, потому что впечатывается в его губы поцелуем, неловко подгибая руки. Винсент скользит в его рот языком, ладонью шлёпает по ягодице, чувствует, как Коутон потирается о его живот стояком. — Я почти… Скотт дёргается всем телом, когда кончает, издаёт забавный жалкий писк и сразу обмякает — Винсент переворачивает его на спину, меняя их местами, и только затем вытаскивает член. Ему самому остается совсем немного, он сжимает головку пальцами и двигает ими слишком быстро. Скотт, не смотря на него, освобождается от галстука и лениво проводит рукой по своему члену, выжимая последние капли. Оргазм оглушает в прямом смысле: на секунду звуки пропадают, а потом в ушах гудит от собственного стона, под веками мелькают искры, грудная клетка будто разрывается от горящего вдоха. Винсент валился на него, не боясь испачкаться во всей этой липкой жиже. Утыкается губами в плечо Скотта — рубашка вся мокрая от пота. Скотт высвобождает зажатую между ними руку и начинает вяло проводить пальцами по спине Винсента — та тоже наверняка мокрая. Они лежат так, кажется, целую вечность, но за окном ни на тон темнее, и это радует, но пугает, что всё равно всё скоро закончится. — Вставай, — ворчит Скотт. — Ты тяжёлый. — Нет. Если встану, то ты уйдёшь. — Может, я выгляжу хрупким, но при всём желании смогу скинуть тебя на пол, — он запускает пальцы в волосы Винсента, массируя кожу головы. — И мне правда нужно идти. — Останься до утра. Ещё раз займёмся сексом, я тебе такое покажу, ты офигеешь. Вряд ли Винсент может показать что-то, от чего можно офигеть, но ему очень не хочется, чтобы Скотт уходил. — Нет, Винс, не могу. Нам обоим завтра рано вставать, нужно выспаться, вещи собирать и... — Выходи за меня, — это вырывается само собой, как какой-то резкий душевный импульс, которого Винсент сам сначала пугается, но потом принимает. Так и надо, если это единственный способ. Это первый шаг, а с остальными можно разобраться потом. — Что? Винсент приподнимает голову, смотрит в глаза напротив и продолжает серьёзным тоном: — Выходи за меня. Я не хочу проёбывать всё то, что между нами вспыхнуло. Я же знаю, что мы подходим друг к другу. И я понимаю, что я тот ещё балбес, но я правда постараюсь сделать тебя счастливым. Если ты откроешься мне, то... — Стой, — Скотт кладёт ладонь на его рот. — Притормози коней и послушай меня. Ты же это говоришь не потому, что действительно хочешь жениться на мне, — он осекается и на мгновение замолкает, продолжает после напряженной паузы. — Ты ляпаешь, не осознавая всей ответственности, ведь думаешь: «Ну, дрова как-нибудь нарублю, а куда их девать — дело последнее». Завтра утром ты проснешься в Техасе и будешь думать: «Боже, что я наделал». Воспользуйся своим же советом и не принимай поспешных решений на эмоциях, пожалуйста, ради своего же блага. Винсент сдувается, не успев надуться, потому что Скотт в очередной раз прав. Это и правда обычный эмоциональный всплеск, и если Коутон согласится на предложение, обратного пути не будет. Винсент от своих слов не отступится и всё равно распишется, но хватит ли у него сил сделать Скотта действительно счастливым? — Ты влюблен, — продолжает Скотт ещё более холодным тоном, встаёт с постели. — И я тоже влюблен. Но сейчас мы сходим с ума, а я не хочу провести остаток жизни в палате с мягкими стенами. — В таких только буйных держат. — Ты уже привёл меня к буйству чувств, — улыбнувшись неожиданно тепло, произносит он. — И я не знаю, что будет дальше, если это продолжится. — А если всё будет хорошо? — Если всё должно сложиться хорошо, оно и сложится само. Его спокойствие бесит — Винсента даже посещает мысль, что Скотт научился успокаивать себя и выпутываться из ситуации слишком быстро, пока не замечает его дрожащих рук и в принципе нервозности в движении. Сам он сидит на кровати и наблюдает, как Коутон ходит по комнате, собирает вещи и натягивает одежду на мокрое, липкое тело. Боль есть, и она сильная, но ещё есть какое-то чувство растерянности, будто едешь на велосипеде по ровной дороге, но падаешь, смотришь на ободранные руки и думаешь: как такое могло произойти? Появляется дурная мысль, что лучше бы он не ехал, лучше бы вместо него тут был Джереми или Джастин, кто угодно. Но мысль исчезает так же быстро, как и появилась, потому что, с другой стороны, эти дни со Скоттом стоили той печали, что последует после. Она ведь всё равно быстро пройдёт — так сказал Скотт, а старших надо слушать. Тот в это время бросает попытки завязать галстук хорошо, смотрит на Винсента и тускло улыбается. — Спасибо тебе за всё. — Тебе тоже, — Винсент улыбаться не старается. Он лениво натягивает боксёры, пальцами заправляет волосы назад, но всё равно выглядит как ёж. Встаёт и подходит к Скотту, но замирает в полуметре, несмотря на то что сейчас больше всего хочется обнять его. — Можно я напишу тебе? — Сегодня? — Да. Думаю, часа мне хватит, чтобы соскучиться. Я имею в виду... — Винсент раздражённо чешет нос, потому что из него потекли сопли, хотя в глазах ни одной слезы. — Я понял, что мы не можем быть вместе, но друзьями ведь можем остаться? С Фионой ты общаешься иногда. — Верно, — хмыкает Скотт. — Только давай не заходить за рамки дружбы. Воздержись от своих шуток и признаний. И от флирта тоже. — Разумеется. Буду присылать мемы с котами и странные вещи из магазина, ведь тебе такое нравится. — Нравится, — улыбается Скотт, сам приближается к Винсенту и клюёт его в щёку. — Всё будет хорошо, Винс. — Ага. Скотт уходит, и Винсент не закрывает дверь номера сразу — всё смотрит ему в спину и ждёт, что тот обернётся. Но Скотт так и не оборачивается, и его белый силуэт исчезает за поворотом в ярком, как софитами освещенном, коридоре.
