Мы одни на целой Земле
3 июня 2022 г., 20:37
Винсент лежит на диване, засовывает в рот клубнику сразу по несколько штук так, что она еле помещается во рту, и гипнотизирует чат в Фейсбуке. Его последние сообщения висят прочитанными, но проигнорированными, и это странно: обычно Скотт отвечает в течение двух часов максимум, а сейчас молчит уже сутки.
Они общаются всё свободное время, что не занято работой или повседневными делами: обсуждают просмотренные фильмы или прочитанные книги, а иногда — чувства. Но чувства не между ними, а, например, грусть, что сегодня в кафе не могут добавить тапиоку со вкусом персика (это Винсента), или тоску, что все ресурсы планеты сосредоточены в руках десяти процентов населения (это Скотта). Вне работы они, однако, не встречаются — никаких «прогуляться» и «в гости», и пусть изначально такое условие поставил Скотт, Винсент был действительно не против — ему самому было бы сложно гулять по парку или сидеть в коутоновской квартире.
Винсент немного смирился с этой ситуацией — даже та тупая боль больше не мучает его, только тоска. Но с каждым сообщением от Скотта он влюбляется в него всё больше, прямо как в первый раз, однако никакого флирта или малейшего намёка себе не позволяет. На работе они стараются вести себя исключительно как коллеги, даже кофе друг другу не предлагают. Это Винсента в общем-то устраивает, но дома он всё равно грустит, особенно если Скотт не пишет.
— Винсент, блин! — начинает ругаться Джереми — он нависает над Винсентом сверху, заставляя поднять голову. — Я эту клубнику для Нового года купил, а не для твоего желудка.
— Да чего ты начинаешь? — спрашивает Майк. Его тон звучит расслабляюще, а пальцы активно щёлкают по джойстику — вместо уборки на столе он решил поиграть в Человека Паука. — Ещё купишь.
— Там всю хорошую уже разобрали! Я и эту с трудом урвал. Ты вообще представляешь, что сейчас происходит в магазинах?
Винсент дожёвывает клубнику — та теперь отдаёт привкусом стыда, но не выплёвывать же. Джереми смотрит на него очень осуждающе, но стоило Бишопу посмотреть ему в глаза — и взгляд его тут же смягчается.
— Извини, — бубнит Винсент и отодвигает от себя пластиковую коробку, в которой почти ничего не осталось. В холодильнике он видел такую же вторую, на праздничный стол они скидывались втроём, а Майк клубнику не ест — так что одна коробка по праву принадлежит Винсенту.
— Ты ведь её не мыл даже.
— Ничего не со мной не будет.
— Ты как маленький, — незлобно упрекает Джереми и садится рядом. — Что там с твоим Скоттом?
— Да не мой он, — возмущается Винсент и садится ровнее. — Наверное, будь я увереннее, умнее и сделал бы всё раньше, то у нас бы что-то получилось, а сейчас уже поздно.
— Ты постоянно говоришь, что поздно. А почему именно поздно, я от тебя так и не услышал.
Над диваном висит гирлянда и светит всеми цветами радуги, и лицо Джереми тоже переливается то красным, то синим, то зелёным. Их квартира с Майком вообще выглядит как картинка из Пинтереста: всё цветное, над входом в гостиную висит омела, а ещё везде стоят свечи с новогодними узорами. И никакой мишуры — Джереми сказал, что мишура отдаёт каким-то старьём, несовременно это.
— Я ведь сказал, что он всё закончил, — неохотно отвечает Винсент и в который раз нажимает пальцем по экрану телефона, чтобы тот не погас — Скотт по-прежнему не отвечает. — Если бы в своём решении он действительно ошибся, осознал всё, то давно бы написал что-нибудь.
— Например?
— Ну, скучает. Жалеет, что между нами вот так всё сложилось, хочет всё-таки встречаться. Вот такое всё.
— Ты ему такого не пишешь.
— Так он мне запретил, — Винсент убирает телефон в карман толстовки — пора перестать гипнотизировать девайсы, он ведь всё равно почувствует вибрацию при новом сообщении. — А вот я ему — нет.
— Ну слушай, он ведь влюбился в тебя однажды, даже возвращался к тебе. Почему это не может произойти второй раз?
— Ага, я попытаюсь, он влюбится, а потом снова пошлёт меня, — фыркнул Винсент. — Если бы он только намекнул мне, чего хочет от меня, я бы...
— Чё? — подаёт голос Майк, не переставая жать кнопки джойстика. — Женился бы?
— Скорее вышел бы замуж, — поправляет Винсент. — И, да, вышел бы. Раньше я думал, что это какой-то пиздец, а сейчас...
— Так это и есть пиздец, — Майк пожимает плечами. Сам он никогда не звал замуж кого-то, даже Джереми не зовёт сейчас, хотя встречаются они уже хуеву тучу лет.
— Нет, это не пиздец, — злится Винсент, берёт из коробочки ягоду и кидает в Майка — тот никак не реагирует, несмотря на прямое попадание в затылок. Джереми молча наблюдает, как бедная клубника падает на сиденье. — Если ты любишь человека, то нет разницы, есть штамп в паспорте или нет. Ты просто всегда готов поддержать его, помочь, сделать его жизнь лучше...
— Так и есть, — соглашается Фитцджеральд. — Но если разницы нет, то какой смысл?
— Потому что для него это важно, неужели не понятно? — раздражается Винсент, забыв о том, что сам ещё несколько дней назад не понимал такого. — Для него это показатель серьёзности, что человек готов брать на себя ответственность за вашу пару, готов быть рядом.
— И ты готов? — Майк ставит игру на паузу и разворачивается — кажется, он бедром раздавил клубнику.
— Ага, — признаётся Винсент. — Слушай, я знаю, что это звучит как вынос мозга. Но иногда бывает так, что ты смотришь на человека и думаешь: «Чёрт возьми, я хочу быть с ним». Я понимаю, что мы можем не сложиться так идеально, как вы с Джером, например, но знаешь, я буду готов заботиться о нём, даже если остыну.
— Просто ты добрый. А так, что это за ответственность тогда? Как за собаку.
— Ответственность — это составляющая любви. А каких-то гарантий никогда нет, даже если вы живёте вместе пятьдесят лет, а потом решаете пожениться.
— Какой тогда смысл брака?
Винсент не понимает, как объяснить Майку — чувствует себя Скоттом, который объяснял ему самому такую, казалось бы, простую вещь.
— Да никакого, — отмахивается он и аккуратно отодвигает от себя хрупкого Джереми. — Пойду клубнику куплю, а то ты меня сожрёшь потом.
— Ты прав, — тот хихикает. — Но я не буду есть тебя, если будет клубника.
— Сходить с тобой? — Майк кладёт джойстик на стол, хочет встать, но его в плечо толкает Джереми и угрожающе замахивается тряпкой.
— Сиди дома, тебе ещё убираться, — грозно говорит он, а потом переходит на добрый тон и улыбается. — Не расстраивайся, Винс, — говорит так, будто Бишоп коленку разбил, а не потерял самого дорого человека. — Расставание — это всегда трудно, но этот этап просто нужно пережить. Всё наладится.
Винсент мысленно соглашается с ним — он бы и сам сказал такое, если бы его знакомый расстался с кем-то. Однако говорить слова поддержки, простые истины — это одно, а самому переживать — совсем другое. Тем не менее Винсент собирается с силами, выкидывает из головы все мрачные мысли и идёт в прихожую.
***
Он выходит на улицу и щурится из-за яркого света: в квартире у Майка и Джереми вечно задёрнуты шторы, всегда темно, не считая гирлянд, — и не поймёшь, какое время суток. Как и каждый год, снега в Техасе мало. Винсенту всегда это нравилось, но после того, как в Эмбаррасс он увидел действительно настоящий снег, то, в каком, оказывается, количестве он может выпадать, этот сантиметровый, как пыль, слой перестал радовать — он ведь даже под ногами не хрустит. А эти яркие подсветки, которыми почти каждый человек украшает свои окна, лишь нагнетают, а не дарят новогоднее настроение. В этот раз на улице по-особенному скользко. Винсент идёт медленно и аккуратно, стараясь находить ту часть дороги, где снег всё-таки засыпал гололёд. Если он поскользнётся, упадёт и ударится головой, и Новый год ему придётся проводить в травмпункте вместо дома Майка, в этом будет малого хорошего. То есть, совсем ничего хорошего, только если доктор не даст Винсенту конфету. Мысль о врачах и ударах головой наводит воспоминания о Скотте — нет, Винсент вовсе не думает о нём каждую секунду. Раньше думал, и сердце стучало сильнее, ладони потели, голова кружилась — как раньше. Теперь всё иначе, Винсент почти спокоен, и ему легче удаётся брать эмоции и чувства под контроль, он только волнуется теперь — надеется, что Скотт не отвечает потому, что занят, а не потому, что что-то случилось. Он горько усмехается, понимая, что за год успел второй раз пройти ту полугодовую стадию после отношений всего за месяц — ещё смешнее то, что отношений и не было. Винсент понимает, что Скотт тоже повлиял на всё это — он, в конце концов, первый начал действовать, а потом вёл себя странно. Но, возможно, не строй бы Бишоп надежд, то дальше этих глупых провокаций они бы и не зашли. А в общем, это сложная ситуация, и пытаться разобраться в ней — не лучший вариант. Только Винсент дёргает ручку двери «Harris Teeter», как телефон в кармане вибрирует, и он сначала придерживает дверь для выходящей бабушки с тележкой, а потом отходит в сторону. Солнце светит ярко, невозможно с первой попытки рассмотреть экран телефона и разблокировать его. Винсент делает это лишь со второго раза и только потом начинает читать пришедшее от Скотта сообщение. Он всегда отвечает одним большим текстом, а не отправляет по десять штук, как Винсент, и сейчас сделал так же. Но с первого предложения можно понять, что обсуждать в этом сообщении он собрался явно не кактусы, на которых они с Бишопом остановились сутки назад.Здравствуй, Винсент. Думаю, ты посчитаешь моё сообщение излишне драматичным, и я соглашусь с тобой. Но объяснить всё иначе я не могу потому, что позвонить тебе у меня элементарно не хватает смелости. Я врал тебе с самого начала. Надеюсь, что твои чувства ко мне уже прошли и моё маленькое признание тебя нисколько не заденет потому, что я не хочу, чтобы тебе снова было больно. В противном случае прошу прощения. Но, ты знаешь, даже если чувства остались — они скоро пройдут. Ты (был) влюблён в меня потому, что я очень хотел тебе понравиться, я делал всё для этого. Я хочу прекратить наше общение. Его и так было мало, мы в конце концов не разговаривали лично, при встрече. Но даже этого хватает для того, чтобы я снова привязывался к тебе. Ещё хуже то, что ты привязываешься взаимно. К сожалению, я не рассматриваю вариант остаться друзьями: друзья не поступают так, как я, и тем более не лгут. Я не буду расписывать тут что-то ещё и вдаваться в подробности, дабы это сообщение не превратилось в исповедь. Наверное, я покажусь сейчас суеверным, но я хочу оставить эту историю про нас в старом году. Всего тебе наилучшего и с наступающим Новым годом. Прости меня, если сможешь. С любовью, Скотт.
Винсент стоит около магазинной мусорки, раз за разом перечитывает сообщение и не может понять, какого хрена. Что ещё за «Хотел тебе понравиться, поэтому делал всё для этого» и почему это такая трагедия, разве не все влюблённые так делают? Как друзья не поступают? Не влюбляются? Что ещё за блядское «С любовью, Скотт»? Он всё ещё влюблён и не может признать этого? И о чём он там лгал? Винсент потными от волнения пальцами пытается написать все эти вопросы, но оказывается, что он заблокирован. Он в бешенстве: блокировка — какой-то детский сад, в лучшем случае школа, Скотту ведь тридцать два, а не пятнадцать. Как можно порвать с человеком через переписку, а потом заблокировать? Винсент начинает звонить Скотту, но из телефона доносятся короткие гудки, будто занято — а это не занято вовсе, это тоже блок. Он искренне не понимает, почему Скотт так ведёт себя, когда можно спокойно сесть поговорить и всё выяснить. Это невыносимо, Винсент влюбился в истеричку, а ведь Скотт всегда казался таким адекватным. Он глубоко вдыхает и выдыхает, сжимает рукой до хруста хлипкий чехол на телефоне и лезет во все соцсети Скотта: Инстаграма у него нет, а Твиттер и Фейсбук для Винсента заблокированы. Даже грёбанный Ватсапп. Даже, блять, Вайбер! Кто вообще пользуется Вайбером? Мысль загорается как лампочка — Жанна, конечно! Кто ещё может знать местоположение Скотта, если не его хорошая подруга? Винсент быстро пролистывает контакты в телефоне, надеясь, что номер Жанны у него есть — та почему-то подписана как «Золотая рыбка», но Винсент думает не об этом — в его голове вихрем вертятся слова: «Давай же, возьми трубку!» — Немец? — без всякого приветствия спрашивает Жанна и начинает тараторить. — Давай быстрее, у меня руки в кукурузной муке. — Почему у тебя руки в кукурузной муке? — тупо спрашивает Винсент. Вся злость в один момент испарилась, и он представил, как Жанна вручную перекручивает кукурузу. — Да тыквенные кексы делаю. Люк, ну куда ты столько разрыхлителя, убери... Прости, у меня тут ажиотаж какой-то. Гости вечером приходят, а у меня ничего не готово. — Гости? Сегодня же только тридцатое, — Винсент на секунду убирает телефон от уха, чтобы посмотреть на дату — не ошибся ли. — А у меня традиция: тридцатого отмечать с друзьями, а сам Новый год уже с семьёй. Я так и называю это — дружеский Новый год. — Так, понятно, класс, — быстро говорит он. — А Скотт на этот дружеский Новый год придёт? Он не рядом? Можешь позвонить ему? — Да, он придёт. Позвонить могу, конечно, а ты сам не можешь? — Не могу, он, блять, меня заблокировал везде. Позвони ему и скажи, что я не злюсь и прощу всё и... И чтобы не рвал все связи окончательно, а ещё... — Так, стоп, — останавливает его Жанна, в трубке слышится ещё какой-то шёпот, видимо, Люка, но слова разобрать не получается. — Я ничего не понимаю. — Я сам ничего не понимаю. Он написал, мол, прости-прощай, я не могу больше общаться с тобой потому, что у меня к тебе не дружеские чувства, но у меня ведь тоже не дружеские! И он там что-то про обман писал — и вот с этого момента я уже нихуя не понимаю! — Винс, — произносит Жанна ещё более напряжённо. — Ты пьян? Решил отмечать раньше времени? — Я трезвый, но лучше бы нажрался. Я непонятно объясняю или чё, не врубаюсь, — поняв, что начал разговаривать как Майк, Винсент делает небольшую паузу и продолжает. — О, боже, ну ты ведь знаешь про наши отношения, да? Скотт ведь постоянно с тобой секретничает, я уверен. — Я знаю, да. — Ну вот. Я не хочу, чтобы он винил себя за ложь, за свои чувства и блокировал меня. У нас ведь всё взаимно, я просто приеду, сделаю предложение, и всё будет заебись. Он слышит уже отчётливое в трубке «Винил за чувства?», приглушённое «Скотт ему напиздел» и осуждающее «Жанна!». — Послушай, Скотт себя ни за что не винит. Он в прекрасном настроении, выпить даже согласился сегодня. А насчёт тебя... Знаешь, однажды он сказал мне, что в курсе, как заставить тебя сделать то, что хочет он. Не для чего-то плохого, не надумай там себе. А для ваших отношений, для... Ну ты понял. Не знаю, зачем он тебе такое написал, но я уверена, что это было сделано с хорошими намерениями, для вас двоих, а не для него. — Да? — Да. Винсенту стало очень жарко, хотелось куда-нибудь присесть, но негде — ни одной грёбанной лавочки. И чтобы не упасть прямо в мусорку, около которой до сих пор стоит, он облокачивается о стену магазина. В груди больно покалывало, душило чувство, которые Винсент никогда не ощущал до этого, а потому не мог сказать, как оно называется. Итак, Скотт врал. Скотт, который ненавидит ложь, который никогда в жизни не пользовался ей, ведь считал, что врать кому-либо — это прежде всего врать самому себе, — врал Винсенту, но не для своей выгоды вовсе, как сказала Жанна. Хотя, Винсенту кажется, что она недостаточно хорошо знает друга, и происходило как раз наоборот — Коутон ведь оказался чёртовым манипулятором, кто знает, что там в его голове? О, а Винсент бы с огромным удовольствием покопался в ней и навёл порядок потому, что тараканы в голове Скотта навели там такую свалку, что сам Скотт, видимо, не знает, куда бы выбросить весь мусор, и без разбора кидается им в Винсента. И это идиотское, блядское сообщение. Скотт, конечно, всю жизнь говорит загадками, вместо того, чтобы сказать всё прямым текстом, кидается какими-то пасхалками, и Винсент привык к этому, но то, что написано в тексте — это прям чёрным по чёрному, рецепт, прописанный китайским безграмотным врачом на китайском языке и то был бы понятнее! — Винс, ты как там? — зовёт Жанна, и Винсент только тогда вспоминает, что девушка вообще-то просила поторопиться, потому что её руки в кукурузной муке. — В порядке? — Да-да, всё супер, — выдыхает Бишоп в трубку. — И ты всё-таки скажу Скотту, что он конченый, а я потом приеду и... Он запинается, потому что понимает: никуда он не приедет. Это полный абсурд — в Новый год кидать лучших друзей ради какого-то истеричного мужика, который бросает тебя, затем заставляет переспать с собой и снова бросает. Винсент так ненавидит Скотта сейчас, что готов избить его — может, совесть его проснётся. — Короче, я там Скотту передам всё, а вы дальше разбирайтесь, — говорит Жанна, когда пауза затягивается. — Давай, с Насту... — Стой! — Да? — Ты же не против, если я приеду? — Я только за. Кину адрес через пару минут. — Спасибо. И не говори Скотту ничего, я передумал. Сам скажу. — Поняла. Удачи, — тепло говорит Жанна и отключается. Это полный абсурд, но он всё равно поедет. Винсент открывает в Ватсаппе диалог с Жанной, нетерпеливо ждёт адрес, бесится и прыгает на месте — в нём полно энергии. Действовать надо быстро: за сутки Скотт может понаделать много херни, например, свалить в Канаду. А может и не свалит? Он же наверняка в курсе, что Винсент будет рваться к нему — он знает его, как никто другой, успел изучить его ещё очень давно, хотя Бишопу всегда казалось, что он как закрытая книга, закрытая притом на замок. Что ж, если Скотт хочет, чтобы Винсент приехал — тот приедет. Он не гордый, а просто в ярости сейчас, и когда приедет, то засунет все его патчи для глаз глубоко в задницу. Получив адрес, Винсент возвращается к Майку и Джереми. До Жанны ехать долго, но не настолько, чтобы вызывать такси прямо сейчас, поэтому он решает ещё немного посидеть в относительном спокойствии (относительном потому, что наверняка Джереми сейчас презирает Майка за безделье), прежде чем учинять скандал.***
У Винсента было много времени подумать: пока он сидел у друзей, и те его яростно уговаривали не ехать, ведь это безумство (так сказал Джереми) и неуважение к самому себе (а так — Майк), пока ждал такси на улице, пока ехал до дома Жанны. За эти часы он успел пройти все стадии от бешенства до любви и наоборот, начиная от «Я набью ему лицо» и заканчивая «Я буду с ним, несмотря ни на что». Он не представляет, как давно Скотт продумывал всё это, если даже сам Винсент едет сейчас к Жанне, чтобы встретиться с ним. Расскажи Винсенту кто-нибудь такую историю про других людей, он бы сразу подумал: к чёрту ублюдка, пусть он страдает. Но сейчас Винсент абсолютно потерян. Всё сводится к тому, зачем вообще Скотт делал всё это. Если смеха ради и из-за жестокости, что вряд ли, то это полный пиздец. Другое дело — если Винсент ему действительно всё ещё нравится, потому что тогда Коутона можно оправдать типичным поведением влюблённого. В конце концов, все же в начале отношений хотят казаться лучше и угодить объекту страсти, чтобы на их чувства ответили. Вот только несостыковка: Винсент и Скотт далеко от начала своих отношений. У Винсента внутри бурлит вулкан из чувств, который уже раз пять был готов к извержению. Розовая пелена влюблённости спала с глаз Винсента ещё очень давно, поэтому мыслил он трезво — осознавал, что любовь к Скотту никуда не делась. Но рядом пристроились сомнения, ненависть и усталость, и если Жанне Винсент говорил, что простит Скотта, то сейчас он был уже не уверен в этом. Можно ли вообще прощать после такого? Винсент не может разобраться в себе совсем, потому что он никогда не шёл против своих же принципов, они ведь у него такие правильные! Но волнует его больше другая вещь: зачем всё это было? К чему этот цирк с волками, что за тупой сценарий — должна же быть хоть какая-то логика у действий Скотта, он же не полный псих. А если псих, то его правда пора везти в психбольницу и закрывать в комнате с мягкими стенами, чтобы он ни себе не навредил, ни окружающим. С этими мыслями Винсент расплачивается с водителем, выходит из машины и идёт к смутно знакомому дому — он был у Жанны всего раз. Волнения нет абсолютно, даже ноги не дрожат — да и нет никаких сил на волнение, мозг Винсента разрывается между «Врезать Скотту» и «Обнять Скотта». Демон на плече — за врезать, ангел на другом — за врезать, а потом обнять. Из окон домов пока не долбит музыка — ещё рано, аж целые сутки ждать. Никто не пускает фейерверки, не орёт «Я ему сейчас ебало набью!» и «Держите его!», и Винсенту немного некомфортно от этого. У него фишка: до Нового года сидеть дома, выходить только в магазин, потому что тогда в день праздника веселье будет зашкаливать. А заходить в чужие дома и искать бывшего он не привык. Зеркала рядом нет, но Винсент всё равно поправляет причёску — наощупь. Не представляет, как нелепо выглядит сейчас, зато хвалит самого себя, что мыл с утра голову — и на том спасибо. Но вопросов к его одежде куда больше, чем к причёске. Толстовка под курткой совсем не новогодняя — чёрная, с причудливыми рисунками, джинсы тоже чёрные и с дырками на коленках — давно не модно, но на ногах Винсента смотрятся отлично, даже завидно становится. В целом выглядит он неплохо, только слишком мрачно. Открывшая дверь Жанна смотрит на него без особого удивления. На ней красное блестящее платье, а в руке — бокал шампанского. Он полон наполовину, а на краю алеет след губной помады. — Вечер добрый, — со смешком здоровается она и отходит от порога. — Слишком добрый, — говорит Винсент. — Круто выглядишь. — Ты тоже. Будто сейчас украдёшь, закинешь в багажник и уедешь в другой город. — Он здесь? — Здесь, — Жанна указывает рукой с бокалом куда-то вглубь дома — даже не уточняет, о ком речь. — Сидит в гостиной, балуется с фишками от Монополии и выпивает моё вино за сто баксов. Винсент быстро стягивает кроссовки, вручает Жанне свой рюкзак, а у неё забирает бокал и выпивает шампанское залпом — морщится от пузырьков. Жанна не возражает, только задорно желает удачи и с интересом заглядывает в рюкзак. Комната большая и в ней много людей. Винсенту становится неловко — он смущённо здоровается с гостями и пытается скорее найти Скотта. Тот сидит за низким столиком в углу и действительно играет сам с собой в Монополию — в одной руке фигурки, в другой — бокал с бордовым вином. Пьяным он не выглядит, скорее опечаленным, а чёрная водолазка под горло дополняет образ директора, чья сделка с крахом провалилась. Красивый, чёрт. — Здравствуй, — хмуро говорит Винсент, даже не пытаясь скрывать свою агрессию. Скотт поднимает на него взгляд, наполненный ужасом человека, который увидел перед собой восставшего из мёртвых любовника. Первые секунды он просто смотрит и хлопает глазами, ничего не говоря, а потом всё-таки выдавливает: — Винсент? — Какой же ты врун, а. Оказывается, ты Пиноккио, Скотт. — Винсент, я... — Нос, видимо, обрубили давно, вот и кончик такой. Иначе я не понимаю, блять. Скотт тянется к волосам, видимо, на нервах хочет поправить их, но со смятением обнаруживает в руке маленькую серебристую фигурку скейта и откладывает её в сторону — туда же бокал с вином. — Что ты здесь делаешь? — А разве ты не догадывался, что я приеду? Думалка не додумалась, что верный, наивный Винсент, разумеется, приедет сюда, ведь ему так дороги эти отношения! — тон у Винсента саркастичный, однако даже незнакомый человек поймёт, насколько Винсент искренен сейчас. В конце концов, ему действительно обидно. — Не понимаю, — бормочет Скотт, но сразу догадывается. — Жанна рассказала? — Конечно она. У неё, вроде, нет привычек пиздеть людям, а потом дёргать их за ниточки, как марионеток, — Винсент пилит бывшего взглядом — тот молчит, отведя взор, и нервно перебирает пальцы. Бишоп тяжело вздыхает и кивком зовёт на кухню. — Пойдём, расскажешь мне всё. Скотт покорно, с видом осуждённого на смертную казнь, встаёт и идёт на кухню — Винсент идёт позади него, караулит, чтобы пленный не сбежал. По пути им встречается Люк, который салютует им своим стаканом и шепчет: «С наступающим». Надолго не задерживается, видимо, чтобы не привлекать ещё большего внимания гостей к странному фиолетовому парню в рваных джинсах. Они заходят в тёмную кухню, Винсент щёлкает выключателем, но включается нижний свет над плитой — и так сойдёт. Скотт встаёт подальше, у холодильника, и скрещивает руки на груди, смотря куда-то вбок. — Рассказывай, — требует Винсент. — Это долгая история. — Ты не поверишь, но у меня дохрена времени. Я весь день себя готовил к этому, вместо того, чтобы помогать друзьям, а потом три часа ехал на машине сюда, и знаешь, что? Меня даже не стошнило, а ведь ты прекрасно знаешь, как меня укачивает в автомобилях и автобусах! Скотт стоит и молчит, напряжённо трёт лоб. Винсент сначала терпеливо ждёт, думает, что Скотт собирается с мыслями, но потом до него доходит — тот размышляет, что сейчас Бишоп хочет услышать. — Опять раздумываешь, за какие верёвочки сейчас бы меня схватить, чтобы я не врезал тебе, — Винсент окидывает взглядом кухню и натыкается на вешалку для кухонных приборов. — Половником? — Нет, — Скотт наконец смотрит на него — смотрит не как побитая собака, а скорее, как собака, которую только собираются бить. — Просто я немного пьян, поэтому соображать чуть сложнее. И я знаю, что ты не посмеешь меня ударить. Последнее Скотт пытается сказать уверенно, ведь он прав — но в тоне всё равно слышится полувопрос. В целом он выглядит очень несчастным, так что в его жестокую игру над чувствами верится слабо — но верится. — Сколько ты выпил? — чуть смягчается Винсент. — От одного бокала с тобой ничего не происходит, а тут ты прям шатаешься, значит, выпил точно не один бокал. Присядь, кстати. Скотт послушно садится, без веселья усмехается. — Полчаса назад я оттирал раковину в ванной от своей крови. Из носа пошла от давления — выпил много. — Придурок. — Не спорю, — он поднимает глаза на Винсента, а затем снова задумчиво смотрит в стол. — Зачем же продолжаешь пить, если плохо стало? Ты ж так и коньки отбросить можешь. — Во-первых, не отброшу, — убеждает Скотт. — Во-вторых, я внезапно вспомнил, как мы с тобой выпивали, вот и поддался соблазну. Помнишь? Я хотел поработать, а ты так надулся, что я тебе внимание не уделяю, — точно маленький ребёнок, которому не подарили обещанную собаку. У меня просто не осталось выбора. И мы сидели до поздней ночи, распивали бутылку, потом ты начал приставать, но я уложил тебя спать. — Да я бы и так вырубился, — Винсент усмехается, тоже поддавшись воспоминаниям. Но потом хмыкает и снова становится сердитым. — А теперь — рассказывай. — Я вовсе не дёргал за ниточки, как ты выразился, — Скотт тоже становится серьёзным и даже слегка отстранённым. — Да, я знаю, как заставить тебя делать то, что хочу я. Но я бы никогда не обратил это против тебя — я не настолько жестокий человек. — Тем не менее, у тебя получилось это сделать. — Извини? — Сам подумай: я ненавижу предательства, я не возвращаюсь к бывшим, я в конце концов не кидаю друзей в Новый год ради этого же бывшего, как бы он сильно не был мне дорог в прошлом. Однако ж, я здесь, разговариваю с тобой. Я нарушил все свои принципы за раз, и всё из-за тебя. Ради тебя, — последнее Винсент добавляет намного тише и замыкается в себе. Скотт молчит — возможно, снова подбирает нужные слова, которые понравятся Винсенту. Невозможно ведь понять, размышляет он над этим или просто сидит и думает о том, как прекрасно было бы сейчас съесть лазанью. Может, он планирует драматический прыжок с окна — тут совсем не высоко, а даже если на ноги прыгнуть не удастся, то там есть снег, так что это вполне себе план побега. — Я просто хочу понять, зачем ты всё это сделал и насколько сильно продумывал всё, — вконец становится мягким Винсент, понимая, что Скотту действительно трудно говорить. — Не знал, что я приеду? — Вообще не думал об этом. Мне казалось, ты устанешь бегать за мной, когда мы приедем домой, ты даже уволиться хотел, а в итоге мы стали интернет-друзьями. Я попытался всё исправить, но... — Попытался исправить чёрным списком? Скотт, если бы я не приехал, то позвонил бы с другого номера или создал второй аккаунт в Твиттере. — Я ведь не знал, что блокировка тебя настолько оскорбит. Скотт зябко обнимает себя за плечи и слегка поджимает ноги — по полу действительно сквозит. Винсент осматривается и, поняв причину холода, наглухо закрывает окно. На всякий случай снимает с себя куртку и протягивает Скотту — тот после неловкой заминки принимает её и накидывает на плечи. — Спасибо. — Не за что. Думал, ты вообще не мёрзнешь. — Мне и не холодно, — тем не менее, кутается в куртку плотнее. — Наверное, от волнения. — О, не переживай. Самое худшее, что случится — я смертельно обижусь, а потом возьму вот этот нож и воткну себе в горло, так как не сумел вынести невыносимых страданий. Скотт смотрит на него полным осуждения взглядом, в котором Винсент всё равно находит что-то доброе — Коутон за такие шутки никогда по-настоящему не злился и сейчас тоже не злится, и это почему-то наполняет Бишопа теплом. Такими темпами и в одной толстовке станет не то что не холодно, а даже жарко. — Шучу, — зачем-то добавляет он. — Я догадался, — Скотт всё же слабо улыбается. — Однако если решишь зарезаться, пожалуйста, не делай этого на чужой кухне. Это абсолютное неуважение к хозяевам — только представь, сколько им потом убирать. Винсент тихо смеётся, представляя себе, как Жанна будет ругаться, что кто-то испортил её вечеринку, Люк будет её успокаивать и параллельно со шваброй вытирать растёкшуюся по всей кухне кровь, а ногой — пытаться незаметно закатить выпавший глаз под холодильник. — Зато представь себе, как сближает совместное сокрытие трупа. — Это отвратительно, Винсент, — посмеивается Скотт. — Но по-своему романтично. От Скотта веет напряжением, причём это не только чувствуется — это видно. Он постукивает пальцами по столу, отбивает ритм ногой и закусывает губу. На губы Винсент засмотрелся и мысленно ужаснулся — они искусаны, видны совсем свежие ранки. Пальцы Коутона тоже не остались без внимания — кутикула сорвана с каждого, видно запёкшуюся кровь. — Скотт, пожалуйста, расслабься немного, — Винсент садится за стол и аккуратно кладёт свою руку поверх руки Скотта — тот перестаёт стучать по столу. — Я не буду психовать и кидаться в тебя вещами... Если ты первым не начнёшь. — Я не боюсь, что ты будешь психовать. Ты не понимаешь, как влияешь на меня: как только я тебя вижу — сразу утопаю в каких-то необъяснимых чувствах. Будто... Будто влюбляюсь впервые — и так каждый раз. Но стоит мне с тобой заговорить — и это испаряется. — У всего всегда есть причины. Начни всё с самого начала, и мы вместе разберёмся с этим. — С самого начала... — Скотт ладонью трёт уже всё лицо, будто пытаясь хоть как-то прийти в себя, хотя пьяным он по-прежнему не выглядит. — Я всегда считал тебя уникальным. Нет, серьёзно, за всю жизнь я никогда не встречал таких, как ты, и я не имею в виду сейчас твою нестандартную внешность. Но Фиона всё равно была чертовски похожа на тебя. От манеры речи до действий. Винсент, услышав имя бывшей своего неудавшегося жениха, внутренне скукожился от неприязни, но внешне оставался вполне спокойным. — Устроившись на работу, я в первую очередь познакомился именно с ней. Она сама подошла и первое, что сказала, это: "Ого, искала официантку, а нашла свою мечту". Это на тот момент был самый глупый подкат в моей жизни, но смешной и, удивительно, рабочий. Только он договаривает последнее слово, как на кухню, аккуратно открыв дверь, заходит Жанна. — Прошу прощения, что отвлекаю, но можно я водку с ромом заберу? А то у меня гости трезветь начинают. — Спрашиваешь, — Винсент виновато улыбается ей. — Ты прости, что мы тут засели, если хочешь, мы можем уйти куда-нибудь. — Болтайте, сколько хотите, — отмахивается Жанна в прямом смысле, сверкая покрытыми стразами ногтями, и идёт к холодильнику. — Но без секса на кухонном столе, усекли? А то у Люка инфаркт от такого случится. Скотт никак не реагирует на это, продолжая сверлить стол взглядом, а Винсент и не успевает отреагировать, сказать, что заниматься сексом на столе неудобно, особенно, если ты снизу — спина потом болит, — потому что Жанна уже ушла. С другой стороны, Скотт даже сейчас, в гуще тайн, выглядит чертовски сексуальным, но не настолько, чтобы в действительности повалить его на стол, задрать водолазку и начать покрывать живот поцелуями. — Продолжай, — говорит он Скотту. — Ты остановился на дешёвом подкате. — Да... — вздыхает Скотт. — Я быстро понял, что она мне нравится, однако не знал, как понравиться ей. Поэтому стал анализировать её: в не деловых разговорах обычно молчал, потому что пытался понимать, что ей нравится, над какими шутками она смеётся, а на что — обижается. Потом сам начал расспрашивать, как бы невзначай. А ей моё такое внимание было по душе — я видел. Винсент слушает и чуть ли не брякает: "Да она прям как я", но вовремя останавливает порыв. Скотт и так говорил про их с Фионой схожесть и вряд ли ему она нравилась — лучше не напрягать Коутона лишний раз. — Она постоянно флиртовала, но после моего внимания начала делать это... Более осмысленно. И трогать она меня стала чаще, в любой подходящий и не очень момент. А я только рад был, думал, что всё, победа, моя симпатия взаимна! И больше я её не анализировал — знал, как нужно вести себя с ней. — Как это неправильно, — всё-таки перебивает его Винсент, и Скотт наконец поднимает на него взгляд, такой, будто Винсент давно познал Вселенную и знал все ответы — это даже немного льстит. — В смысле? — Ты был с ней не таким, каким был на самом деле. Ты же был словно запрограммированной куклой, которую она очень хотела потому, что та выполняет все желаемые функции, — говорит Винсент с сочувствием в голосе. — Человек не должен тебя любить за определённые качества — по-настоящему он любит тебя за одно только существование. — Ты преувеличиваешь. — Ни капли! Это самая настоящая истина. Когда человек любит, ему плевать, как выглядит его возлюбленный, любит ли он брокколи, какую музыку слушает, много ли читает и прочее. Когда человек любит, он смотрит на другого и думает: "Он сейчас в спортивках, с грязными волосами, и футболка у него в соусе. Пойду и поцелую его!". Скотт искренне смеётся. — Это ты сейчас себя описал? — Да, когда к нам неожиданно пришли Джереми и Майк, я старался быстро приготовить что-нибудь, потому что ты убирался, и выглядел именно так. И ты правда поцеловал меня тогда, — воспоминание отдавало теплотой, но Винсент всё равно выглядел отчаявшимся, а его голос звучал до боли печально. — Когда любишь человека, то после того, как откроешь глаза, подумаешь: "Как можно не радоваться ему?". Ты любишь и не думаешь о том, что он не шутит те шутки, которые понравятся тебе; не думаешь о том, что он не ест то же, что и ты ешь. Потому что тебе не важны такие мелочи — тебе важен сам человек. Важна его поддержка, его помощь тебе, его искренность, его верность. А всё остальное — это уже так, — Винсент отмахивается. — Можно и смириться с его упрёками, что ты по утрам ешь не салат из руколы, а яичницу — она ж такая калорийная. — Ты прав. Однако я считаю, сложно жить с человеком, с которым не совпадают твои вкусы. — Сложно, но это возможно. Меня вот не волновало, что я люблю фантастику, а ты её терпеть не можешь. Ладно, прости, я перебил тебя. — Ничего страшного, ты говоришь на удивление умные вещи. Точнее, без "на удивление", прости... — Скотт с виноватым видом жуёт нижнюю губу — Винсент очень скучал по этой его привычке. — Если сокращать повествование, то мы с Фионой часто проводили время вместе, я делал всё, чтобы нравиться ей, а она этим пользовалась. Человека она меня убивать не заставляла, — занудно поясняет Скотт, когда замечает осуждающий взгляд Винсента. — А после того, как мы с ней впервые переспали, мне крышу сорвало. Я... — Скотт тяжело вздыхает, запрокинув голову и упираясь макушкой в стену — Винсент рассматривает бледную шею под воротом водолазки. — Я так хотел быть с ней. А она всё отказывалась разговаривать на тему наших отношений, отмахивалась, мол, нам ведь хорошо вместе и без всяких разговоров. И я решил, что... — Что она любит тебя, как ты — её? — Да. И сделал предложение. Сейчас я, кстати, понимаю, как ужасно было делать предложение в общественном месте — после отказа столько людей кричало, какая она бесчувственная мразь. Хорошо, что ей плевать на мнение окружающих, и с тех идиотов она только посмеялась. — Сериал похожий был, — ляпает Винсент — имеет привычку сравнивать абсолютно всё происходящее в жизни с сериалами и фильмами. — Какой сериал? — Скотт заинтересованно посмотрел на него. — Про человека, который сошёл с ума от влюблённости и стал психопатом? — Нет, не помню, как называется. Там про бедную семью продавца в магазине одежды. Прости, это никак к делу не относится, просто вспомнил. Забавный был сериал, я его в детстве смотрел. — Хороший? — На самом деле — нет, дешёвка, высосана из пальца. Прости, что перебил, я хреновый слушатель. — И фильм такой есть, — улыбается Скотт — и прям чувствуется, как напряжение, сковывающее его совсем недавно, медленно сходило на нет. — "Хреновый слушатель"? — Нет, я про семью. С твоего позволения, я продолжу, иначе мы, — он кидает взгляд на настенные часы, стрелки которых зависли где-то в районе полуночи. — До утра здесь просидим. — Да, извини. — После неудачи с Фионой я поклялся самому себе, что, когда встречу человека, который мне понравится, сделаю всё, чтобы он был со мной. — Я всё ещё не вижу проблемы, так ведь все делают. — Ты пообещал. — Извини. Просто мне реально интересно, почему ты так печёшься по этому поводу. Все делают безумные вещи, чтобы понравиться человеку, это нормально. Скотт молчит какое-то время, внимательно смотрит на Винсента. Тот тоже не спешит говорить, поэтому Коутон, пытаясь собрать свои мысли не в кучу, а в идеальный паззл, спрашивает: — Как думаешь, почему я не давал тебе шанса? — Боялся, что я, как Фиона, разобью тебе сердце, или просто не захочу выйти замуж, потому что это типа слишком серьёзный шаг для меня, — неуверенно предполагает Винсент. Скотт улыбается и отрицательно качает головой. — А почему?.. — Потому что... Договорить он не успевает — на кухню снова заходит Жанна. Времени прошло всего ничего, но она кажется куда пьянее, а лямка её платья игриво сползла с плеча. — Скоро полночь, вы планируете выходить? Скотт кидает на Винсента вопросительный взгляд, как бы позволяя ему самому принять решение, а Винсент не уверен, насколько это будет правильно с учётом того, что его не приглашали и вообще вряд ли рады видеть здесь. — Пойдё-ё-ём уже, — тянет Жанна на его заминку и хватает за руку. — Это ж почти Новый год, потом договорите свой важный разговор. Винсент всё-таки соглашается и идёт за ней в гостиную, по пути цепляя Скотта за рукав — они идут прям как дети в детском саду, забавным паровозиком. В конце концов, Жанна ведь хозяйка дома, так что её желание — закон. В гостиной всё по-прежнему, за тем исключением, что все гости больше не болтают друг с другом, а замолкли в ожидании. Жанна не особенно искренне извиняется перед ними за то, что не представила Винсента, представляет его кратким «Это Винсент, смотрите, как он круто выглядит», Винсент по-дебильному улыбается и здоровается — и на этом неловкости заканчиваются. — Люк, выключи музыку, пожалуйста, — просит Жанна, и Люк с пульта отрубает музыкальный центр и подходит к жене. Жанна протягивает руку к выключателю, но саму кнопку не нажимает. Винсенту совершенно непонятно, зачем выключать свет, если никаких гирлянд не горит и ни у кого в руках нет бенгальских огней. Они же так просто останутся в темноте. — Это что-то типа традиции, — объясняет Люк, видимо, заметив его растерянное выражение лица. — Мы в Новый год, сразу после полуночи, на минуту выключаем свет — и в эту минуту можно поцеловать, кого захочешь. — Но обычно целуются пары, — добавляет милая девушка в розовом платье — её волосы заплетены в косички с яркими резинками. Судя по тому, что она держится за руки с парнем, похожим на быдло, конкретно у неё пара есть. — Но можно и без пары, — подмигивает Винсенту очень низкий по сравнению с ним парень. Винсент поворачивается к Скотту, всем своим видом выражая вопрос — тот так покраснел, что по цвету вообще напоминает акционный ценник в магазине. Однако кривится он так, что доступностью тут и не пахнет. — Эта так называемая традиция — типичный пример нарушения личного пространства, — занудствует он. — Это потому что тебя никто не целует, — бросает ему кто-то из гостей — Винсент неотрывно смотрит на Скотта и не знает, кто именно. Но его немного удивляет, что человек обращается к Скотту на «ты» — получается, что они достаточно близки для этого. — Конечно, его никто не целует, он же уползает в самый угол всегда. — Потому и уползаю, — огрызается Скотт. — Темнота — друг молодежи, — бескомпромиссно отрезает Жанна. — К тому же наш первый поцелуй с Люком именно так и произошел. — Откуда ты знаешь, что это был я? — тот принимает загадочный вид. — Может, это был кто-то другой, там ведь было темно. Жанна закатывает глаза, не собираясь отвечать, и цыкает на всех: призывает переключиться на часы. До полуночи остается меньше минуты, а Скотт явно не стремится уползти ни в какой угол. Когда секундная стрелка переходит цифру десять, гости хором считают последние мгновения этого дня: девять, восемь, семь… Винсент не считает, а неотрывно смотрит на Скотта — тот тоже не отводит взгляд, напоминающий взгляд побитой собаки, которая сама и виновата в своих бедах. И несмотря на то, что они не до конца всё прояснили, Винсент больше не злится на Скотта. Может, тот и поступил дерьмово, но точно не из-за жестокости — он, кажется, и сам не понимал, зачем всё это делал. После сказанного хором «Один!» щёлкает выключатель, и свет гаснет, погружая комнату в кромешную тьму. Он наклоняет голову и в этой темноте ищет губы Скотта — и находит. Тот отвечает сразу же, хотя и робко, будто в любую секунду готовый отступить. Винсент приобнимает его за талию, запуская руку под куртку, и успокаивающе поглаживает его через мягкую ткань водолазки. Он целует Скотта нежно, осторожно, одними губами. И он искренне надеется, что Скотт сейчас не пытается вести себя идеально, чтобы понравиться Винсенту и сейчас, и не винит себя, а просто наслаждается моментом, потому что момент и правда чудесный. Классная всё-таки традиция. — Через пять секунд включаю свет! — громко оповещает всех Жанна, и окружающие их звуки поцелуев постепенно стихают. Винсент мысленно считает до четырёх и лишь потом отходит сразу на несколько шагов, врезается в кого-то — свет зажигается одновременно с этим. — Извините, — бормочет Винсент, разворачиваясь. — Это вы меня извините, — высоким голосом отвечает невысокая белокурая девушка, помада которой размазалась от поцелуя. Скотт стоит всё на том же месте, выглядит донельзя смущённым и не понимает, чем заслужил этот поцелуй. Гости вокруг начинают задорно выяснять, кто кого поцеловал, Жанна и Люк не теряют времени и снова целуются, а Винсент хватает Скотта за руку и тащит на кухню. — Почему? — растерянно спрашивает тот, когда они оказываются отрезанными от людей. — Ты не уполз в угол, я подумал, что ты не против, — пожимает плечами Винсент. — И ты ответил, значит, всё хорошо? Скотт ничего не говорит, только кивает активно и улыбается одними уголками губ. — Не пора ли тебе идти к финишной прямой в своей истории? — Да, пора... — Скотт снова приходит в замешательство, делает шаг навстречу к Винсенту, чтобы обнять, но тут же отстраняется. — Что такое? — хмурится Винсент. — Ничего, я просто... Я подумал, что... — он тормозит, зажмуривается на мгновение. — Я просто подумал о том, что это может быть моя последняя возможность коснуться тебя. А потом понял, что это будет некрасиво с моей стороны, я и так сделал достаточно плохого. Винсент без лишних слов притягивает его к себе за руку, буквально впечатывает в себя и тут же крепко обнимает, одной рукой удерживая за пояс, а другую запуская Скотту в волосы — чтобы тот уткнулся лбом ему в плечо. — Успокойся, — шепчет он, сжимает его в объятиях. — И прекрати придумывать себе всякие ужасы. Их не будет, а ты и себя волнуешь, и меня, зачем нам это. Несколько секунд Скотт просто стоит столбом, а потом осторожно оплетает его руками, стискивает пальцами его толстовку так сильно, что она натягивается. — Я всё испортил, — тихо говорит он — не жалостливо, не как человек, который ждёт убеждений в обратном, вроде «Нет, ничего ты не испортил, ты умница». Нет, он говорит так, словно у него нет никаких сомнений в своей вине, и её он принимает без всяких «но». — Просто расскажи, — Винсент ласково гладит его по спине. — Я не могу обещать, что не буду злиться, но обязательно разозлюсь, если не расскажешь. — Понимаешь, Винс, я делал всё, чтобы тебе понравиться. Я для тебя стал идеалом. — Ты и был идеалом. Прости, снова перебил. — Ты мне так безумно нравился, но... Но я ведь всю жизнь провёл в строгих моральных рамках. Видимо, они давали о себе знать, ещё и моя эта способность — анализировать людей — они вместе плохо влияли на меня. Мне казалось, было бы хорошо, если бы и ты делал то, что хочу я, понимаешь? — Вроде, да. Скотт снова улыбается своей печальной улыбкой — Винсенту начинает казаться, что она у него и есть самая настоящая, а не та искренняя и счастливая. Но Винсент, разумеется, сделает всё, чтобы было наоборот. — Ты был прав, когда говорил про ниточки, за которые я дёргаю. Я действительно манипулировал тобой. Почти всегда, — последнее Скотт говорит почти шёпотом и отстраняется от Винсента. — За это я извинялся. И извинюсь ещё раз: прости меня. Причиной нашего разрыва было не предложение, которого я так ждал; не то, что мы слишком разные; не моё сердце, которое когда-то было разбито человеком, похожим на тебя. Я никогда и не видел в тебе её, чтобы это стало причиной. Я не испугался, что ты бросишь меня, как она. Просто я ужасный человек. Скотт старается говорить ровно и чётко — впрочем, у него почти получается, речь у него действительно идеальна, только голос дрожит. И сам он тоже дрожит. Он криво улыбается, отводит взгляд и ломает пальцы, щёлкая ими. Из гостиной доносится грохот, будто что-то разбилось, и Винсент со Скоттом вздрагивают — оба и забыли, что не одни в доме. — Кажется, Люк снова показывает, как жонглирует бокалами. — Он умеет жонглировать бокалами? — Не-а, но думает, что умеет. Винсент, мне очень жаль, что ты так страдал из-за меня. Я помню, как ты похудел после расставания, а твои мешки под глазами были такими огромными, хоть картошку клади. Я не знаю, что мне сделать, чтобы ты простил меня. Винсент очень долго смотрит на Скотта и думает: точно ли он простил его? Трудно с уверенностью ответить: "Всё окей, не переживай" после услышанного. Но Винсент всё-таки находит, что сказать, однако не успевает сделать этого — дверь аккуратно приоткрывается, и из неё выглядывает Люк. — Вы не против, — произносит он таким жалобным тоном, словно это Винсент и Скотт тут полноправные хозяева, а он явился без приглашения. — Если я возьму бокалы? У нас несколько разбилось. Скотт жестом предлагает ему войти и отступает от кухонной тумбы — в ящики над ней и лезет Люк. Сегодня тот в футболке, и Винсент лишь сейчас замечает, что его руки покрыты татуировками от запястий и выше, до самых рукавов. — Классные татуировки. — Спасибо, — удивленно откликается Люк, глядя на свои руки так, будто наличие там татуировок для него тот ещё сюрприз — чуть не роняет бокал. — А у вас толстовка красивая. — Спасибо, мне её друг разрисовывал. — Тогда передайте ему, что у него хороший вкус, и он крутой художник, — Люк улыбается и достает последний бокал, осторожно прижимает всё это стеклянное богатство к груди и бочком уходит с кухни. Винсент представляет, как охуеет Джереми, когда узнает про комплимент этим рисункам. Когда он нарисовал их, то даже не хотел отдавать Винсенту толстовку, клялся, что рисунки вышли отстойными, и он зря только испортил одежду. — Мы точно будем здесь до утра, — вздыхает Скотт, кидая взгляд на часы, хотя с их последнего прихода на кухню прошло всего пятнадцать минут. — Хочешь, поехали отсюда, посидим где-нибудь? Хотя, сейчас, вроде, всё закрыто. — Из приличных мест — всё, кроме одного. — Что за место? — Моя квартира. Винсент безумно соскучился по квартире Скотта. Там контраст из холодной гостиной, неинтересной кухни и просто безумной спальни. Когда Винсент впервые её увидел, то подумал, что оказался в комнате подростка, а потом подумал, что и себе в квартире хочет такое сделать — только не одну комнату, а сразу все. — А ты сам не против? Всё-таки ты на вечеринке, все дела, дружеский Новый год. — Я тут почти никого не знаю. И в целом не в восторге от таких мероприятий, здесь слишком много людей. Пришёл только ради Жанны.***
Спальня Скотта такая же чудна́я, как и прежде: повсюду плакаты из фильмов, постельное бельё со смешными змеями, на полках красуются фигурки персонажей из "Гарри Поттера" — между прочим, единственного фэнтези, которое нравится Скотту. Винсент поднял голову и заметил, что на потолке появились светящиеся звёзды — те, что обычно клеят в детских комнатах. В такси он промерз до костей, несмотря на включённую печку. Скотт нудел, но всё равно взял его руки в свои и не отпускал до самого конца поездки. Пожалуй, лишь это и помогло Винсенту не окоченеть, а сейчас он кутается в вязаный зелёный плед и отогревается в тёплой комнате. — Не пролей, пожалуйста, — без особой надежды говорит Скотт, заходя с двумя бокалами красного вина. — Может, нам лучше в гостиную пойти? — У меня сейчас настроение не для гостиной, — Скотт вручает ему один бокал и садится на кровать по-турецки у изголовья. — Уверен, что тебе можно ещё выпить? Давление же. — В конце концов, я ещё не дед. Хотя, всегда боюсь перебрать с алкоголем, потому что потом веду себя некультурно. — Например, засунешь в рот блоки от Дженги и притворишься моржом? — О, боже, Винсент. — Да ладно, это прикольно. У тебя есть чувство юмора, это ж хорошо. Они вспоминают ещё пару случаев, когда оба перебрали с напитками, затем наступает неловкая тишина, которую Винсент решает нарушить. — Давай вернёмся к тому поцелую, которого у нас не было? Клянусь, мне правда показалось, что ты этого хотел. — А я и хотел, — ухмыляется Скотт и делает крошечный глоток вина — и его бескровные губы окрашиваются бордовым. — Но для меня это всё было слишком внезапно, я был не готов. Ты бросаешься в воду с разбега, а я сначала проверю температуру, узнаю, нет ли там чего-то опасного. Может, там вода давно замерзла, и я о лед разобьюсь… По крайней мере, раньше я был таким. Какая точная метафора: Винсент заметит лед, только когда будет лететь в него лбом. — Но, наверное, этим ты мне и нравишься. Я смотрел на тебя и не мог поверить, что ты вот такой. — Какой? — Такой, — объясняет Скотт, ничего не объясняя. — Относишься к этим отношениям и всему так просто, но одновременно с ответственностью. Я замечал, как тебе было стыдно, на следующий день я прервал с десяток твоих попыток подойти и извиниться. Не хотел делать ситуацию ещё более неловкой. — А в заповеднике? Тоже догадался, что я начну извиняться, и заговорил? — Нет, тогда я не подумал про это — просто захотелось поговорить. Скотт смотрит на него умилённо, и Винсент еле сдерживается, чтобы не подползти к нему по кровати. — Понимаешь, — начинает Скотт неуверенно, вытянув ноги вперёд. — За мной никто никогда не ухаживал. До Фионы у меня никого не было, а в наших неотношениях только я проявлял заботу. Я и не замечал, как холодно она на самом деле относится ко мне, пока мы не в постели. И тут появляешься ты, такой весёлый, такой похожий на неё. Я поэтому пугался тебя сначала. — Не из-за кожи шарахался от меня? — удивляется Винсент. — Ну, сначала меня это немного напугало, но я почти сразу понял, как меня это привлекает в тебе. Меня вообще привлекают странные, чудные вещи. В общем... Потом я заметил, какой ты настоящий, в отличие от неё. А я всё манипулировал, делал так, как бы ты хотел, а потом и тобой управлять стал. Глупо это всё и мерзко. Винсент обхватывает щиколотку Скотта и тянет на себя так, что тот съезжает с подушки и остаётся полностью лежать на кровати. Он дёргает скованной ногой, но не особенно-то брыкается, скорее для вида — и Винсент перемещает руку чуть выше, поглаживает большим пальцем голую кожу над резинкой носка. — Объясни мне, — просит он уже серьёзным тоном. — Что случилось в тот день, когда ты меня поцеловал. Что это был за план такой странный? До остального я ещё могу как-то додуматься, а тут вообще без вариантов. Скотт стонет и, притянув к себе декоративную подушку в виде лисьей морды, закрывает ей лицо. Так как менять позу он явно не собирается, Винсент сбрасывает с себя объятия пледа и ползёт к нему, дёргает лисью морду за уши, но Скотт не отпускает. — Я разозлился, — глухо говорит он в подушку. — Это было глупо. — Разозлился из-за Бекки? Винсенту кажется забавным, что Скотт приревновал из-за обычного мимолетного флирта. С другой стороны, настоящих отношений у того не было, а в своих первых отношениях Винсент тоже вёл себя, как полный идиот, и действовал исключительно на эмоциях. — Я думал, что если не вмешаюсь, ты и правда пойдёшь ужинать с ней, — произносит Скотт, убирая подушку себе на грудь и обнимая её руками. — До секса в моём воображении не дошло, но я не отменял того факта, что он всё-таки может произойти. — Скорее всего, я бы посреди ужина повесился в туалете от скуки. Знаешь, если туалетную бумагу во много слоёв скрутить, она становится очень крепкой. — Когда ты говорил с Беккой, — едко замечает Скотт. — Не было похоже, что тебе скучно. И ей тоже не было — ты ведь ей всякие трюки показывал. В этом так и слышится злобное «А мне — нет!», так что Винсент фыркает и, найдя на тумбочке, стоящей около кровати, так вовремя лежащую ручку, берёт руку Скотта и рисует на запястье невероятно красивое сердце. Винсент очень неплохо рисует, на коже тоже хорошо получается, но Скотту он этого не показывал. И, посмотрев на него сейчас, замечает в его глазах детский восторг. — Это были не трюки, а просто рисунки на руке. — Красиво, — выдыхает он. — Но на её руке ты лучше нарисовал. — Я немного устал. Обещаю, завтра я такое тебе на руке нарисую, что ты потом захочешь пойти в тату-салон и набить это. — Я был бы рад, — вздыхает Скотт как-то грустно. — Но ведь я тебе помешал тогда. Что, если, вы бы пошли в ресторан, у вас наладились отношения, и ты был бы счастлив с ней? — С Беккой-то? Фу, — кривится Винсент. — Какой отвратный вариант. Сомневаюсь, что такое бы случилось, но хорошо, что ты вмешался. И я был счастлив, когда ты поцеловал меня… Ну, пока ты не оттолкнул. — Тогда я подумал, что не достоин тебя. Я врал тебе, а хороший партнёр не врёт. Мне не от тебя стало мерзко, а от себя. — Однако вёл ты себя так, будто я — самое мерзкое существо на планете. Мутант таракан какой-нибудь. Ты не актёр случайно? — В детстве я ходил в театральную школу. Кстати, на ужине я думал, что ты не подойдёшь. Я бы, например, после случившегося не подошёл. — Скотт, — Винсент ложится на бок и обнимает его, ногу закидывает на бедро. — Ты же знаешь, что я люблю доёбываться. После того, как ты меня засосал, я бы вряд ли сдался вот так сразу. Я бы за тобой на Край Света поплёлся. — Я не хотел бить тебя, — неожиданно выдаёт Скотт и становится совсем грустным. — Прости меня. Честно говоря, я до сих пор не понимаю, чего так испугался тогда. А потом думал, что ты возненавидишь меня. И почти поверил в это, когда ты выгнал меня из номера. — Я был очень зол, это правда. Но я не умею злиться на тебя. Даже вот сейчас не злюсь, хотя стоило бы. — Помнишь, я тебе обогреватель принёс? — Да, я был очень благодарен за это. В номерах ужасно холодно, а обогревателя у меня почему-то не было. — А их и нет в номерах, — весело произносит Скотт и улыбается, когда видит удивлённое лицо Винсента. — Пока нам искали номер, ты поедал конфеты и не слышал, как я попросил занести нам обогреватель. Девушка на ресепшене долго отказывалась, говорила, что они сейчас экономят на электричестве, но у меня всё-таки получилось уговорить её. — Охренеть, — удивляется Винсент ещё больше. Хочет сказать, как любит Скотта, но прикусывает себе язык. Вместо этого он подушечками пальцев проводит по его брови, по тонкой коже под нижним веком, едва ощутимо гладит по кончикам ресниц — Скотт не закрывает глаза, хотя это, вроде, естественная реакция, а внимательно смотрит на Винсента. — Надеюсь, ты не сделал этого, чтобы угодить мне, — со смешком говорит он. — Ну, как сказать. Нет, это была чистая забота. Я ж знаю, как ты мёрзнешь. И вообще, я не всегда манипулировал, — обижается Скотт, но потом выглядит виновато. — Хотя, теперь у тебя есть повод, чтобы постоянно сомневаться во мне. — Вовсе нет. Ты ведь рассказываешь мне всё сейчас, я верю тебе. А ещё с ужасом понимаю, что теперь время моей позорной дрочки. — Хочешь, чтобы я ещё и про этот день что-то рассказал? — Конечно. Мы ведь нежились тогда. А ещё я представляю, как ты сонный и несчастный выходишь из комнаты, выходишь попить, а я... Погоди. Винсент вспоминает, как Скотт говорил про наушники в тот вечер. Он любит засыпать под определённые звуки, видимо, поэтому и искал их — чтобы включить что-то. Но зайдя в спальню, никаких наушников Винсент не нашёл. — Ты зна-а-ал! — тянет Винсент, тряся Скотта всем телом — тот послушно качается, как желе, и явно с трудом сдерживает улыбку. — Ты знал, что я там дрочил! А как красиво притворялся, я повелся! — Я неплохой актёр, — Скотт всё-таки улыбается. — Конечно, я умею притворяться. — «А почему ты не спишь», «а чем ты занят», чертовка такая! — Винсент наклоняется и кусает Скотта за кончик носа — тот тихо хихикает. — Не очень-то ты и стыдился, — хмыкает Скотт, вытирая нос об подушку, но стремительно разрастающийся румянец на его щеках выдает смущение. — Прости, я лежал в кровати, слушал, как ты это делаешь… Вот эти все звуки, твоё громкое дыхание. На самом деле я хотел присоединиться… Но как только открыл дверь, мне стало так неловко, что я испугался. — М-м-м, мы могли подрочить вместе, — Винсент медленно ведёт ладонью по телу Скотта, но тот цепляет его за запястье раньше, чем он успевает коснутся ширинки. — И всё еще можем. — Пошляк. — Ага, — он проводит кончиком языка по контуру уха, наслаждается тем, как мгновенно ускоряется дыхание Скотта. — Ты продолжай, я не перебиваю. — Вообще-то, я подступаю к самой серьёзной части, — хмуро говорит тот, и Винсент с сожалением перестает вылизывать его ухо. — Я хотел присоединиться не только потому, что… Ну, ты понимаешь. Просто я уже решил, что между нами не будет серьёзных отношений, и это наша последняя ночь. Хотел взять от неё всё, но не смог. — Для меня тот наш разговор был намного важнее дрочки. Ты столько всего рассказал, так открылся… Оказалось, что напиздел, конечно, но не во всём же. — Прости, — в который раз извиняется Скотт. — Я не мог признаться, почему бросил тебя — был слишком трусом для этого. А ничего лучше я не придумал. Ещё я искренне верил, что мы больше не будем общаться, старался смириться, но… Даже когда я шёл в душ перед поездкой к тебе, по-прежнему думал, что смогу одуматься. «Приведу себя в порядок — и пойду спать», так я себе говорил. Но очевидно, что я просто плохой человек. Я так… Так скучал по тебе, так хотел тебя в последний раз… — Я тоже этого хотел, — Винсент целует его в ухо. — Тебе не за что себя винить, я тебе нравился — понятно, ты хотел побыть со мной… Ну, разве что врать не надо было, а так всё же хорошо. — Когда ты сделал мне предложение, я понял, что это вынужденно, и я сам себя испугался, Винс. Того, что я могу сотворить… Если бы не всё, что я наговорил, ты бы и не сделал его... — Скотт, Скотт... Не считая вранья про брак, ты врал мне про что-нибудь? О себе, о том, что ты ко мне чувствуешь? Даже то, что ты делал, чтобы мне понравиться, ты уверен, что прям всё не было от души, а только для меня? — Нет, — хмурится Скотт. — Мне на самом деле нравилось делать то, что тебе нравится. И твоя реакция мне нравилась, самому приятно становилось. Но какой это имеет смысл? — Всё потому, что все эти действия — это тоже ты. Каждый человек хочет знать, что бы такого сделать, чтобы понравиться возлюбленному. А ты и так это знал, и тебе нравилось это делать. Вот это главное. — Винс, ты влюбился в меня, потому что я к этому стремился. — Все стремятся к взаимности, это нормально. Я влюбился в тебя не потому, что ты делал всё, чтобы мне понравиться — я в тебя самого влюбился. В то, как ты рассуждаешь, в твои шутки и каламбуры, в твою серьёзность, этот глобальный образ мысли, в то, что ты немного странный. А то, что ты манипулировал мной... Что ж, у каждого свои недостатки, а их глобальность зависит от того, насколько травмирован человек. — Ты действительно прощаешь меня за это всё? — неверяще уточняет Скотт. — На самом деле не злишься, что я манипулировал тобой? Или ты просто не до конца понимаешь? — прищуривается он. — Да всё я понимаю. Но и ты пойми, что я не персонаж в «Симсе», которым… — Скотт растерянно хлопает глазами, и Винсент поясняет. — Это такая игра, где управляешь персонажами. Так вот, я же не такой, не ведомый. Я бы никогда не сделал того, чего бы реально не хотел. И ты ни к чему меня не принуждал, все свои решения я принял сам. В том числе решение приехать сюда. — До сих пор не могу поверить, что ты здесь, — он, наконец отпустив несчастную рожицу лисы, касается щеки Винсента, проводит пальцами по наверняка колючей щетине. — Я думал, что все твои чувства прошли, а общаешься ты со мной из вежливости. — Никогда в жизни я не буду писать столько текста из вежливости, — фыркает Винсент и ловко запускает ему ладонь под водолазку — Скотт не протестует. — Отпускаю все грехи твои, сын мой. — Ты правда хочешь быть со мной после всего этого? — Я — да. А ты хочешь? Или ты нашёл в себе ещё пятьсот миллионов недостатков? — Я больше не буду в себе их искать, — вздыхает Скотт. — Больше никаких манипуляций и размышлений, типа: «Вот если я так сделаю, то он точно сдохнет от восторга»? — Ну, разве что немного. Например, когда готовить буду. Винсент гладит его под водолазкой. Чувствует выпирающие лопатки, находит позвоночник и пробегается по нему пальцами, как по клавишам пианино. — А расскажешь про шрамы? — Это очень неинтересная история. Как-нибудь в другой раз — сейчас она по атмосфере не подходит. — Хорошо. Я тебе тоже потом что-нибудь нелепое расскажу. Винсент осторожно перемещает ладонь обратно Скотту на живот и лежит так около минуты. — Кстати! — он вскакивает с кровати так резко, что у него начинает кружиться голова, и лезет в свой рюкзак, стоящий у кровати. Вещей туда напихано под завязку, Джереми даже дал ему в поездку свой тёплый кардиган, как заботливая мамуля. Наконец он находит там книги «Гарри Поттера» и осторожно кладёт их на кровать. — Это очень мило с твоей стороны, — улыбается Скотт, протягивая руку к «Орденам Феникса». — Я очень торопился в магазин, чтобы хотя бы парочку купить. Знал, как давно ты хотел именно книги, — Винсент залезает обратно на кровать и, пока Скотт рассматривает обложку, достаёт из кармана маленькую бархатную коробочку. — Дай руку. — Что? — Скотт выгибает бровь. — Руку протяни. Скотт протягивает ему руку ладонью вверх, и вид у него, как у психиатра в больнице, который зачем-то решил подыграть пациенту. Винсент прыскает от смеха и переворачивает его кисть ладонью вниз, а после дёргает за безымянный палец — и лишь тогда до Скотта, кажется, доходит. — Винс, нет, — смеется он. — Скотт, да, — прочистив горло, торжественно начинает Винсент. — Итак, Скотт, согласен ли ты выйти за меня? Я не могу тебе обещать, что не пролью чай на наш ковёр или что не уроню нашу собаку в унитаз. Возможно, я буду тупить, вести себя, как придурок, пошло шутить и позорить тебя перед твоими друзьями. Но даже если я где-то здесь облажаюсь, я постараюсь быть хорошим мужем. Я хочу сделать тебя счастливым, потому что ты этого заслуживаешь. У Скотта в глазах стоят слёзы — Винсент и сам так растрогался, что смотрит через мутную пелену. Он ожидает тихого и слёзного «да» и уже готов нелепо надеть кольцо на безымянный палец, как Скотт качает головой и с улыбкой говорит: — Нет, не сейчас. — Опять нет? — Винсент поднимает брови. — Да ты издеваешься. — Давай немного подождём, хорошо? — Скотт осторожно берёт кольцо и кладёт обратно в коробочку. — Хочу, чтобы ты узнал меня. Без всякий выкрутасов. Вдруг передумаешь. — Не передумаю. — Вот и проверим. Больше не давая сказать ему ни слова, Скотт притягивает его к себе за ворот толстовки и целует — целует так, что Винсент почему-то убеждается: не передумает. И даже если вероятность на долгую и счастливую жизнь меньше восьмидесяти процентов, даже если у них один шанс, Винсент готов рискнуть.
