Ишрам многоколонный

Черные дороги сходились под прямым углом, широкие и ровные, словно каждый день по ним маршировала угрюмая молчаливая армия мертвецов. Эльгас не представлял, откуда здесь вообще могли взяться дороги, и кто их утрамбовывал. Но он их видел и даже чувствовал горький противный вкус жженой кости на губах. В воздухе клубилось удушливое черное марево. Он понимал, что винить в унижении должен себя. Мало того, что вернул ублюдку его несравненное личико, так еще и сунулся в скабрезную перебранку с адептом культа соблазна и плотской любви! Да, Темный был вправе макнуть его головой в отхожее место. Нашел, понимаешь ли, драгоценного товарища! Доверие, согласие, уважение… Ну и плевать. Злость, которая помогла ему отмахать первые три сотни шагов — маг уже сообразил, что сильно ошибся в оценке расстояния — постепенно выдыхалась. На смену ей подступала тревога и смертная тоска. Он был уверен, что с него хватит Шаа-Мирам с ее призрачными насекомыми, вездесущим песком, от которого избавит теперь только хорошая баня, туманными предсказаниями, сонмами уродов и истериками надменного ублюдка, который то чувствует себя здесь как дома, то начинает шарахаться от тени, а винит в этом отчего-то Эльгаса. Теперь еще и черная пыль в легких. Знать бы, из чего она… Или лучше не знать? Пустота и тишина огромной каменной страны, беспросветное одиночество, туман, в котором так легко потеряться. Остаться здесь навсегда… Эльгас полагал, что даже если разрешит себе оглянуться, то не найдет в полутьме Азфирэля. Шагов он, во всяком случае, не слышал. Но он себе не разрешал. Хватит на сегодня трусости и унижений! Еще две сотни шагов… Еще пятьдесят… Все, что нужно — считать шаги, чтобы ни о чем больше не думать. Нет, этого не может быть. Расстояние до перекрестка никак не могло быть таким огромным. На сотню шагов он еще мог промахнуться, но не на столько же! Значит, ошибка в направлении, или это Шаа-Мирам запутывает его. Да может ли в этом проклятом, вечноизменчивом пространстве вообще быть хоть что-то определенное?! Как он мог поверить глупым картинкам — порождениям чьей-то злой воли или даже его собственного сознания? Какому герою по силам вообще отыскать дорогу из царства Смерти? Эльгас остановился, утирая пот со лба. Кожа была холодной и липкой. Ни звука, ни шелеста, только шум в ушах. Даже ветра нет. Мельчайшая взвесь плотной, осязаемой тьмы висит в воздухе, будто туман, только в нем — ни капли влаги. Руку в перчатке поднять так тяжело, словно ни крови, ни плоти в ней не осталось. Может, перчатка постепенно поглощает тело? Если снять ее — что там вместо руки? Тело вдруг прохватил мелкий изматывающий озноб — предвестник сонной лихорадки. Такая мучила его в детстве. Эльгас вспомнил, как целыми днями не мог подняться с постели, как хворь выкручивала его, терзала скрюченными хищными пальцами, бросая то в кипящее варево, то опаляя смертным холодом, от которого не укрыться под тремя шерстяными одеялами. А отец все не шел, полотенце, смоченное уксусом, давно высохло и сползло со лба, тени носились по комнате, клубились под потолком, свивались в жуткие гримасничающие рожи, огромных птиц с кривыми когтями, тошнотворных паучищ, щелкающих черными жвалами… В окно кто-то глядел выжидающим желтым взглядом. Туманная вязкая хмарь ползла по половицам, в углу скреблось и похрустывало. Отца все не было, не было. Не было никого, бесконечная зимняя ночь властвовала над миром, и никак не рассветало. Слезы высыхали на глазах, губы спеклись от жажды, а рука — несуществующая, совсем чужая, бесплотная — никак не могла дотянуться до кружки с водой. Эльгас одеревеневшей спиной ощутил твердую лавку, колючий комок бесполезных одеял, увидел, как меркнет, тонет во тьме фитилек свечи, расплывшейся желтой лужицей по столу… Как свистит пурга за окнами, всей злобной мощью ударяясь в ставень. Как смутный седой облик проступает из горбатой уродливой тени, сходит со стены, надвигается, ползет к изголовью. Она! Она давным-давно забрала матушку и теперь пришла за ним. Папа! Ну где же папа?.. И вдруг Эльгас понял — отец тоже у Нее и больше не вернется. Звать некого. Ждать некого. Ничего, кроме одиночества и черной глухой пустоты… И все же он звал — кого-нибудь, ну хоть кого-то… Обметанные лихорадкой губы беззвучно шевельнулись, но так и не смогли выговорить ни слова. — Позвольте один вопрос… Эй, вы меня слышите? Эльгас, что с вами? Голос! Живое тепло, горячие пальцы сжимают ладонь, смахивают липкую паутину болезни, давнишних воспоминаний, детского кошмара, возвращают к жизни… Все это снова отчаяние, иллюзорный бред! Смерть тогда прошла мимо, коснувшись краем рукава, и здесь, в своей вотчине вкрадчиво напоминала об этом. Он глубоко, с наслаждением втянул в себя сухой затхлый воздух Шаа-Мирам и устыдился слабости и облегчения, которое испытал. Хмуро обернулся, прикрывая лицо рукавом от пыли. Азфирэль же снова был мягок, обходителен и уверен в себе. — Прошу, — он протянул свою шелковую вуаль. — Закройте лицо, чтобы проще было говорить. Поверьте, мой вопрос продиктован не праздным любопытством. — Переживу без твоих тряпок. Если так важно — спрашивай. Торчать здесь дольше необходимого я не намерен. Азфирэль вздохнул. — Что вы испытывали к этой даме? Хельге? — Ты спятил? — Эльгас изумился так, что даже разозлиться не успел. — С какой стати я буду с тобой это обсуждать? — Простите, я не так выразился… Важно не что вас связывало, а то, с каким чувством вы вспоминаете ее теперь. Какую власть она над вами имеет? — Власть? Она мертва! Что здесь можно чувствовать, кроме горя? — Именно. Но вы искали ее здесь. И она — точнее, безнадежно мертвый кусок ее души, что цепляется за память, не собирался вас выпускать отсюда. Хорошо, что милый питомец-андрогин воспылал к вам трогательной признательностью и сумел отогнать наваждение. Вы поразительно удачливы, господин Светлый. Меня вы, очевидно, позабыли, но хотя бы к нему воззвали. — Вы, между прочим, и сами были крайне заняты, — ехидно бросил Эльгас. — Пресмыкались перед хозяйкой этого веселенького местечка, если я все правильно понял. — Вот как? — Острый взгляд на миг выдал крайнюю заинтересованность и тут же погас в тени длинных ресниц. — Вы видели Смерть? А подробнее?.. Впрочем, — тут же перебил он себя. — Сейчас важны только вы. Так что с дамой? Вы ее обидели? Не женились? Бросили? С каким чувством вы ее вспоминаете? Эльгас помолчал, пытаясь найти слова. Он обходил эти воспоминания десятой дорогой, не позволяя им выбраться на поверхность из черных глубин стыда и отвращения к себе, в которых они были похоронены. И еще он не представлял, как объяснить то, что случилось, кому-то другому. Он ни с кем еще не говорил о Хельге. Признаваться в том мелочном, низком, себялюбивом чувстве… И кому? Но внимательные глаза не отпускали. Та же тьма стояла в них, властная, терпеливая, понимающая. Эльгас коснулся ее взглядом — и припомнил все до мельчайших подробностей. Как он не представлял жизни без Хельги, соединяя в ней черты единственного друга, чарующей возлюбленной и фантазии о матери, которую никогда не видел, а она, блистая счастливыми небесными очами, сказала, что молодой лейтенант флота сделал ей предложение. Что она тут же уезжает с ним в Кардис. «Прости, Эрик, — сказала она, не в силах перестать улыбаться. Счастье переполняло ее настолько, что она не могла даже притвориться опечаленной расставанием. — Ты вырастешь и все поймешь!» Он понял сразу. Понял, что ей не нужен, и никогда не был нужен. Что она все еще считает его сопливым ребенком. Понял, что она тоже бросает его. Земля ушла из-под ног, и помутился рассудок, обожженный ужасом потери. Он умолял, клялся в любви, бросался идиотскими оскорблениями, не в силах замолчать, сохранив хоть остатки достоинства. Он был всего лишь глупым себялюбивым мальчишкой, но обвинил в этом не себя, а ее. Ее улыбка начала тускнеть. Потом в глазах появился холодок, брови сдвинулись в брезгливом жалостливом недоумении… И тогда с ним что-то случилось. Вспышка лютой, предельной ненависти была такой, что полнеба перед глазами вдруг полыхнуло белым огнем, и он пожелал ненавистному женишку гибели в холодных волнах, а невесте — реки, моря, океаны слез, в которых захлебнется ее летящая красота. Чтобы безутешная, никому не нужная, высохшая от горя и одиночества, она вернулась к нему, и только тогда поняла, что никто в целом мире не полюбит ее сильнее. Когда отпустило, он сам испугался слепящей ненависти, которая словно бы прожгла душу насквозь, и в дыру немедленно хлынула пустота. Белая, как снег, Хельга неверяще смотрела на него, беззвучно шевеля губами, а по щекам ее текли слезы. Потом она влепила ему пощечину и ушла, неестественно выпрямив спину, как-то странно пошатываясь на ходу, и Эльгас понял, что никогда больше ее не увидит. Он писал ей письма, полные раскаяния, сожалений, мольбы о прощении, но даже не узнал, получала ли она их. Вряд ли — кажется, из Кардиса молодая жена моряка сразу же отправилась к его родителям, а потом еще куда-то, и след затерялся. Но Эльгасу представлялось, как она брезгливо отдергивает пальцы, чтобы не коснуться его сумбурных эпистол, а лицо у нее при этом такое же белое и застывшее… Вскоре из-за глупой похвальбы он сам чуть не захлебнулся в речном омуте. Потом вновь навалилась болезнь, милосердно пригасившая боль потери, вину и обиду, позволившая отодвинуть острое отчаяние и отвращение к себе, которое дни напролет мучило Эльгаса. Он канул в какое-то странное забытье, едва дышал, неотличимый от мертвого, и отец позвал знахарку бабушку Вильму. Та внимательно посмотрела в открытые, незрячие глаза больного и покачала головой. — Синие глазки-то, — вздохнула она. — Красивые. Солнышко, чай, приголубило. Ровно королевич будет — руки холеные, белые, чистые… Не пахать ими, не дрова рубить, не сети тягать, только перышком по бумажке чиркать. — Ты чего это, бабушка, выдумала? — спросил ее отец. — Какой еще королевич? Чай и так не сеет и не пашет в лавке-то. — Волосы ему не корнайте больше, — сказала знахарка. — Говорят, в волосах вся их мажеская сила… Оказалось, что он провалялся в лихорадке два месяца, и это была не болезнь, а магический транс. Эфирное тело перестраивалось под солнечную силу. Способности проснулись. Что послужило толчком? Не проклятие ли, посланное жениху Хельге, связавшее их, обрекая обоих на смерть от воды? Вот только своей он избежал, и тогда Она пришла за девушкой? Стыд жег каленым железом, и теперь он даже не понимал, чего в его чувствах больше — горя или стыда. Черная бездна в глубине терпеливых, внимательных южных глаз словно впитала эти воспоминания, поглотила, по непроглядной поверхности разошлись круги, и вновь воцарилось спокойствие. В нем не было ни сочувствия, ни упрека, ни насмешки — лишь бесконечное понимание. Эльгас втянул в себя воздух, и с удивлением ощутил, что самое ужасное воспоминание юности больше не причиняет невыносимого, выворачивающего наизнанку отчаяния, которого он боялся. Словно он к нему, наконец, притерпелся. Маг вздохнул еще раз, уже с облегчением, и понял, что Темный все еще ждет ответа. — Я ее проклял. Оскорбил, незаслуженно и нечестно. Пожелал смерти. Мне было четырнадцать, — сухо ответил он. — Gran Madre, и это все? Я вам почти завидую… Помилуйте, быть совестливым — хорошо, но не настолько же! — удивился Азфирэль. — Впрочем, мне не нужно знать больше. Сожаление. Вина… — Этого мало? Пожелать любимой женщине смерти так, чтобы желание исполнилось? Кто виноват в этом? Она? Судьба? Сила? Или все-таки я? Кто ответит? — Я не отвечу, господин Эльгас. Но все-таки… позвольте один совет. Преодолевайте совестливость, когда она бесполезна. Не предлагайте людям власть над собой. Особенно мертвым. Вина — одно из самых сильных орудий подчинения, и эту удавку вы накидываете себе на шею сами, а другой ее конец с поклоном вручаете тому, кто вас ненавидит. Уходите, не оглядываясь, что бы вы ни сделали. Вы сделали это — значит, не могли иначе. Что бы и кого бы ни потеряли — идите дальше. Заклинаю — не сожалейте. Оставьте мертвое в Шаа-Мирам. Вы живы — и хвала вам за это. Эльгас недоверчиво покосился на спутника, на физиономии которого в течение вот уже целого разговора не расплывалась самодовольная ухмылка. Внезапная пламенная забота выглядела подозрительно. — А тебе, собственно, что за… Ты так пытаешься извиниться? — вдруг осенило его. — Серьезно? Азфирэль скорчил раздосадованную гримасу. — Теперь я хотя бы знаю, как вас сюда заманили. И все еще пытаюсь понять — кто. Эльгас расхохотался и тут же закашлялся от пыли, попавшей в горло. — А я уж прикидывал, что на данный момент важнее — мои честь и достоинство или успех путешествия… Склонялся к мысли, что свет не простит, если обойдется без дуэли, — с трудом проговорил он, отплевываясь. — Но честь по чести — извинения приняты. Полагаю, извиняетесь вы редко, и я должен быть польщен. — Надеюсь, насчет дуэли — это была шутка, — скривился Темный. — Вы хоть представляете… — Мощь господина совершенство! — закатил глаза Эльгас. — Видел. И за свой дом я еще спрошу, когда вернемся. Кстати, о возвращении — где этот клятый перекресток, Хведри его забери?! — Вы же на нем стоите, — пожал плечами Азфирэль, и маг вдруг понял. Только отчаяние не давало ему разглядеть дорогу. Только из-за него он готов был остановиться и кануть в пустыню безвременья, заблудившись в воспоминаниях о потерянном прошлом. «Оставьте мертвое в Шаа-Мирам…» Эльгас прислушался, и вдруг отчетливо понял — ее здесь нет. Хельга давно ушла, не задержавшись даже в Шаа-Мирам. Ее душа была свободна, не отягченная виной или стыдом, не отравленная горечью. То, что он видел, было мороком, порождением его собственного отчаяния. Что ж, прощай, Хельга. Прощай, он сам — глупый юнец, что был готов трусливо сдаться Смерти, лишь бы спрятаться под ее подолом от боли и вины. Перекрестье черных дорог расстилалось перед ним, и это был выход. — Так почему мы стоим? — Прикажите, — Азфирэль издевательски развел руками, и Эльгас снова захохотал. — Приказываю доставить меня туда, где можно будет смыть весь этот песок вместе с меткой! — Что ж, надейтесь, — протянул Темный и опустился на колени в центре перекрестья дорог. Эльгас некоторое время смотрел, как он что-то чертит в пыли и обдумывал услышанное. — Ты знаток в области людей… — со вздохом заметил он, решив предпринять еще одну попытку. — Ни о чем не сожалеть? Отвергать тех, кто мог бы стать надежным союзником — так понимаю, понятие «друзья» ты избегаешь? Но люди способны понять и простить друг друга, а доброе согласие лучше гордости и глупых обид. Тогда ненависть просто не родится. — Я в этом не разбираюсь, господин Эльгас, — ровным тоном отозвался Азфирэль. — Прощение — не мой конек, а обзавестись друзьями я никогда не пытался. Но бесполезно сожалеть о тех, кто вас все равно не простит, или когда прощать уже некому. Когда чужая ненависть неизлечима, вина вас погубит вернее яда или клинка, вот и все, что я хотел сказать. Идите сюда. Он протянул руку, не оборачиваясь, и Эльгас, помедлив немного, оперся на нее, давая понять, что оценил этот жест доброй воли. В пыли перед ними лежала аккуратно вычерченная девятиугольная печать, испещренная прихотливой асфарийской вязью. В центре печати красовалась знакомая метка-кораблик. — Все, как обычно. Ваша кровь заменит любое заклятие. Зовите же ее — ту, что прислала вам приглашение. — Откуда ты знаешь, что это женщина? — Уверен. У всего, что с нами происходило, поразительно четкий женский почерк. Неспешный флирт с хихиканьем в веер и медлительным покачиванием ресниц, а не угроза. Кто-то пришел в Шаа-Мирам в поисках почтальона для передачи записки. В любом случае, не беспокойтесь — дамы вас любят. — Хведри! Да я уже на все готов, лишь бы выбраться отсюда, — с тоской проговорил Эльгас. — Будь она хоть красной жрицей, хоть Матерью Тюленей, наполовину вмерзшей в лед, а наполовину обглоданной своими детками… Даже престарелой фавориткой папаши короля Ингреда, от норова которой весь двор плясал круговую трэску на цыпочках! — Если не сосредоточитесь, можете оказаться в уютном уголке с одной из них, — предупредил Азфирэль. — Полагаю, обе эти дамы истосковались по пригожим кавалерам, и будут рады осыпать вас милостями особого рода… Впрочем, такой совестливый господин, конечно, не откажется порадовать старушку? — Расплачусь тобой, — Эльгас улыбнулся. Он был рад, что удалось свести все к шуткам. Наваждение растаяло как дым, и что бы там ни говорил Азфирэль, он, кажется, сожалел о своей грубости. Хоть что-то. «Кем бы ты ни была, — подумал он, срывая корку с многострадального пореза на правом запястье. — И где бы ты ни была, передавшая мне свой знак, я хочу встретить тебя немедленно!» Кровь растекалась в центре печати, как будто это были не несколько капель, а внезапно пробившийся сквозь песок родник. Вот она заполнила контуры метки… Азфирэль внезапно сильно сжал его плечо. Эльгас моргнул от яркой вспышки и узрел парящие в воздухе ступени, раскаленным золотом сияющие в полумраке. Лестница уходила куда-то под каменные своды, крохотными искрами сверкая из темноты. — А я думал, это будет портал, — разочарованно присвистнул он. — Ну что ж, нас приглашают подняться? Не получив ответа, он оглянулся на спутника. На лице южанина застыло глуповатое отсутствующее выражение, как у человека, которого внезапно растолкали посреди интересного сна. Наконец он взмахнул длинными ресницами, отпустил плечо Эльгаса и окинул взглядом лестницу. — Никогда такого не видел, — сообщил он. — Ваша дама либо умелая волшебница, либо владеет необычными артефактами. Ну что ж, давайте подниматься. На взгляд Эльгаса, лестница была крутая и ужасно страдала недостатком перил. Кроме того, ступеньки шириной в пол-ладони и длиной от силы в полторы представляли собой золотые узорчатые пластинки, висящие в воздухе без какой-либо опоры, и даже когда маг перестал ожидать, что они вот-вот растают под ногами, особенно легче не стало. Высоты он не боялся, но никогда и не подозревал, что высота может быть настолько огромной. Он помнил, что нужно смотреть вперед, а не вниз, но дважды или трижды все-таки испытал внезапный приступ ужаса и головокружения при мысли о расстоянии, отделявшем их от земли. После третьего раза, когда тошнота подкатила к горлу, Эльгас понял, что еще одно движение может стать последним. Стараясь держаться прямо, чтобы враз ослабевшее тело не повело в сторону, он опустился на колени, дрожащей рукой нащупал верхнюю ступеньку и, только вцепившись в нее, рискнул повернуться и сесть. — Привал, — объявил он Темному, который шел следом за ним. Того, судя по абсолютно бесстрастному лицу, ничего не смущало. — Устали? — Голова закружилась, — объяснил Эльгас, и был награжден почти участливым взглядом. — Ну а сколько раз вы оплачивали желания кровью? Это быстрее и проще, чем пользоваться солнечной энергией, но куда затратнее. К чему вот было тратить ее на меня, к примеру? — А ты хотел бы карабкаться на верхотуру вслепую! — рявкнул Эльгас, которому этот разговор уже начинал приедаться. — Вслепую или нет — какая разница? Как кровный раб, я чувствую ваши следы в любом состоянии, и мне ничего не грозит, пока вы в порядке. — Как кровному рабу я велю тебе больше никогда не упрекать меня за мои решения! Азфирэль замолчал и некоторое время легкомысленно покачивал ногами над бездной, неотрывно глядя вниз. — Но, конечно, без вашего участия я был бы лишен этого зрелища, — наконец прошептал он. Головокружение отступило, оставив после себя ватную слабость, поэтому Эльгас тоже рискнул посмотреть вниз. Шаа-Мирам сверкала огнями. Справа чернели громады каменных стен и мерцало серебряное пятнышко — дверь, через которую они вошли, но до противоположного края огромной страны взгляд все равно не дотянулся. Далеко-далеко громоздились острые вершины скал. Пески сверху походили на постоянно волнующееся море, сверкающее, рассыпающее разноцветные огни, которые вдруг вспыхивали на поверхности, чтобы через миг снова кануть в глубину. Потом Эльгасу показалось, что он различает в серебряном, синем, лазурном, изумрудном, фиолетовом океане — все зависело от того, какие огни всплывали на поверхность — острова, покрытые садами и лесами, движущиеся фигурки, башенки и купола, и вдруг пронзительной оранжевой медью полыхнули городские ворота. Над крышами домов бесшумно разворачивались огненные алхимические шары, похожие на растрепанную охапку пионов. Пока они оседали красными и желтыми звездочками на крыши, их прорезали зеленые стрелы молний, которые, в свою очередь, распались мириадами белых лилий… — Что это? Прошлое, будущее… Это твоя страна? Она ведь прекрасна? — спросил Эльгас, зачарованно следя за миражами, что создавала для него на прощанье коварная и ужасная вотчина самой Смерти. — Прекрасна… — отрешенно отозвался Азфирэль, и вдруг недоуменно воззрился на спутника. — Какая? — Эсгранада, полагаю, — удивился Эльгас. — Ты ведь оттуда родом? — А, конечно. Вам понравятся апельсиновые рощи в цвету. — Но ты и на родине не пытался обзавестись друзьями. Что, даже в детстве? — неожиданно для самого себя напомнил Эльгас. — Почему? — Потому что те, кто мог бы стать моими друзьями в детстве, слишком любили играть в войну, — легко улыбнулся южанин. — И что в этом плохого? Все играют в войну! Это ведь просто игра? — Просто игра, вы правы… Подниматься дальше стало еще труднее. Теперь головная боль и слабость не отпускали, Эльгас начинал терять равновесие, и каждый момент балансирования на узкой перекладине стоил ему приступа панического ужаса. Когда стало совсем невмоготу, сесть на ступеньку ему помог Азфирэль. — Плохо, — сказал он, указывая на правую руку спутника, которой тот давно уже не чувствовал. Эльгас посмотрел — из пореза сочилась кровь и расплывалась темными уродливыми пятнами на благородном золоте. А золото, кстати, стало гораздо бледнее, чем в начале пути, почти прозрачное… Что?! — Она не растает, пока в ваших жилах хватает крови. Разве еще не поняли, что лестницу держите вы, и вы же по ней поднимаетесь? Теперь придется питать ее до самого конца. — Понял, — вздохнул Эльгас. — Но слабость несоизмерима с таким крохотным порезом! — Конечно. Цена настолько велика, что магия крови запрещена в просвещенных странах. Сложите силу, которую вы отдаете заклятью и еще сверху — цену, которую за него платите. А еще вы устаете от крутого подъема и страха сорваться вниз, ведь сноровки горного козла или ярмарочного фигляра у вас нет. Шаа-Мирам, как умелый ростовщик, способна разорить вас через самый скромный займ. — Значит, меня надолго не хватит. Что будем делать? — Не могу найти способа, которым я мог бы вас заменить, — сказал Азфирэль после долгого молчания. — В магии много хитростей, но кровь не обойдешь и не обманешь, именно поэтому Шаа-Мирам верит лишь ей. — Тогда придумай хоть что-нибудь. Ведь если я потеряю равновесие, ты тоже упадешь? — Да, — сказал Азфирэль. — Ну что ж, раз в этом главная проблема, я просто буду вас поддерживать. Подхвачу, когда закружится голова. Так идти было очень неудобно и медленно. К тому же Эльгас не был уверен, что у тонкого и физически более слабого южанина хватит сил, если сознание откажет ему. Проклятые ступени с вытравленным на них узором в виде переплетенных листьев и виноградных гроздьев впитывали кровь, от этого узор становился ярче, треугольные зубчатые листочки начинали трепетать, словно тронутые легким ветерком, а через миг снова тускнели, и ступенька бледнела, требуя новой порции. Голова кружилась все сильнее, перед глазами поплыли зеленые круги и сверкающие точки. Эльгас протер глаза и с надеждой посмотрел вверх. Золотые искры трепетали в черноте неба Шаа-Мирам, но куда они ведут, было по-прежнему не разглядеть. А вот перестать смотреть под ноги было ошибкой, потому что носок сапога соскользнул со следующей перекладины, Темный вцепился в спутника, но, конечно, не удержал. Эльгас едва успел закрыть лицо локтем, чтобы не хрястнуться об острый металлический край и не распрощаться с сознанием окончательно. — Что ж, по крайней мере, мы не внизу, — задумчиво протянул Азфирэль, растянувшийся сверху. — Простите, у меня не было выбора. А так скатились всего на несколько ступеней. — Наверное, проще ползти, — сквозь зубы процедил Эльгас. — Тоже неудобно, а еще опасно. Тогда ваша кровь будет капать в песок или стекать в рукав, а не кормить лестницу, и вы только силы зря потеряете. — Где кончается эта идиотская лестница? Кто придумал эту дрянь, хотел бы я знать? — Не знаю. Небо очень высоко. Я обескуражен не меньше вашего, надо сказать. С перекрестка Шаа-Мирам можно попасть почти куда угодно, если задать правильный вопрос и суметь его оплатить, но о таком способе слышу впервые. Не представляю, куда мы должны были подняться. — Должны были? То есть, ты уверен, что не сможем? — Вы очень сильны, господин Эльгас, — ответил Азфирэль после долгой паузы. — Вы невероятно сильны, но крайне неосторожны, не сочтите за упрек. Я пока не встречал людей, что смогли бы выбраться из обители проклятых душ и после этого продержаться так долго. Но вы потеряли очень много сил. Сколько еще у вас в запасе? «Не слишком много, — прикинул Эльгас. — Еще раз я встану, но дальше — кто знает…» Он попробовал пошевелить рукой и понял, что не чувствует ее до самого плеча. Кровь закапала чаще, норовя превратиться в тонкую струйку. — Обещаю, в следующий раз послушаюсь твоих советов, — криво улыбнулся он. Темный перебрался через него и помог сесть. Эльгас, помедлив, привалился спиной к его колену. Он устал так, что было плевать на все, лишь бы отдохнуть хоть немного. — Доживите до тех пор, когда я снова смогу их дать, — сухо ответил южанин. — Потому что сейчас, боюсь, мне посоветовать нечего. — Постарайся! Если я потеряю сознание, мы останемся здесь навсегда? — Да. Вы стремительно теряете силы, а восстановить их в земле без солнца нечем. С каждым часом становится хуже. Мы, конечно, можем вернуться тем путем, что и вошли, но боюсь, столько вы не протянете. Конечно, если хотите… — Нет. Там ведь еще и пауки? — невпопад спросил Эльгас, глядя в мерцающее небо, огни в котором сливались у него перед глазами в одно сплошное белое марево. Азфирэль вздохнул. — Хорошо, значит, попробуем по-вашему. Счастливые воспоминания… Чем мне развлечь вас? Все истории, которые я знаю, повествуют о злобе, хитрости и жажде обладания, а стихи на вашем языке мне читать трудно. Но все же попробую. — …Я потерял покой и сон, — медленно произнес он после раздумья. — Душа разлукою больна, так не страдал еще никто во все века и времена… Эльгас беззвучно рассмеялся, сообразив, что Темный и впрямь читает романтические вирши. Такой размер в Короне был не в моде, манера велеречива и наивна, должно быть, это южное. Иногда Азфирэль сбивался на ласковый, шепеляво-воркующий эсгранадо, и так было еще лучше. …«Как с обнаженной грудью раб, я шел знакомою тропой, И вот навстречу мне она, как кипарис, тонка, стройна…» Ничего более дурацкого Эльгас не смог бы придумать, даже если б захотел. Умирать между землей и небом, на удивительной лестнице, словно созданной богами специально для этого. Без страха и сожалений, убаюканным словами любви, что ронял хрипловатый голос человека, собственно, и приведшего его к порогу смерти… Эльгас сполз ниже и откинул голову на колени спутнику, так умирать было гораздо удобнее. …«Я сна лишился от тоски по завиткам душистых кос, И от тоски по блеску глаз лишился я навеки сна…» Да, да… Остается еще загадка этих проклятых глаз. Как теперь разгадать ее? Этот человек — сама тайна, все, к чему он прикасается, переворачивается с ног на голову, становясь неодолимо притягательным и смертельно опасным. Да быть рядом — все равно что хлестать полынную настойку стакан за стаканом, потеряв края и берега… Исход, впрочем, один. Наверняка ведь многоопытный хитрец найдет способ уцелеть, когда сам он умрет, и лестница исчезнет? А что с заклятьем подчинения? Все, что он об этом слышал — лишенный воли умирает вместе с хозяином. …«Цветет ли роза без воды? Взойдет ли нива без дождя? Бывает ли без солнца день, без ночи — полная луна?» — проговорил Азфирэль, и Светлому в этих словах почудился ответ и совсем немного печали. — Нет уж! — опираясь на здоровую руку, он сделал попытку подняться. — Пойдем, пока еще можно! — Подождите, я не закончил. Закройте глаза. Еще две строфы… Что-то коснулось его губ, он послушно приоткрыл их, в рот потекло горячее, сладкое… или обжигающе-терпкое, вроде подогретого вина? …«Она то просит: дай рубин — и я рубин ей отдаю, То словно чашу поднесет…» Эльгас с наслаждением глотал густую жидкость и сам себе удивлялся — он ведь так хотел пить! Как можно столько протянуть без воды и не заметить этого? И почему — ведь фляжка все это время была в мешке? »… И я пьянею без вина», — шепнул южанин. Эльгас потянулся за новой порцией питья, и вдруг сообразил, что не узнает вкуса — не вода, не вино, и даже не тот странный напиток, который варил андрогин. Во рту стало омерзительно солоно и вязко, словно… — Ты с ума сошел?! — он схватил Темного за руку. Белую кожу рассекал глубокий черный порез. — Но ведь помогло? — невозмутимо спросил тот. — Я полагал, что будет трудно уговорить вас принять мою кровь, поэтому пришлось подсунуть спасение обманом. — Это… Это что-то невозможное… — проговорил Эльгас, поднимаясь на ноги. Голова, на удивление, прояснилась. — Как это сработало? Ведь нельзя заменить кровь в моих жилах на твою? — Вы велели что-нибудь придумать, и я придумал, — холодно отозвался Азфирэль. — Раз помогло, пойдемте. — Но… — Кровь бросилась в лицо, когда маг подумал о сути этого заклятья. Если все как обычно — воля, желание, кровь, то… — Ты зачаровал меня любовными стихами? — Я замаскировал ими свои намерения. Полагал, что вспомните красотку, к которой не прочь вернуться. Разве не вы говорили, что счастливые воспоминания способны победить отчаяние? Так… теперь мне придется идти вперед. Если что, окликайте, боюсь, крови хватит ненадолго. Сосредоточиться и вправду надо было на подъеме. И все равно — в груди разлилась горячая волна. Этого хватило надолго, во всяком случае, так казалось Эльгасу. Они поднимались так быстро, как могли, перешагивая через ступеньки. И он уж точно был не готов к тому, что слабость накатит внезапно, а свет перед глазами померкнет, словно кто-то погасил лампу. Тошнота скрутила внутренности так резко, что Эльгас согнулся пополам в приступе рвоты, мир перевернулся, а опора под ногами внезапно закончилась. — Держись! — только и успел прохрипеть он, вслепую хватаясь за спутника и чувствуя, как трещит под пальцами кружево. Когда голова немного прояснилась, он ощутил, что висит в воздухе. — Que carajo! Cagada! Almeja!.. — услышал он сдавленный голос Азфирэля. — Эльгас, мать вашу! Me cago en hostia! — Я… да… — простонал Эльгас. Дышать было почти невозможно. — Живы, genial! Vale… Держитесь крепче, тогда я смогу освободить руку. — Ты… Не сорвешься? — Эльгас, прикинув, в каком они положении — проклятые глаза все еще ничего не видели, повис на плечах у спутника. Правую руку он поднять не мог, так что ухватиться за перекладину и подтянуться не стоило и думать. — Нет. Пока, — коротко ответил тот. — Но мы не выберемся. Придется рисковать. Надеюсь, мы уже достаточно высоко взобрались. Во всяком случае, я начинаю чувствовать… — Что?.. — Портал. — Так ты можешь?! — Эльгас не поверил своим ушам. — Нет. Но либо я смогу, либо мы упадем. Может, Саиди отзовется, ведь мы уже почти наверху… Если вы, конечно, прикажете. — Приказываю. Чем я могу помочь? — Чудом. — Тебе нужна сила… А если я попробую? Что ты там ешь — желание?.. — Эльгас задумался. Это было совершенно невозможно. На ужасной, непредставимой высоте, над мертвой бездной, в полушаге от бездарной гибели помышлять о плотском желании? И к кому?.. Но в груди вдруг сладко екнуло, и сердце зашлось от ужаса и восторга одновременно. Если впереди только смерть, разве отказался бы он от последнего поцелуя? И какая, в общем, разница, кому его подарить, лишь бы он оказался сладок? Ведь после уже ничего не будет. Лишь сейчас можно все. Падать в пропасть, не размыкая объятий. Ощущать, как под рукой в чужом сердце бьется неистовая жизнь, яростная, капризная и изменчивая, как сарма — коварный морской шквал, сокрушительно-властная, как самум в пустыне, готовая гореть и побеждать именно потому что это невозможно… Бесконечно, до самого последнего вздоха желать. Это лучше, чем умирать на лавке в одиночестве. — Бери все! Верю тебе, как никому, — прошептал Эльгас, обжигая дыханием шею южанина, смеясь и закрывая глаза под касаниями тяжелых прохладных шелковистых прядей. — Плевать на смерть… живее, чем сейчас, быть невозможно! Он прикоснулся к гладкой и нежной щеке Азфирэля, поскольку до губ дотянуться не мог, вдохнул запах роз и серебряного песка, запутавшегося в волосах, и подумал… Как сильно, невероятно сильно, как ничего и никогда раньше, хочется выбраться отсюда, чтобы в следующий миг греться вместе с южанином на траве, под теплым солнцем! Подумал о сияющих насмешливым превосходством глазах и смеющихся ярких губах, потом почему-то об оранжевых апельсинах в зеленой листве и томных рассветных розах в каплях росы… а потом мрак перед глазами раскроили лучи белой звезды с черной сердцевиной, заполнившей собой ночь до самого горизонта. Звезда пульсировала и билась, словно неистовое пламя, запертое в лампе, пока не разорвалась. Раскаленные осколки полетели во все стороны, а когда вселенский пожар поглотил все и умер от голода, Эльгас увидел два обломка лучистой оболочки звезды. Они покоились в белых, как кость, ладонях, и в каждом чуть теплился слабый огонек. Но не черный — в нем мелькали все цвета и оттенки мира, замирали на секунду и снова менялись, словно пламя никак не могло выбрать окраску, решив перепробовать все. Он падал — или летел сквозь испуганную тишину и беспамятный покой, приходящий после того, как боль, наконец стихает, сквозь изодранное взрывом черное небо, в котором нечему было больше сиять. Падал до тех пор, пока не ударился плечом обо что-то твердое. Боль прошила спину, отозвавшись в омертвелой правой руке, и Эльгас ухватился за это чувство, достаточно грубое и реальное, чтобы выскользнуть из объятий кошмара. *** … — Что-то ты бледноват, милый, — донесся искаженный, так что не поймешь, знакомый или нет, голос. — Покажи свое новое личико, не стесняйся! Он открыл глаза и увидел действительно бледного как смерть Азфирэля, который таращился в пространство так, будто столкнулся с призраком. Эльгас перекатился на бок – взглянуть на то, что его так поразило. Голова раскалывалась на кусочки, но хотя бы темнота отступила, оставив после себя лишь серый туман, клубящийся по углам зрения. Картинка немного расплывалась, но маг различил высокое кресло под балдахином, похожее на трон, и восседавшую на нем женщину. Королева? Нет — непристойно обнаженные руки, темная волна волос до самого пола… Но приторно-липкий, одуряющий жеманной сладостью запах все равно знаком, назойливо скребется из потаенной шкатулки памяти, куда свалено все заброшенное за ненужностью. Особняк с лепниной, позапрошлогодняя любовница Саланика, звонкий щебет, мелкие кудряшки… Ага! Розовое масло! Муж Саланики, богатый торговец, снабжал столичных модниц благовониями. Значит, юг. То-то апельсины лезли в голову. Но не это важно… Запахи, звуки… Дневной свет! Значит, они все-таки избежали падения и снова находятся на благословенной, невообразимо прекрасной, самой обычной земле, где солнце слепит рябью на воде и отражается в медовых сердцевинах цветов! Окна в покоях были прикрыты резными раздвижными ширмами, но сквозь них пробивались долгожданные солнечные лучи, рассыпая зайчики на полу, выложенном эмалевой плиткой в порядке пчелиных сот. Каждая «сота» несла на себе искусную кудреватую роспись, и темно-синие с бирюзовыми прожилками узоры трав и соцветий на них не повторялись. К одной такой плитке Эльгас и прижимался щекой — кажется, васильки среди пшеничных колосьев… — Un maricon lindo, как всегда, — так женщина охарактеризовала Азфирэля. Ее руки на подлокотниках кресла казались белыми как снег, а безупречные, похожие на блестящие лепестки садовой далии ногти были окрашены в золото и алый. — И как всегда, тщеславен, как павлин. В самом деле, к чему спокойно подниматься по лестнице, когда можно поразить всех и открыть портал прямо из Шаа-Мирам! — La puta vieja… — прошипел Азфирэль с бесконечным презрением. — Что ж, раз ты отчего-то не пожелала приветствовать меня на эсгранадо, то заключаю, что старалась не для моих ушей. Прекрасно тебя понимаю. Итак, старая сука, — произнес он с особым наслаждением. — Ты убить нас пыталась этой своей рухлядью? Из какого сундука ты ее достала, из какой бездны сама вылезла, проеденная червями и дурными болячками гнилая потаскуха? Ты же должна быть мертвее копыт осла, которого свели на живодерню пять лет назад! — Я и в самом деле имела честь приглашать только высокочтимого господина Эльгаса, — женщина рассмеялась низким волнующим грудным смехом. — И счастлива приветствовать его в моем скромном жилище. Молю о снисхождении, если лестница оказалась неудобной, но такая малоумная женщина, как я, не могла помыслить, что благородный светлый господин опрометчиво склонит свой слух к речам этого comemierda и с сим недостойным провожатым отправится в место столь неприятное, как страна Шаа-Мирам. Что-то мягко упало на пол с низенькой тахты в углу комнаты. В поле зрения Эльгаса появились сначала четыре изящные коричневые лапки, а потом любопытная острая мордочка. Маг встретился взглядом с глазами глубочайшей небесной синевы, и протянул руку, чтобы красавица-кошка редкого окраса слоновой кости с шоколадными вкраплениями могла ее обнюхать. Кошка несколько раз надменно взмахнула хвостом, но ласку приняла и уселась рядом. Эльгасу как раз удалось несколько усмирить тошноту и сесть, но подняться, чтобы приветствовать хозяйку дома, как полагается, Азфирэль ему не позволил, с силой надавив на плечо. — Я… благодарен возможности говорить с госпожой, поражающей сердца как красотой, так и милосердием, — сказал Эльгас, слепив из осколков слов хоть какую-то вежливую фразу. На языке вертелись, в основном, выражения покрепче, которыми он с куда большим удовольствием облагодетельствовал бы обоих южан. Женщина устремила на него задумчивый взгляд больших, чуть раскосых темных глаз, подведенных сурьмой и алой краской. Нижняя половина лица была скрыта шелковым платком, так что понять, насколько она хороша, не представлялось возможным. Эльгас выругался про себя — все-таки водиться с южанами было неудобно до скрежета зубовного. Лицо они прячут, а плечи и ноги — хоть засмотрись! Темно-красное платье без рукавов, с разрезами до самых бедер предоставляло отличную возможность. Тонкая талия, округлые плечи, крутая линия груди, словно бы созданной для ласк… Руки и ноги маленькие, изящные, но вовсе не хрупкие. Фигура танцовщицы… или очень дорогой куртизанки. В кресле дама сидела боком, грациозно склонившись к левому подлокотнику, словно юная принцесса, что на минутку опустилась на отцовский трон, дабы вежливо выслушать просителя, а потом вновь вспорхнуть и умчаться к танцам и забавам. — Вы не представляете, как новая встреча волнует меня, светлый господин Эльгас. Но, насколько я помню, наш медлительный многословный этикет вам претит, поэтому позволю себе смелость отбросить его. Я госпожа Тайхана, жрица Луны, — тихо произнесла женщина, глядя в глаза своему гостю. Кошачьи внимательные глаза ее взирали серьезно, испытующе, словно спрашивали — кто ты? Ты поймешь меня? Могу ли я быть с тобой откровенной?.. Такие взгляды Эльгас иногда замечал у печальных и задумчивых не по годам детей, но еще никогда — у светской дамы. Азфирэль фыркнул и издевательски расхохотался. — Ты совсем спятила, полуразложившаяся дрянь? Ведешь себя, как столетняя развалина, что вплетает в жидкую косицу capullos de azahar, цветы невесты, и малюет кокетливый румянец на щечках. Я-то вижу, что у тебя там под покрывалом. Так что слушай, mi amor! Сначала мой господин отдохнет, а уж потом ты выложишь, что тебе нужно, и мы с радостью покинем твой скотный двор. — Когда-то ты и молиться на этот двор не смел, mi amor, — сладко пропела хозяйка, отводя взгляд. Азфирэль же выщелкнул из деревянной коробочки сигарету и задумчиво оглядел огонек, появившийся в ладони. — Вспомнила бабка, как невинности лишалась, — сказал он, затягиваясь дымом. Тонкие стрелки высоких бровей госпожи Тайханы удивленно взлетели к вискам, но что явилось тому причиной, Эльгас не понял. Да и не стал выяснять. — Вижу, что являюсь свидетелем встречи старых друзей и стесняю их своим присутствием, — прокашлявшись, заметил он. — Но мне только хотелось бы знать… — Сейчас вам действительно следует отдохнуть, господин Эльгас, — мягко прервала его хозяйка. — Мои слуги предоставят все необходимое — омовение, трапезу и удобные покои — в том порядке, в котором вам будет угодно. Я же надеюсь встретиться, когда вы оправитесь от ран и усталости. — Пусть приготовят моему господину ложе на свежем воздухе, где не слишком жарко, но много света, — надменно потребовал Азфирэль, выдыхая облачко дыма. Эльгас поднял брови, но решил, что позже выяснит у спутника, какая блажь пришла ему в голову насчет «господина». Спать и вправду хотелось безумно. Черная перчатка осталась в Шаа-Мирам, кровотечение прекратилось, но голова раскалывалась от каждого движения, и норовила отключиться в самый неудобный момент. Во всяком случае, кажется, прямо сейчас им ничего не грозило, и можно было слегка расслабиться. Хозяйка дома ударила в медный, приятно и гулко зазвеневший диск, вызывая свиту. Эльгас, спохватившись, поднялся на ноги и поклонился. — Я сам провожу моего господина и удостоверюсь, что в твоем убожестве найдется хоть что-то сносное, — Азфирэль сунулся вперед, склоняясь в глубоком поклоне и одновременно подхватывая мага под локоть. Светлый раздраженно дернул плечом, но южанин был неумолим. — Тебе всегда поразительно шло рабское клеймо, El Mosquito… — с серебристым смешком протянула жрица и пожелала Эльгасу сладчайшего отдыха. Две почти не различимые девушки в мелких косичках, явившиеся на зов госпожи, повели их по коридору. — Какого демона тут происходит? И не мог бы ты меня отпустить? — шепотом осведомился маг у Азфирэля. — Считайте, что так я имею возможность контролировать ваши действия, чтобы вы мне случайно чего-нибудь не испортили, — заявил Темный самым почтительным тоном. — К примеру, гость вашего ранга вовсе не обязан вставать перед шлюхой. — Ну, тогда я пребывал в самом, что ни на есть, подобающем положении — лежал, — фыркнул Эльгас и, опомнившись, вопросительно кивнул в сторону служанок. — Фолька они не знают, — ответил спутник. — Просто обращайтесь с ними, как с мебелью и отдавайте команды, как собакам. Так они вас поймут. Девушки привели их на просторную террасу, увитую диким виноградом и оплетенную розами. Там стоял низкий резной столик из красного дерева, вокруг которого в живописном беспорядке были разбросаны затканные розовым и алым шитьем подушки. — Ну что ж, господин мой, — сказал Азфирэль, прижав руку к сердцу, когда Эльгас опустился на подушку, а служанки замерли у входа, склонив головы так низко, что лица оказались полностью занавешены роскошными каштановыми гривами, состоящими из множества мелких косичек, перевитых яркими лентами и медными цепочками. — Чем сначала желаете насладиться? Омовение, еда, вино, расслабляющие ласки или только сон? Я бы посоветовал начать с хаммама, он лечит боль и усталость, а сон после теплой воды и благовонных масел полезен и сладок, как никогда. — Хаммам — это баня? — уточнил Эльгас. — Пожалуй, ты прав, хоть я боюсь, что там же и усну. — Не беспокойтесь, слуги о вас позаботятся… Азфирэль с повелительной ленцой, почти не разжимая губ, бросил несколько фраз служанкам, и те, пятясь, исчезли в доме. — А ты сам отдохнуть не намерен? — спросил Эльгас, оглядев спутника, который как раз потирал ввалившиеся от усталости глаза, обведенные черными кругами. — Спасибо, кстати. Ты все-таки справился с невозможным. Темный криво усмехнулся. — Хотите и меня положить себе под бочок, сладчайший господин? Вы меня поразили, надо сказать. Не то чтобы речь шла о страсти, скорее уж эти ваши сантименты… но ход был презабавный, признаю! Меньше всего на свете я ожидал, что когда буду раскачиваться на руках над бездной и безнадежно ломиться в слуховое оконце к моей божественной даме, вдруг получу поощрение от добродетельного и ранимого светлого господина! От неожиданности я и рухнул куда-то, сам не понимая, куда… — Да пошел ты, — вспыхнул Эльгас. — Я хотел всего лишь не сдохнуть! Кровь бросилась в лицо, и он снова поклялся, что больше не допустит никаких двусмысленных ситуаций по отношению к спутнику. — К сожалению, отдыхать не придется, мой разговор с милейшей тетушкой Тайханой нельзя отложить. Но вы — во всяком случае, пока — можете расслабиться. Ага! Служанка с серебряным подносом мелко просеменила по террасе, все так же низко согнувшись. Эльгас восхищенно цокнул языком, гадая, как ей удается не падать. Девушка поставила поднос с двумя крохотными дымящимися чашками и блюдцем с фруктами и леденцами, и замерла в таком земном поклоне, что дивные медно-каштановые волосы упали к ногам мага роскошным ковром. — Волшебные у вас нравы, — буркнул он. — На всех женщин нельзя смотреть? — Если бы наступили на волосы, ей пришлось бы остаться, — протянул Азфирэль, закуривая. — Ночью пришлют таких достаточно, сможете разглядеть целиком и полностью. Впрочем, не знаю, во сколько Тайхана оценит вас, от этого будет зависеть ранг присланных женщин. Если повезет, познакомитесь с искусством настоящих жриц. Хотя о чем я — в нынешнем положении тетушке выбирать не приходится… — Я предпочитаю женщин, которых не присылают в подарок! — Как вам будет угодно, — Азфирэль махнул рукой, и девушка, пятясь, засеменила обратно. — Выпейте, это вас немного подкрепит. А потом она проводит вас в хаммам. — Что это? — Эльгас с любопытством оглядел черный, как смола, напиток, благоухающий медом и горечью одновременно. — Медовый alquat. Неужели в Короне его совсем не пьют? — удивился Темный. — Не припомню… Маг осторожно взял крохотную серебряную чашечку и глотнул. Напиток обжег нёбо, опалил все тем же странным сочетанием пронзительной горечи и ароматной сладости. Эльгас резко выдохнул, чтобы остудить обожженный язык. Но в голове странным образом посвежело. — Нравится? — Скорее да… — Следующий глоток он покатал на языке, чтобы в полной мере ощутить причудливый вкус. — У нас в моде южный шоколад, но это что-то… и похожее, и совсем другое! Азфирэль тоже опустился на подушку и устало сгорбился с чашкой в одной руке и сигаретой в другой. Эльгас покосился на него и вдруг заметил металлический блеск под разорванным кружевом перепачканного манжета. Это оказался широкий браслет, испещренный убористой вязью. Маг был уверен, что раньше такого украшения не видел. — Что это? — Тетушка Тайхана решила обезопасить себя и оказалась достаточно проворна, — желчно ухмыльнулся Азфирэль. — Эти побрякушки блокируют магию. Забавная шутка, я все еще ее осмысляю… Никогда не бывал связан дважды, да еще и разными людьми! — И… могу я их снять? — Не знаю. Ломаю голову, кто снабдил ее артефактами, я таких раньше что-то не припомню. Впрочем, пусть это вас не беспокоит. Все в свой черед. — Эта жрица… что, вправду твоя родственница? — Gran Madre! Конечно, нет. Госпожа Тайхана — моя бывшая хозяйка и, как бы это получше выразиться… первая наставница. Она действительно жрица. Бывшая, если я правильно оценил ситуацию. Я помню ее женщиной по-своему не бесталанной, но грубой и недалекой. Не помню, чтобы ее интересовало что-то кроме обладания вещами и людьми, да еще постельных премудростей. Тут она, впрочем, бывала довольно изобретательна. Он задумался, покусывая сигарету. — Знаете, чем больше размышляю, тем больше мне не нравится, что она вдруг оказалась живой. Я точно уверен, что сам убил гадюку! — Убил? — присвистнул Эльгас. — Понятно, почему вы без ума друг от друга… Но, может, это другая реальность? — Невозможно, — покачал головой Темный. — Мне едва хватило сил на самый обычный коротенький портал. Vale! Я решу эту загадку. Если хотите совета — не верьте ни единому ее слову. Впрочем, она, вне всякого сомнения, даст такой же совет в отношении меня. — Понятно, — усмехнулся Эльгас, допивая свой алькват. — Делай, как сочтешь нужным, но пообещай, пожалуйста, что в случае трудностей — хоть каких — посвятишь в них меня. Разбудишь, если нужно! Азфирэль взирал на него со странным мечтательно-отрешенным выражением. Потом что-то в лице его дрогнуло и неуловимо изменилось. — Вы ведь «верите мне, как никому» — я правильно помню? — наконец сказал он, издевательски растягивая слова. — И сомневаетесь в моих силах при этом? Эльгас тоже пристально посмотрел на него. — Ну и оставайся «розой без дождя», — пожелал он и поднялся. — Где там эти ходячие косички? Купальни в доме бывшей жрицы были благословенны. Правда, Эльгаса раздосадовало присутствие двух банщиц, поскольку он предпочел бы побыть в одиночестве. Впрочем, погрузиться в подогретую воду небольшого бассейна, вымощенного узорчатой плиткой, было настоящим блаженством. Правая рука слушалась уже гораздо лучше, порезы понемногу затягивались. Служанок он почти сразу перестал замечать, поскольку обе девушки держались у него за спиной и двигались бесшумно. Маг ощущал лишь нежные прикосновения, когда банщица ловко промывала волосы, массируя при этом кожу шеи и головы. Повинуясь ласковым рукам, он действительно начал задремывать, размышляя, что Азфирэль все-таки исполнил его желание — доставил к хорошей ванне, мягкой постели, саду, согретому солнцем… Когда настала пора покинуть сладкие объятия горячей воды, смуглая ручка указала на мягкую скамеечку у стены. Эльгас послушно обернулся банным фартуком и улегся. Его растерли благоуханным маслом, спасибо, хоть не розовым. Служанка, склонившись так низко, что и ее лица он не смог бы разглядеть при всем желании, поднесла расшитые красным и золотым тряпки, но маг выбрал только свежую рубаху и протянул руку к своей собственной одежде. Тогда откуда-то вынырнула вторая банщица, в руках у которой были черепаховый гребень и зеркало. Бриться никто не предлагал, и Эльгас, не зная, как спросить, решил оставить как есть. Он улыбнулся как можно дружелюбней, взял гребень и хотел было наскоро распутать влажную шевелюру, но служанка пискнула что-то и снова усадила гостя на лежанку. Пришлось ждать, пока ласковые руки осторожно разберут слипшиеся пряди и аккуратно расчешут каждую. Эльгас вздохнул. Что греха таить, все это было чересчур приятно. Его, наконец, отпустили, поднеся напоследок зеркало в причудливой оправе черненого серебра, в которое маг, впрочем, взглянуть не пожелал. Он постарался хотя бы интонацией довести до сведения непрошеных помощниц, что благодарен, и вышел из купальни. На террасе уже была приготовлена постель и легкий завтрак. Эльгас посмотрел на грозди винограда, россыпи гранатовых зерен, какие-то желтые плоды, что лопались и сочились перезрелой сладостью, казалось, даже от падавшего на них взгляда, и со вздохом подумал, что предпочел бы наскоро сжевать лепешку с медом или пару ломтей жареного мяса. Восседать на подушках ему тоже не слишком понравилось. Слишком низко, слишком мягко, маг не знал, куда девать ноги и порадовался, что на него никто не смотрит. Взял стоящий на подносе высокий тонкогорлый кувшин переливчато-закатного стекла и принюхался к содержимому. Эсгранадская «Sangre del Sol», от одного только аромата голова кружится… Понятно, почему избалованный южным солнцем привереда воротил нос от «Оленьих» погребов. Эльгас снова оглядел приторно-сочное изобилие и все-таки обнаружил горку тонких белых лепешек, в которые были завернуты розовые ломти нежной рыбы. Подхватив кубок и лепешку, маг поднялся с неудобных подушек и подошел к перильцам террасы. Он жевал и смотрел на радостное изобилие зелени и цветов, на белый песок дорожек, две узорные беседки в глубине сада. Здесь пока еще было прохладно, едва заметный ветерок доносил дыхание воды — очевидно, где-то рядом бил фонтан. Мелодичное теньканье водных струй перекликалось с птичьим чириканьем. Глаза слипались так, что даже жевать было невмоготу, и Эльгас решил оставить завтрак до пробуждения. Он растянулся на мягком ложе, завеса из листвы над которым была раздвинута — солнце еще не пришло на эту сторону, и потому лишь приятно согревало, а не било в глаза, и мгновенно растворился в беспамятном блаженстве.