Ишрам многоколонный

На этот раз Азфирэль соизволил явиться с самого утра. Стучал он, перед тем, как войти, или нет, Эльгас не знал — его разбудил запах табака. Проснувшись, он сразу наткнулся на ехидный взгляд холодных темных глаз. — Я, пожалуй, рановато, — протянул он. — Хотя и рассудил, что к полудню слуги уже должны быть на ногах. Но, конечно, сердечная привязанность господина расхолаживает любого. Эльгас бросил взгляд на уютно уткнувшуюся в сгиб локтя, все еще сладко спящую Мушмулу, и усилием воли заставил себя не покраснеть. Какое вообще дело высокомерному ублюдку до чужого распорядка дня? — Именно поэтому ты должен был закрыть дверь с той стороны, — отрезал он. — И сейчас сделаешь это. Я присоединюсь к тебе на террасе. Азфирэль молча отвесил ему издевательский поклон и спустился в сад, прихватив с собой фолиант госпожи Тайханы, который Эльгас вчера так и бросил на столике. Когда маг сообразил, что для того, чтобы обнаружить книгу, ему нужно было сначала расчистить стол от особенно пикантных предметов одежды, он все-таки покраснел. И обругал про себя наглого проныру. Где его хваленая вежливость, хотелось бы знать? Он не стал будить девушку, просто прикрыл ее упоительное смуглое тело шелковым покрывалом, коснулся разметавшихся по подушке рыжих косичек и легонько поцеловал в висок. Красавица пробормотала что-то во сне, улыбаясь, и перевернулась на спину. — Простите, что помешал вашему сну, и ни в коем случае не собираюсь отвлекать дальше, — вежливо проговорил Темный, не отрывая взгляда от книги, когда Эльгас, пятерней пытаясь разобрать спутанные волосы, вышел на террасу. — Сейчас вы получите возможность насладиться купанием и завтраком в более приятной компании… — Так зачем тогда явился? — неприветливо буркнул Эльгас, заглядывая в кувшин для вина. Снова полный, как по волшебству. Удобно все-таки, когда на тебя работают слуги, которым не нужно даже платить! — И почему не вчера? — Хотел убедиться, что все в порядке. А вчера я как раз решил не нарушать ваши планы и не смущать хорошенькую простушку… — Давай выкладывай, зачем пришел, и проваливай, — оборвал его маг. — После обеда я займусь книгой, вот тогда и… — Как раз с книгой я полагаю оставить вас наедине, — возразил Азфирэль. — Написанное в ней не для моих глаз, как мне только что доходчиво объяснили. И он потер браслет на правом запястье. — Хочешь, я попробую их снять? — предложил Эльгас, но южанин лишь покачал головой. — Когда придете к выводу, что ничего лучше, чем разыграть козырь с кольцом и демоном, нам не остается, эти браслеты мне пригодятся. Я полагаю, это произойдет завтра, после того, как тетушка не оставит вам выбора встречным предложением. Лучше бы вам не дожидаться этого момента и хорошенько все обдумать, ибо роскошь и безделье часто приводят не привыкших к южным обычаям северян к путанице между истинным и воображаемым, но… Что ж, столь забавные побрякушки можно применить в самых разных, весьма приятных целях! — Понятно, — хмыкнул Эльгас. — Надейся. Я не соглашусь на убийство женщины. — Хорошо, — неожиданно покладисто согласился Темный. — Ваши приказы определяют мои поступки, в конце концов. Я уважаю любое ваше решение. Он поднялся, положил книгу и откинул виноградный полог над ложем, на котором Эльгас спал в первый раз. Уютно укрывшаяся под ним кошка недовольно сощурилась, пряча глаза от прямых солнечных лучей. — О чем я вас и предупреждал, — сказал Азфирэль. — Что бы ни решили, следите за этой пушистой неженкой. Она знает больше, чем вы. И прекратите же, хоть ради самой Богини иллюзий и обмана, хоть ради Звезды Эль-Тари, разрушающего иллюзии, ее тискать! — И кто ты такая, голубоглазка? — пробормотал Эльгас, озадаченно рассматривая кошку, когда Темный, злобно фыркнув на прощание, скрылся в саду. Как ни смотри — ничего особенного — животное как животное. Никакой магии или личины. Не было даже ошейника или ленточки, которыми дамы украшают своих любимиц. И чего этот сумасшедший так взбеленился? Если что-то знает, мог бы и сказать, в конце концов! — Между прочим, тактичности у тебя будет побольше, чем у некоторых, — проворчал Эльгас. Кошка окинула его терпеливым взглядом выразительных небесных глаз и принялась умывать лапку. Маг улыбнулся. Конечно, он обещал прислушиваться к советам спутника, но животное ему слишком нравилось. Гнать красотку не хотелось, хотелось заслужить ее расположение окончательно. А вот Азфирэль, вновь нацепивший маску надменного презрения ко всему сущему, раздражал еще больше обычного. Эльгас попытался припомнить, что именно заставило его в Шаа-Мирам проникнуться к спутнику симпатией настолько, чтобы вести задушевные беседы, да еще и… хм, а вот это уже и совсем нужно выкинуть из памяти. Не вспомнил. Наверное, это и раздражало. Конечно, нежась в южной роскоши и неспешности, купаясь в солнечных лучах, красоте вещей, цветов и женщин — вообще всего, на что падал взгляд, вспоминать страну смерти было трудно. Все, что происходило, начинало казаться нелепым сном. Азфирэль прав, но… «Еще день я заслужил, — подумал Эльгас. — Еще день, и завтра что-нибудь решится. Еще сегодня я буду отдыхать и совсем не буду думать о Темном, войне, туманных предсказаниях…» — Ну что, позволишь себя погладить на этот раз? Я же тебе нравлюсь, так? — весело спросил он, подвинув открытую ладонь к нежному розовому носику. Кошка вздохнула, совсем как человек, и повернулась к другой лапке. Тут Эльгас услышал голос Мушмулы, окликающей «господина», и поспешил навстречу девушке. Получить купальню в свое полное распоряжение, изгнав оттуда банщиц, и полюбоваться на прелестную русалку в ее родной стихии — это было как раз то, чего ему бы сейчас хотелось. …Перед тем, как начать, Эльгас придирчиво рассмотрел книжку, испытывая восхищение и некоторую зависть. И обложка, и бумага, и краски в миниатюрах были высшего качества и на редкость подходили для заклинания. Материалы, которые можно было найти в Короне, оставляли желать лучшего, с этим маг столкнулся сразу же, как только приступил к воплощению своей давней и любимой идеи — Живой Книги. Идея на самом деле была простая, немного похожая на ту, что воплотила госпожа Тайхана, но на такую пакость Эльгас не стал бы тратить время и силы. Его книга должна была стать другом и помощником, а не соглядатаем. С ней можно было бы беседовать по душам, вспоминать, собирать все дорогое, удивительное и прекрасное, что мог пережить ее создатель, а в обмен — узнавать то, чего он не мог испытать в этой жизни, видеть улыбки любимых людей, которых нет рядом. Книга, что могла бы чувствовать, сопереживать и отвечать на вопросы, дарить утешение и мудрые советы. Книга, которая была бы им самим и одновременно — немножко им самим не бывшая. Идеальный спутник, драгоценный собеседник. Возможность заглянуть в собственную душу, чтобы понять, из чего можно сварить тот бальзам, что вылечит от тоски или одиночества и куда его нужно нанести? Если магия способна исцелять тело, отчего нельзя так же поступить и с душой? Эльгас хотел попробовать. Впрочем, думать о ней сейчас не приходилось. Механизм заклятья, которым пользовалась госпожа Тайхана, чтобы подслушивать и подглядывать, был гораздо проще — примерно тот же самый, что и у зеркала Найтиса, только настроенный на самостоятельное воспроизведение. Мощный источник, однако же, потребовался, чтобы создать энергетическое сердце для такого артефакта… Чем же занимались в этом доме, что знать все обо всех хозяйке было настолько необходимо? Эльгас опустился на подушку рядом с дремлющей кошкой и глянул на первую страницу тем рассеянным взглядом из-под ресниц, всегда позволяющим увидеть больше, чем положено простому человеку. Перед глазами поплыл водоворот магических знаков, которые он соединял в правильные фигуры и пускал в танец, задавая им ритм аргелосской народной песни. Книга послушно, кажется, даже с удовольствием впитывала их. У Эльгаса не было особого дара к языкам, но со знаками, начертанными пером и краской, он обращаться умел. Страницы под его взглядом перевернулись сами собой, столбцы мелкого непонятного текста на них слились в одно темное пятно, а потом вспыхнули яркими красками. На картинке была пустыня. Эльгас вздрогнул — так она походила на Шаа-Мирам. Песок, правда, был не серебряным, он мерцал зеленовато-синим, словно волна, целиком обратившаяся в соль. Посредине торчало сухое белое дерево, только вот почему-то посажено оно было корнями вверх. Ветра в этой пустыне дули во все четыре стороны одновременно, судя по форме барханов вокруг дерева. Эльгас моргнул, показалось, что в глаз попала песчинка. Когда он снова сосредоточился на живой странице, то увидел вместо дерева две фигуры — высокую и маленькую, а когда еще раз моргнул, то фигура осталась только одна — та, что поменьше. Перед ней медленно соткался мираж — белые городские стены, ослепительно блестящие на солнце медные ворота и река, разрубающая город на две части. Человек на картинке протянул вперед руку, коснулся узкой башенки с красным куполом, и город вырос, стал настоящим, втянул в себя незнакомца. Эльгас всмотрелся, стараясь не потерять из виду героя истории, которую выбрала для него сама книга. Вероятно, пока он искал его среди горожан, там прошло какое-то время. Внимание привлекали разные примечательные сценки — потасовка между погонщиками ослов, мальчишка, стянувший с прилавка спелую дыню. Эльгас проследил за ним и некоторое время с удовольствием наблюдал, как оборванец, притулившись в подворотне, уписывает добычу за обе щеки, обливаясь соком. Сладкий запах, перемешанный с терпкой вонью пыли и пота, коснулся ноздрей мага, и тот прищелкнул языком — заклинание работало отменно! Как жаль, что нет никакой возможности сейчас вернуться домой, к прерванной работе… И знать бы, что за краски использовал здешний художник — такого эффекта присутствия Эльгасу никогда не удавалось добиться. Мальчишка пропал из виду. Великолепный белый скакун с налитыми кровью глазами бил копытами в стену, разнося в щепки свой денник… Вот жаркий базарный день сменился ночью — на небе мелькнул диск луны, и Эльгас увидел черные фигуры пяти женщин во дворе, окруженном глухим глиняным забором. Что они делали, он не успел разобрать, потому что луна моргнула и исчезла. Зато он снова обнаружил своего героя и на этот раз рассмотрел его. Над безымянным городом раскинулся летний день, и юнец из пустыни сидел на бортике фонтана в саду. Черная шапка непослушных волос, длинная челка закрывает воспаленные, лихорадочно блестящие глаза, смуглая кожа, смешные широкие брови, острый нос, резкие скулы и подбородок. Слишком маленький и костлявый для солдата. Несмотря на жару, поверх серой от пыли, пропитанной потом рубахи, на нем косо висел широкий кожаный нагрудник с металлическими бляхами. Одной рукой юноша зачерпывал воду из фонтана, в другой сжимал короткое, грубо оструганное учебное копье. Он вылил воду себе за шиворот и запрокинул лицо под мелкую водяную взвесь, облаком стоявшую в воздухе. Эльгас смотрел, как бурые капли стекают по детскому миловидному лицу. На нем не было веселья, не было и печали — лишь странная застывшая задумчивость. Слишком неподвижные, отгороженные от всего мира глаза — взгляд, утонувший где-то в глубинах души. Он вдруг, словно очнувшись, посмотрел прямо в лицо Эльгасу, черные брови недоуменно сошлись у переносицы, глаза вспыхнули дико и остро, будто что-то его встревожило. Несколько минут он сидел, уронив оружие, вцепившись грязными пальцами в бортик фонтана, потом взгляд снова потух. Он невесело усмехнулся и качнул головой. Эльгасу стало его почему-то жаль. … Два стражника прятались от жары в тени высокого глиняного дувала. Один из них напоминал сочного молодого кабанчика — дочерна загорелое лицо до самых глаз заросло жесткой черной щетиной, короткая шея делала расстояние между круглой головой и широченными плечами почти незаметным. Он уныло выскребал остатки ужина со дна глиняной миски, по размеру больше напоминавшей тазик. — С какой стати уличный отброс будет жить вместе с нами? Он же раб, а не воин! Пусть дармоедничает в касре, двери покоев подпирает, баб сторожит. — Да ты не понял… Госпожа подарила сопляка амиру, а амир — нам. Велел посмотреть, на что сгодится. И я согласен, — лениво протянул другой, раскосый детина с плоской физиономией, рассеченной шрамом от сабельного удара. — А на что он годен? Хилый, смурной такой недоносок, а злобный, весь из себя как блоха. От любого шороха трясется, как суслик, а как зыркнет — тошно становится! Не нравится он мне. Его дружки — воры да побирушки — за уши драли, хозяйки из окон помоями окатывали, а мы бок о бок в строю с помойным стоять должны? Мы, всадники самого халифа? — Будто тебя по малолетству не драли! Если накормить и отмыть, то сзади за девку сойдет, — не согласился другой. — Спать мягче будет. Мальчишка мягонький, видать, что ничего тяжелее котелка в руки не брал. Послушный, как кукла, когда до дела дойдет. Они все такие, кто со шлюшечьим клеймом щеголяет. — Вообще да! — гоготнул тот, что с кабаньим рылом. — Точно! Он же клейменый! Кто такого чпокнет, тот богине послужил, значит. А то все смазливые служанки к амиру бегают. — Суки, — уныло кивнул его товарищ. — Каждая поломойка, как погреет бока на простынях у амира, лебедем выплывает, будто она ему жена. Нос задерет, пальчиком грозит… А он, небось, как зовут-то ее, и не знает. — Ясен хрен, где ж тут упомнишь. Эх, жахнуть бы сейчас кружечку, да к мамке Халиме под бочок… — Жарко, — зевнул детина со шрамом и развалился на охапке сена. — Кашеварить опять же поставим, — мечтательно продолжал он. — А то Хавалу гнать поганой метлой от казана надо. Вчера чуть зуб не сломал — ветки в плове, камешки… Каждый раз жрешь его варево — так и сличаешь каждый кусок — баран ли, а то, может, дерьмо баранье! «Кабанчик» бросил соломинку, которой ковырялся в зубах, и заржал. — Ну ты, Красавчик, прям, как халиф, рассуропился. Женку присмотрел завидную? И в готовке хороша, и на тюфяке услада, и не старая, и не гордая! — А мне все едино. Мальчик, девочка, с клеймом али без… Скука смертная! Сидим, бабу охраняем. Воевать-то когда? Амир мне не такую жизнь обещал… — Амир сам копытом землю роет, — вступился «кабанчик». — Только баба наша воевать не горазда, она ж баба. — Сказал бы я, как с ней поступить надобно, — хищно оскалился Красавчик со шрамом. — А не ставить над войском. Ну да ты и сам знаешь. — Помолчи лучше. У колдуний везде уши. Откуда знаешь, может вон та ворона на конюшне нас сейчас слушает? Помнишь, что с Салимом сделали? — Да на Салима уж не ворона накаркала, а Хромой кому-то стукнул. Только срать я на них хотел! Сил нет в этой занюханной дыре пыль глотать, сабля скоро к ножнам приржавеет! — Попрошу десятника нас завтра в город поставить, — примирительно предложил «кабанчик», хлопая товарища по плечу. — Об Арама с его долбоклюями кулаки почешем, они завтра на базаре дежурят. Мы им с прошлой недели задолжали, завтра вернем, с процентом! — Своих метелить — в чем слава-то? Ну хочешь, проси. — А вон, гляди-ка, женка твоя разлюбезная топает! — оживился «кабанчик». — Вошка-блошка! Ты глянь, ковыляет, мамочки мои… Видал, как он сегодня на плацу о свои же ноги спотыкался? — Ножки сбил — значит, не убежит, — согласился Красавчик, хищно щуря свои раскосые глаза. — Да ты смотри, он же из сада госпожи топает! Совсем охамел, рабская морда! В теньке прохлаждался, что ли, апельсины кушал? Юнец и вправду брел мимо, опираясь на копье, как на палку. — Эй, блоха! — окликнул его кабанчик. — Новичок! Отдыхаешь? Топай к нам! — Нет, — ответил мальчишка. Он замер и весь подобрался, словно тощий котенок перед собачьей конурой. Голос у него оказался сиплый, а слова он произносил медленно и неуверенно, будто не слишком привык разговаривать. — Я не могу отдыхать. Мне приказано отнести ужин караульным. — Да лаадно! — осклабился кабанчик. — Чего им будет? Мы просто спросить хотим… — Врет, — сплюнул Красавчик. — Жратву уже Долговязый понес, ему с Шалвой перетереть надо. Юнец в мгновение ока рванул с места, но вояка оказался быстрее. Палка, пущенная им, ударила беглеца в колено и сбила на землю, а подоспевший «кабанчик» поднял его за шиворот. — Во чумной, — шумно удивился он. — С ним воины халифа разговаривают, а он брешет как собака! — Сюда его давай, — распорядился Красавчик, лениво скаля зубы. — Мы тут щас все расскажем и покажем… Эльгас поморщился. Что будет дальше, догадаться труда не представляло. Парни забавлялись. Юнец же на грубые вопросы и подначки отвечал односложно и резко, либо отмалчивался. Видно было, как напряженно двигаются под рубашкой острые лопатки — мальчик тоже знал, что его ожидает. — Ты, чудило, какой-то совсем дурной, — наконец, расстроенно протянул Красавчик. — Наверное, плохо на эсгранадо понимаешь. Но я по-другому объясню. — Нет, — глухо отозвался мальчик. Он оставил попытки вырваться из хватки «кабанчика», покрепче уперся ногами в землю и заложил руки за спину. — Я тебя понял. Ты хочешь драться. Хочешь женщин и славы. Хочешь золота. Но у тебя ничего этого нет. Даже имени. В касре служанки зовут тебя бешеным уродом и стараются не проходить мимо, когда видят во дворе. «Кабанчик» с шумом втянул воздух сквозь зубы. Эльгас присвистнул, глядя, как лицо Красавчика стремительно бледнеет, а шрам, наоборот, багровеет. Мальчик в это время, воспользовавшись остолбенением парней, попытался вывернуться, но Красавчик и здесь оказался быстрее. В мгновение ока дерзкий раб лежал носом в землю. — Ты ему шею свернул, что ли? — поинтересовался «кабанчик», брезгливо пнув обмякшее тело. — Не, — сквозь зубы процедил все еще бледный Красавчик. — Просто хлебало больше не раззявит. Тащи его к забору, за конюшни, там разберемся. Когда «кабанчик» дернул юнца за рубаху, ветхая ткань разорвалась, и на левом предплечье Эльгас увидел знакомую красную метку, выжженную прямо на коже. Треугольник над полумесяцем, заключенные в круг из волнообразных лучей-щупалец. Клеймо жрицы Тайханы. При виде клейма Красавчик ощерился и сплюнул в траву, окончательно перестав походить на человека. Щелочки глаз горели нетерпеливой жадной злобой, пальцы хищно подрагивали. Эльгас не хотел смотреть на то, что дальше будет там, за конюшней. Нет ничего хуже, чем впитывать чужое страдание, будучи не в силах ничего сделать. Он надеялся, что мальчика хотя бы не убьют, побоятся портить господское имущество. Во всяком случае, помочь он ничем не мог и предпочел не быть свидетелем унижения несчастного героя этой истории. Он перелистнул страницу, но ему снова не повезло. На этот раз была ночь, и Эльгас различал лишь темные силуэты, сгрудившиеся вокруг чего-то. Зато звуки быстро объяснили ему, что происходит — прерывистое сопение, похабные смешки, шуршание соломы под ритмичными движениями… Наконец раздался гортанный стон удовольствия, и силуэты задвигались, меняясь местами. — Тихо ты! Всех перебудишь!.. — Моя очередь, Сопатый! Я уж заждался… Вознесем хвалу богине! — Ведро сюда! Отольем нашу шлюшку, а то она уже в отрубе. Ниче не чует! Эх, вот бы девку… — Чего захотел?! Клейменые девки не про тебя, Сопатый! — Да на хрена трали-вали разводить, он живучий, паршивец! Как раз на это самое дело… — Точно! Три дня тому его сам Красавчик пользовал, а он на следующий день уж запрыгал, как саранча! — Блошка! Эльгас снова торопливо листнул наугад, совсем уже собравшись закрыть книгу. Проклятые южане-извращенцы! Ну уж нет, на кромешные непотребства он смотреть не подписывался! Но на следующей сцене рука его дрогнула. Мальчик висел под крышей какого-то сарая, распластавшись на толстой деревянной балке, и внимательно наблюдал за группой солдат на плацу, оставаясь для них невидимым. Скуластое лицо его было покрыто синяками и кровоподтеками всех цветов радуги, но Эльгаса поразил взгляд. Слишком взрослый — не затравленный, не униженный, напротив, хладнокровный, цепкий, но в то же время и чуть отстраненный, погруженный в себя. Словно юнец знал о будущем намного больше, чем его недавние мучители и теперь сравнивал то, что видел на плацу, с тем, что знал. Еще чуть-чуть, и качнется стрелка невидимого метронома — тик-так… От жизни к смерти… Эльгас вздрогнул, и по спине его пробежал холодок. Разбитые губы мальчишки искривились в алчной усмешке маленького хищника. Он поморщился от боли, которую причинила улыбка, осторожно провел по губам кончиком языка и пополз по балке обратно. Эльгас оторвался от просмотра и задумался. Лица он не узнал бы — сходство было разве что в обычном для южан типаже, но взгляд… Этот странный, холодный, всегда чуть-чуть отрешенный взгляд темных, чуть раскосых глаз. Вот, стало быть, чья судьба разворачивалась перед ним. Светлый поколебался — имеет ли он право подглядывать за тем, что сам Азфирэль никогда ему не расскажет? «Те, кто мог бы стать моими друзьями, слишком сильно любили играть в войну…» Нет. Смотреть придется. Это важно, если он хочет понять, что здесь некогда произошло. Только вот на некоторых моментах лучше закрывать глаза, чтобы ужас и жалость, недостойная жалость к сильному не скрутили душу, как измочаленную половую тряпку, выжимая из нее чувства, ненужные им обоим. Таких моментов оказалось много — юнца отдали на потеху гарнизону, и дальнейшая его судьба хозяйку не интересовала. Запертые в захудалом пограничном городке, поневоле мирные, звереющие от скуки солдаты — армия небольшого прекрасного замка, который южане называли касром, вцепилась в игрушку, как дворовая шавка в обглоданный мосол. Большинство забав, впрочем, были беззлобными, парни просто скалили зубы да гоняли новичка по мелким поручениям, но Красавчик, гораздо больше похожий на бешеного головореза с большой дороги, чем на солдата, отчего-то питал к мальчишке особую грязно-похотливую ненависть. К несчастью, он пользовался авторитетом у группы дружков, которые с восторгом поддерживали его развлечения. Остальные его скорее чурались, но и связываться, похоже, никто не желал. Уж во всяком случае, не ради убогого раба. …– Эй, Садека убили! — Кого? Сопатого?! Кто убил? — Зарезали! Прямо в сортире! Он там до сих пор и лежит, мордой в… Эльгас мельком увидел коренастого детину, упавшего ничком, со спущенными штанами, в кусты, темные пятна на яркой зелени, смятенные лица сгрудившихся вокруг южан. — Да хоть прикройте его, идиоты! — Разойтись! Через спешно строившуюся в шеренги толпу быстрым пружинистым шагом двигался мужчина, одетый в синий, расшитый шелками кафтан без рукавов. Ладную талию обнимал богато украшенный широкий пояс, на левой руке повыше локтя сиял золотой браслет. За ним спешили двое воинов в ярко-алых безрукавках поверх рубах. «Амир, амир…» — пронеслось по рядам. Эльгас уже знал, что так южане величают своего военачальника. — Кто нашел? — отрывисто спросил амир, окинув взглядом печально-непристойную картину. Из рядов вытолкнули знакомого Эльгасу «кабанчика». Разбирательство длилось недолго. «Кабанчик» ничего толком не знал. Мертвеца перевернули, и амир долго рассматривал располосованное от уха до уха горло. — Полулунный жреческий серп, — сказал он, наконец. — Кто видел такой — пусть доложит. Все молчали. По вытянутым лицам Эльгас сделал вывод, что достать такое оружие было непросто. Он поискал глазами мальчишку и, наконец, нашел. Тот на площадке, засыпанной песком, мучился с тренировочным чучелом. Удары выходили у него из рук вон плохо, разбитые в кровь пальцы дрожали, пот катился по красному, обгоревшему на солнце лицу. Кроме того, он хромал на правую ногу, перебинтованную грязными тряпками. Трое солдат, лениво пересмеиваясь, наблюдали за ним. — Эй, Блоха, сраку подбери! — добродушно посоветовал один. — Встань в стойку! Копье держи прямо, это тебе не сковородка! — Да пусть идет уже, казан драит, — сказал другой. — Че мучиться зазря? Такой же воин, как я — моравитская принцесса! Кто под волшебное клеймо угодил — тот уже ни на что не годен. Кукла для услады и только… Эх, жалко паренька, но теперь уже не поможешь. — Амир велел — пускай дерется. Он эти жреческие штучки на дух не выносит. Таинственные смерти в гарнизоне не прекращались. Каждый раз способ был разным — перегрелся на солнце, отравился молодым вином, упал со стены… Пятой жертвой стал «кабанчик», мучившийся животом и почему-то захлебнувшийся собственной рвотой. Совпадало одно — никто ничего не видел, не слышал, и ни о чем внятно поведать был не в состоянии. Десятники багровели и выставляли усиленные караулы. Вчерашние товарищи поглядывали друг на друга с растущим подозрением, чуть что хватаясь за ножи. Пару раз кровавую драку в казармах едва успели разнять подоспевшие командиры. Четверо слегли с тяжелыми ранами. Мальчишка же, прозванный соседями по казарме Блохой, оставался любимым предметом насмешек и издевательств. Вечно избитый, волочащий правую ногу, которую никто как следует не лечил, к воинским умениям он был на редкость бесталанен. Даже лошади почему-то от него шарахались, что вызывало у скучающей стражи особое веселье. Делали ставки — сколько Блоха продержится на коне, сколько ударов получит от того или иного поединщика за пять минут драки, не говоря уже о более отвратительных измывательствах, на которые тоже заключались пари. Эльгас пролистывал однообразные картинки тупого и жестокого в своей убогости гарнизонного быта, поскольку за стены юного раба не выпускали, да и в замок он пробирался украдкой — отлежаться от побоев и выспаться в крохотной нише за лестницей у входа для слуг. Кухарки жалели его и подкармливали, смазывали раны и ушибы заживляющей мазью. Наконец попалось что-то необычное. В тусклом предрассветном дворе Эльгас мельком увидел караульного, завернувшего за угол, чтобы отлить, и тут горло его захлестнула стальная струна-удавка. Стражник захрипел и мешком повалился на землю. Шелохнулись ветки над головой убитого… Резко свистнул арбалетный болт, и тощее маленькое тело упало с дерева, на котором пряталось. Раненый извернулся в воздухе, как котенок, и попытался юркнуть в кусты, но стрелок тоже не терял времени даром. — Стой! Высокий, гибкий как ласка, воин свалился словно бы из ниоткуда и сцапал юнца в охапку. Сноровисто стянув его щиколотки поясом, воин заглянул пленнику в лицо. — Я тебя давно караулю, Блоха, — довольно сказал он. — Хотел убедиться и узнать, как тебе это удается. И Эльгас снова увидел на лице у мальчика слишком взрослую, невероятно усталую ухмылку. — Ценой жизни своего человека, амир? — спросил он все тем же сиплым, сорванным голосом. — Не считай себя умнее других — я велел ему надеть кожаный воротник. Ну и принять другие предосторожности. Не знал, чем ты воспользуешься, — ответил мужчина. — Шалва встанет, как немного очухается. Кстати, зачем ты выдал себя, выбирая такие способы смертей? И ослу понятно, что убийца — не воин. — Это было для них важно — умереть от благородного оружия, — равнодушно отозвался пленный. — Я решил, что их смерть будет иной. Тот, кого называли амиром, потрясенно покачал головой. А затем, закинув добычу на плечо, юркнул за оружейню и был таков. Эльгас изумленно проследил за ними. Он полагал, что преступник будет брошен в тюрьму, если не казнен сразу, но не угадал. Амир приволок пленника в каср. Судя по обстановке — богатой, но лаконичной, они оказались в его собственных покоях, где мальчишка был сброшен на циновку, застилавшую пол. Арбалетный болт торчал из его плеча. Раненый тяжело дышал, и губы его посерели, но глаза оставались ясными, и было в них какое-то мрачное торжественное спокойствие. — Ты любопытный парень, хоть и чудовищный упрямец, — сказал амир, присев рядом на корточки. — Совсем не похож на других клейменых. А ведь я тогда был прав — ты прирожденный убийца! Умен и хладнокровен на зависть, хотя еще так юн… Поэтому я не хотел бы тебя казнить. Но ты дашь слово, что перестанешь покушаться на моих людей, а я сохраню тебе жизнь. — Вы поверите мне на слово, амир? — Поверю, — жестко ответил воин. — Потому что уверен — ты поймешь, что это в твоих интересах. Первая же подозрительная выходка, еще одна странная смерть — и будешь торчать на колу. Так карают рабов, посягнувших на жизнь благородного. — Даю… слово, — прохрипел мальчишка после недолгого раздумья, и командир, скрепляя сделку, пожал ему руку, как равному. — Я предложу даже больше, — продолжал он. — Останешься при мне, и тебя больше не будут изводить. Ты слишком хорош для шута или гарнизонной шлюхи, парень! Ума не приложу, почему ты предпочел это, вместо того, чтобы доказать, насколько сильным воином можешь вырасти. Ведь не все такие, как Красавчик! Ты легко завоевал бы уважение и приязнь, если б не отталкивал людей, а разделял их чувства и стремления! Юнец презрительно скривил губы. — Я разделял. Люди проявляли ко мне много чувств… Я дал им все, что они хотели. Но я не собираюсь быть воином. Амир внимательно посмотрел ему в глаза и, видимо, не нашел в них слабины. — Ладно, — примирительно сказал он. — Об этом потом. Уверен, что сумею показать тебе другую сторону нашей жизни! Ты еще поймешь, что такое — быть воином. Пока же просто пообещай, что будешь слушаться и исполнять мои приказы. — То есть, стану вашим личным рабом, амир? — Я придумаю, кем ты будешь, — отмахнулся тот. — Попозже, когда выясню, что еще ты умеешь. Рабы мне не нужны, но, сам понимаешь, даже я не могу изменить твой статус. — Да, — кивнул юнец. — Понимаю. Я буду служить лично вам, амир, в любой роли, которую вы изберете. Но солдатом халифата никогда не стану. Если хотите этого, можете убить меня прямо сейчас. — Ну ты и упрямец, — покачал головой амир после внушительной паузы. — Клеймо тебя ничему не научило? Торгуешься даже со смертью? Но со мной торговаться брось! Решу, куда тебя приставить, когда выздоровеешь и отдохнешь. Сейчас лекарь осмотрит рану. И вообще… Как ты прыгаешь по деревьям с такой ногой? У тебя же колено толще воротного столба! Эй! — позвал он, открыв дверь в коридор. — Кстати… не Блохой же тебя кликать? Как твое имя? — Я забыл, — прошелестел мальчик. — Амир может звать меня, как ему угодно. — Ну что ж, вспомнишь — тогда скажешь, — заключил командир, вновь в упор глядя в непреклонные глаза своего нового приобретения. — А пока… буду звать тебя Москитом! Самое оно — маленький, неприметный, но хрен поймаешь и хрен отвяжешься. Эй! Кемаль! Песчаный угорь тебя сожри, скотина ленивая! Убивать будут, и то не докличешься… Пока амир грохотал сапогом по двери, будя порученца, Эльгас смотрел на мальчишку. Тот, полагая, что остался один, разлепил пересохшие губы, жадно ловя ими воздух, и издал короткий жалобный стон. Потом он потрогал стрелу в плече и попытался свернуться в клубок, подтянув колени к животу. Наконец просто растянулся плашмя и затих. Лицо его, озаренное тенью улыбки, наконец, просветлело. Итак, злоключения юного Азфирэля вроде бы подошли к концу, во всяком случае, благословенная удача осенила его своими радужными крыльями. Эльгас, вздохнув с облегчением, рассеянно проглядывал дальнейшие сцены. Молодой амир Тар-Шахреми оказался человеком весьма достойным во всех отношениях. Сильный и удалой командир, он был энергичен и вспыльчив, но справедлив. К тому же красив и весел как молодой бог. Редкие для южан ярко-синие глаза его всегда сияли жадным вниманием к жизни и врожденной уверенностью в своих силах. Женщины его боготворили. Солдаты обожали. Москит же, отмытый, аккуратно причесанный, одетый в форменный алый кафтан с личным гербом амира на плече, стал выглядеть на удивление миловидным благородным пажом. Следы побоев, наконец, сошли с его тела, но хромота не прошла. Травма колена, по словам лекаря, оказалась неизлечимой. … — Никто больше не увидит клейма, которое навлекло на тебя столько несчастий, если сам не покажешь, — сказал амир, с любопытством наблюдая за перевоплощением. — Ведь тот, кто носит на себе знак богини любви, никого не оставляет равнодушным. Но знаешь… закон не обойти. Волосы рабов в касре заплетают в косы. Поэтому сделаем вот как! И слуга вплел в пушистые локоны юноши тонкую длинную косичку из конского волоса, закрепив на конце обсидиановой бусиной. — Тебе запрещается стричь или расплетать ее, — серьезно сказал амир, когда слуга был отпущен. — Но не отчаивайся! Способный и честный раб может вырасти выше своего господина, такие случаи бывали. Путь воина откроет тебе эту дорогу! — Я не стану воином, — скучающе отозвался Москит. — Если амиру угодно, чтобы я убивал и воровал по его слову, я подчинюсь. Но никогда не пойду в бой под знаменем госпожи или халифа, даже если амир прикажет. — Да что ты за человек такой! — Тар-Шахреми в негодовании хлопнул себя по коленям. — Ты так ненавидишь халифат? Впервые слышу, чтобы кто-то не чурался запятнать себя подлым убийством, но противился славе честного воина! — Мне претит именно слава, амир. Люди не должны одобрять грабителей и поклоняться убийцам, — туманно высказался юноша. — Такого, как я, они забьют камнями, как бешеного шакала, если поймают. Ремесло фариса же, благородного воина, напротив, горожане превозносят выше любого другого. Об этом поют песни и слагают легенды. Никто в городе, а вероятно, и во всем мире, не знает доли почетней, чем браслет полководца. Но что делает воин, кроме того, как убивает людей, отбирает деньги и дома у тех, кто слабее, забирает чужих женщин, которые его не хотят? Почему так? В чем разница? — Вот ты о чем… — тихо проговорил амир. — Интересный ты парень, Москит… И откуда такой только взялся? Но ты не прав. Солдаты без войны не нужны никому. Купцы и ремесленники давно уже поливают нас грязью и честят разжиревшими на дармовых хлебах бездельниками. Они будут нас любить лишь тогда, когда под стенами Сур-Асаара встанет чужая армия. Нас низвели до уровня дворцовых дармоедов и городских пузанов, на которых доспех уже не налазит! Ведь и тебя пришлось кинуть моим людям, как кость, чтобы потешить и расслабить солдат, бесящихся, как свора собак на цепи! — Вот как, — Москит улыбнулся. Эльгаса передернуло от этой улыбки. Амир же вскочил со своего места и принялся беспокойно кружить по комнате, словно запертый в клетке тигр. — Но как только… — он наклонился и пристально посмотрел в бесстрастные глаза своего раба. Смуглое горбоносое лицо военачальника хищно заострилось, неистовые небесные очи сверкали. Эльгас невольно восхитился — да, этот человек был прекрасен. Своей пламенной волей и жизнелюбием он был способен увлечь любого. — Как только чужая армия двинется на Асаар, нам снова будут поклоняться, вот увидишь! Будут петь песни, бросать розы под копыта коней… Каждый чванливый торгаш на площади будет вопить, как он любит отчизну и доблестных ее сынов! И богач, и бедняк падут в ноги рабу, если от его отваги и стойкости будет зависеть их жизнь и состояние, благополучие их жен и дочерей! Но… ты спрашивал не об этом, да… Помню. Благородный амир Тар-Шахреми отошел к окну и задумался. — …Не людей я встречал — разукрашенных идолов, — пробормотал он нараспев. — Непорочности статуй лишенное сборище, И вернулся, услышав, как перья сказали мне: «Славен меч. Не пером добывают сокровище. Не чернилами — кровью написана летопись. Краснобай меченосцу слугою приходится». Вот достойнейший выход — спасенье от бед моих. Глуп, кто ищет иного лекарства от горечи… — Ты знаешь, что такое жизнь, Москит? — спросил он, не оборачиваясь. — Ты живешь, когда побеждаешь смерть. В очередной раз, в страшном напряжении, через боль и ненависть, страх и сожаление, жалость и любовь, пораженный ударами тысячи молний одновременно, ты идешь и побеждаешь. Снова. И каждый раз ты бессмертен — на одну секунду и навсегда. Душа твоя омывается слезами искупления, потому что ты оплатил все долги своей жизни за один бой. Правый бой, Москит. Если победил, значит, был прав. А сокровища, женщины, здравицы… Все это важно не столько для самого воина, сколько для тех, кого он защищает. Что я принесу в дар сыну, когда он родится, как не славу, доброе имя, титул и землю? Что я подарю женщине или другу, как не защиту и опору? — До тех пор, пока не придет другой честный воин, который отберет у них все это, — желчно заметил Москит, скрестив руки на груди. — Ну хорошо, я понимаю, что люди, живущие, чтобы завтра умереть, не могут отвечать за послезавтра. Значит, вы, мой амир, сомневаетесь в праве человека на жизнь? И только победа уверяет вас в том, что вы родились не зря? — Не сомневаюсь, пока побеждаю. Только победа определяет, кто прав, — твердо сказал Тар-Шахреми. — Если вновь и вновь бросаешь кости со Смертью и побеждаешь, значит, ты избран богами и миром, которым они управляют. Если победил — не сомневайся. Это единственная правда, что позволяет определить верный путь в нашем чудовищно запутанном мире. Война не только лишь зло, приятель. Война — это еще и свет истины для разжиревших сердец. А для тебя, — амир резко повернулся. — Это средство подняться так высоко, как только позволит тебе сила. Думай об этом, Москит. Жду тебя на рассвете на тренировочной площадке. Твое плечо уже зажило. Посмотрим, к чему ты в самом деле пригоден. Эльгас листал страницы, выцепляя отдельные фразы и картинки. К его удивлению, отношения военачальника и Москита, возведенного в ранг то ли личного секретаря, то ли оруженосца — эскривано, как называли его в касре, все больше начинали походить на дружбу. Хоть и несколько одностороннюю, потому что Москит не выказывал явной привязанности к своему благодетелю. Впрочем, он никому не уделял внимания или сердечного тепла больше, чем должен был по правилам этикета. Амира же столь вопиющая неблагодарность, казалось, нисколько не смущала. Напротив, он стремительно приближал мятежного раба к себе, одаривая все новыми привилегиями. Широко улыбался, хлопал по плечу, болтал о мелочах, интересовался мыслями на самые разные темы, поручил ведение кое-каких бумаг, составление писем и денежных ведомостей. И меж тем не забывал вовлекать в любимые забавы — сам учил стрелять из арбалета, фехтовать, щедро сыпал веселыми байками и советами, приглашал составить компанию за кувшином вина… Казалось, амира полностью увлекли поиски того, что заставит упрямого юнца смягчиться, залечить раны, поддаться соблазнам и радостям жизни. Но лицо Москита всегда оставалось закрытым, бесстрастным, с недоверчивой складкой меж упрямо сведенных бровей. Расслаблялся он, лишь когда оставался один — писал что-то, читал, варил алькват в медной посудине с узким горлышком или спал, не раздеваясь, на узкой тахте в комнате для порученцев. Эльгас с горечью подумал, что хорошо понимает благородного Тар-Шахреми. Азфирэль, видимо, вызывал схожие чувства у всех, кто находился рядом. Чем упорнее он сопротивлялся любым человеческим проявлениям, тем сильнее у таких блаженных идиотов, как амир или он сам, крепло желание расколоть этот орех, добраться до мякоти, представляющейся отчего-то тем вкуснее, чем больше сил потрачено на ее поиски. Амиру было еще хуже — его Азфирэль походил на взъерошенного, с вечно наморщенным носом и прижатыми ушами уличного котенка. … — Не бойся! Садись! — подбодрил Тар-Шахреми, прикрывая глаза пятящейся и нервно прядающей ушами гнедой кобылке. — Это они меня боятся, — возразил Москит. — Будешь таким мрачным, все испугаются! — Амир, которому животные полностью доверяли, сунул в зубы лошади сахар и начал нашептывать ей на ухо что-то ласковое. — И откуда ты такой взялся? Нельзя же не уметь ездить верхом! Как ты собираешься… — Я не буду воином, — угрюмо перебил Москит, но послушно вскарабкался в седло. — Будешь или не будешь, а в походы меня сопровождать придется! Учись! Но когда Тар-Шахреми оседлал своего белоснежного красавца и поехал рядом, кобылка перестала упрямиться, хотя все еще недоверчиво пофыркивала и косила глазом. Москит держался в седле неумело, слишком сильно стискивал поводья, и колени его плохо слушались, но все-таки ехал. И это был первый раз, когда Эльгас увидел на его лице открытую радостную улыбку. Веселый амир, заметив это, и вовсе засиял, как солнышко. Услыхав случайно, как два других пажа, юноши из благородных семейств, кривя губы и пересмеиваясь, толкуют об «амирской полудевке», Тар-Шахреми сдвинул брови и велел Москиту перебраться в его покои из общей комнаты, выпроваживая, лишь когда принимал очередную даму. В день, когда южане отмечали свой самый большой и шумный праздник, канун Ночи Богов, амир выпихнул подопечного за ворота касра. — Я на твою кислую рожу в праздник смотреть не собираюсь, — сказал он. — И слушать о жалобах кузнецов и оружейников тоже. Ты знаешь вообще-то, что люди иногда веселятся? Ступай в город, погуляй по базару, посиди в хане… О! Знаю! Навести матушку Халиму или госпожу Адорату, девочки тебя мигом развлекут! Скажешь, что от меня… А вот и подарок к празднику! Амир весело подмигнул и вложил юноше в руку кошель. — Даже шлюхи сочтут ниже своего достоинства обслуживать раба, — скучным голосом заметил Москит. — Воина великого халифа, да здравствует он во веки веков, — поправил Тар-Шахреми голосом, не допускающим возражений. — Слишком сложный ты, Москит, вот что. И унылый, как писарь в лавке. Попробуй глядеть на мир проще! И чтобы раньше завтрашнего утра я тебя здесь не видел! И Москит отправился в город. Видимо, без особой цели, потому что он сворачивал то вправо, то влево, внезапно переходил улицу или возвращался обратно по своим следам… Эльгас с интересом разглядывал беленые домики простых горожан, надменные полу-касры именитых господ — розовая, белая, голубая, нежно-салатовая плитка, диковинная роспись, высокие стрельчатые окна, крохотные балкончики-мирадоры, забранные решетками, кованые узорчатые ставни… Вдоль арыков, наполненных мутной водой, тянулись глухие глиняные заборы-дувалы, над которыми упрямо протягивали ветки абрикосы, лимоны и апельсины, словно бы украдкой из заточения подавая весть своим вольным сообщникам. Белый город, от мостовой до крыш заплетенный розами и диким виноградом, блестел под нестерпимо-синим, высоким и жарким небом, сверкал брызгами фонтанов, оглушал истошным ослиным криком, лошадиным ржанием, неумолчным человеческим гомоном, воплями, песнями, ссорами, призывами уличных торговок, гудением множества ос, разноцветных мух и прочей докучливой напасти. На улицах собирались праздничные толпы. Корзины цветов, трещотки, дудки, барабаны, облака разноцветного дыма над балаганами фокусников… Танцовщицы, акробаты, ворохи пестрых тряпок и сверкающих алхимических вспышек… В глазах зарябило, Эльгас зажмурился, снижая для себя степень восприятия шума и цвета. И, конечно, потерял Москита из виду. Четверо воинов в ярко-алых безрукавках, сверкая нагрудными знаками халифской армии, прокладывали себе путь через толпу. Возле большого фонтана, где сгрудились цветочницы, лицедеи и музыканты, толпа была особенно плотной. Завязнув в ней, спешащие куда-то солдаты рассердились, в ход пошли кулаки и рукоятки сабель. Какая-то старуха не успела убраться с дороги и повалилась на мостовую, рассыпав корзинку со спелыми помидорами, на которых поскользнулся толстый меняла. Паренек в холщовой безрукавке прислонился к стене дома, утирая кровь из разбитой губы. — Красные дармоеды! Душегубы! — выкрикнул кто-то. «Алые» заоглядывались, выискивая наглеца. Но, хвала богам, не нашли. Зато один из них ухватил за руку тощего патлатого человечка в засаленном тюрбане. — У, ворюга! — обрадовался солдат. — Ты смотри, до чего дошло! Всадника самого халифа замыслил ограбить! — Нне… Благородные фарисы! Не грабил я! Меня задавили! — взвизгнул тот. — Прижали к вашей милости, извиняйсь… — Врешь, паскуда! — взревел поимщик. Эльгас понял, что он уже с утра изрядно набрался. — Пшли… ответ перед судом держать, пес плешивый! За воровство имущества халифа — в яму со змеями! За оскорбление величия — на кол! Воины выбрались из толпы горожан, волоча за собой вопящую добычу, и углубились в переулок. Вскоре оттуда донеслись звуки ударов, жалобные вопли и рев разъяренных «судей». Эльгас покачал головой и сосредоточился на Моските. И вскоре обнаружил его у входа на базарную площадь. Он стоял возле сапожной мастерской, где на лотке с готовыми образцами красовались мягкие узконосые полусапожки с отделкой из полос синей кожи по голенищу. Эльгас усмехнулся — да, страсть к щегольским сапогам у Темного с детства. — Нет, нет! Господин Аш-Захра, не нужно… Я не могу! — Стоять, шлюшка, мы еще не закончили! А как же подарок к празднику? Москит вздрогнул. Медленно отвел от товара свои непроглядные глаза, в которых на миг плеснуло отчаяние, и повернулся. У лавки духов и помад старый знакомый — Красавчик и еще какой-то молодец в алой безрукавке любезничали со статной полногрудой девицей без покрывала. То есть, дама пыталась избежать любезностей, а Красавчик удерживал ее, обнимая за талию. Второй тянул к себе за борта халата хозяина лавки и тряс у него перед носом ниткой вспыхивающих на солнце кровавыми искорками гранатов. — Ты что, не веришь слову благородного фариса, собака? Получишь свои деньги через неделю! — Так уж третья луна на исходе, господин фарис! Вы ж в моей лавке кредит уж давно исчерпали, да еще десять полноценных динаров сверху… Когда платить станете, господин фарис? — Ах ты, тварь, деревенщина! Да я же вместо тебя, жирного борова, своей кровью платить буду, когда кхмелиты придут! — Стража! Господин Вальеда, спасите! Вы же обещали, что я смогу вести честную торговлю без опаски и притеснений! — Не прикасайся к ней! Нескладный парнишка в замятом по сгибам, видно, только что вынутом из сундука, пестром праздничном кафтане, вцепился в иссеченное шрамами мускулистое предплечье Красавчика, пытаясь оторвать его от девушки. Люд вокруг взволновался.Торговки посудой заголосили, собирая товар, чтобы он не пострадал в драке. Блеснули на солнце металлические накладки доспехов — это поспешала городская стража. Усатый пузан со стриженым ежиком седых волос — видимо, господин Вальеда, подбоченился и важно велел благородному фарису не чинить обид честному торговцу. Побледневший от злости Красавчик одним ударом опрокинул парнишку-заступника под прилавок. Москит облизнул сухие губы, сжал кулаки и сделал неуверенный шаг вперед, но совсем рядом кто-то тихо всхлипнул. Юноша обернулся. В тени навеса обувной лавки притулилась пухленькая смуглая девочка в зеленом платьице и оранжевой накидке. — А ты чего еще здесь разревелась? — угрюмо спросил он. — Авла… — протянула та, указывая пальцем ему за спину. — Моя Авла… Не надо, господин фарис! Отпустите Авлу… — Девушка с воинами — твоя сестра? — догадался Москит. — И ты думаешь, я собираюсь помочь тем уродам издеваться над слабыми? Девочка шмыгнула носом. — Но я не фарис, — сказал Москит и оглянулся. — Да и твоя Авла, кажется, уже вне опасности. Красавчик с товарищем были увлечены перебранкой со стражей, там уже заблестели сабли, а вот девушки и побитого парнишки нигде видно не было. Москит снова повернулся к девчушке. — Нет, — сказала та. — Вы — фарис. У вас алая одежда и блестящий герб на плече. Если бы вы пошли помогать тем двоим на площади, я бы прыгнула вам на спину, чтобы Хоше и Авла успели убежать. Москит изумленно фыркнул. — Насколько я помню, ты не прыгала, а плакала, — заметил он. — И я не фарис, ты же видишь — у меня нет оружия. Я просто слуга из касра. Девчушка с сомнением посмотрела на него прищуренными темными глазами. — Ладно, — сказала она, утерла нос и церемонно кивнула. — Я тебе верю. Ты гораздо меньше, чем те, и волосы у тебя заплетены не так. А сколько тебе лет? — Пятнадцать, — ответил Москит. — Уже много, — неодобрительно сказала девочка. — Жалко. Мне восемь. — Прилично. Ну что, теперь пойдешь искать Авлу? — Нет, — пожала плечами маленькая южанка. — Они с Хоше на базаре и, думаю, до вечера их не жди. Может, Хоше ей, наконец, понравится, он давно за ней ходит. Жалко только, что никак не догадается перестать сморкаться в рукав и чесаться, засовывая руку в штаны. А я пойду домой, отец послал меня в лавку за табаком. Сегодня праздник, и у нас очень много работы! Царственно завернувшись в свою накидку, кивнув на прощание, девочка поспешила прочь. Москит удивленно поднял брови, постоял немного в сомнении и кинулся за маленькой горожанкой. — Стой! Давай я тебя провожу! Сегодня везде слишком много пьяных! — Ладно, — согласилась девочка, снова придирчиво оглядев его с головы до ног. — Ты хромаешь, я не пойду быстро. Я — Лали, а как тебя зовут? — Москит. — Правда? Какое смешное имя! Тогда ты как храбрый комарик, который ужалил злую жену халифа из песенки! — Наверное… — смущенно пробормотал Москит. — Я не слышал такой песни. — Ее же все знают, — пожала плечами Лали. — Но у тебя хорошее имя. Я бы хотела, чтоб меня называли Бабочкой. Эльгас невольно улыбнулся. Всего-то и нужно было — говорливый ребенок с твердым характером, чтобы хмурый убийца превратился в растерянного мальчишку. — Мой отец содержит хану, — говорила меж тем девочка. — Когда мы придем, он тебя накормит. К нам заходит много людей из касра. Много солдат. Авла глупая, она думает, кто-то из фарисов возьмет ее замуж. — Почему же глупая? Все девушки мечтают о воинах, — заметил Москит. — Потому что глупые. Когда вырастают, все глупеют. Фарисы ругаются, пьют и дерутся. Это все, что они делают. Если бы я была уже взрослой, я бы хотела выйти за амира, — сказала Лали. — Он самый лучший. Говорят, он красивый, смелый, честный и знает много стихов и песен. Когда его видишь, то забываешь про солнце в небе. — Нет, — сказал юноша, презрительно присвистнув. — Это не так. У амира слишком много жен, ты устанешь ждать своей очереди. — Я не глупая, — пожала плечами девочка. — Я знаю, что меня отдадут за торговца рыбой. Если повезет, и я буду красивая, то смогу стать одной из жен в большом доме богатого купца. Голос ее был спокойным, с легкой ноткой будничной печали, привычного сожаления – видимо, эти слова она часто слышала от родителей. – Ну вот еще! – буркнул Москит, который тоже это почувствовал. – Чего повторяешь за дураками? Когда вырастешь, станешь красивой, как Белая Луна, и сама выберешь себе жениха! Уж получше, чем амир! – Нет, – вздохнула Лали. – Я не глупая… Некоторое время они молчали, а потом девочка спросила, царственно склонив голову и сверкнув исподлобья огромными глазами, оказавшимися не черными, а темно-зелеными: — А если б я выбрала тебя, что бы ты сказал? — Меня? — Москит вздрогнул, уставившись прямо перед собой испуганным взглядом. — Нет… Нет, я совсем не гожусь для тебя… когда вырастешь, сама это скажешь! — Почему? Тебе, конечно, много лет, но… — Нет… Лали, послушай… Нет, это буду не я. Может, это будет принц. Красивый и добрый принц. — Сын халифа? — удивилась девочка. — Но его сыновья уже имеют по десятку жен, и они такие старые… — Нет, не халифа, — твердо заявил Москит. — Принц будет… из северного королевства. Он увезет тебя отсюда. Северяне берут только одну жену. — С Севера? — густые бровки Лали взлетели к вискам. — Там же холодно! И там нет абрикосов, не летают птички-пчелоеды, и никто не говорит по-нашему! И северяне — враги, все это знают! Они зовут нас грязными дикарями, и хотят выгнать в пустыню, чтобы самим владеть нашими садами! — Нет, на Севере не воюют, — вздохнул юный убийца, не желающий быть солдатом. — Там уже сто лет как мир, а значит, они не любят воевать. Там не все благородные сражаются, как у нас. Твой принц будет… он не будет воином, он будет магом! На Севере лучше знают и почитают магическое искусство. Там нет красных жриц, зато солнечные маги умеют исцелять боль и усталость прикосновением рук, творить волшебные цветы из воды и снега, зеленое пламя, говорящих птиц и зверей… И другие чудеса, которые не исчезают, когда жрица снимает морок. Он сотворит для тебя столько птичек, сколько захочешь! Эльгас слушал все это с возрастающим недоумением. Отчего-то становилось не по себе. Стыд и острая жалость снова исподволь овладевали сердцем. Азфирэль говорил искренне? Каким же в свой черед увидел Север этот юнец, что некогда смотрел перед собой просветлевшими глазами, и в улыбке его дрожали, переплетаясь, надежда и горечь. «Они не любят воевать?» Ха! Горечь, кажется, все-таки пересилила, и Москит опустил голову. — Когда тебе будет больно, когда будешь грустить… Когда устанешь идти вперед и молчать, когда захочешь отдохнуть, солнечный принц окажется рядом. Он будет добрым и красивым. Теплым и ярким. Светлые волосы, как песок под солнцем, белая, как молоко, кожа и голубые глаза — видала когда-нибудь северян? — Нет, — Лали слушала, иногда с улыбкой покачивая головой, как мудрая старушка, снисходительно внимающая внукам. Эльгас переглотнул — все это становилось откровенно странным и немного жутким. Кровь отчего-то прилила к щекам. Да нет, конечно… Этого просто не может быть. «Когда устанешь идти вперед и молчать…» — А во дворце все будут говорить с тобой на эсгранадо — он же принц все-таки! — смущенно фыркнул, наконец, юноша, и Лали засмеялась. — Нет, — сказала она. — Я не хочу уезжать от мамы и Авлы на этот гадкий холодный Север! Бррр! Мне нравится дома! — А я бы уехал, — вздохнул Москит. — Я раньше копил деньги, чтобы сесть на корабль и уехать на Север. Сбежать отсюда. Не получилось. А теперь уже нельзя. — С деньгами всегда так, — сочувственно поддакнула девочка. — Я однажды накопила целых полдинара. Хотела купить ослика — чтобы он был только мой! — но вредный Сумирка с Зеленой улицы обманул меня! Эльгасу снова захотелось закрыть книгу и больше никогда не открывать. К счастью, девочка рассказывала об ослике, и маг отошел к столику с прибором для умывания, чтобы остудить пылающее лицо и заодно налить себе вина. И в самом деле — принц. Изнеженный баловень судьбы, золотой мальчик, с детства привыкший проматывать время и силы на зеленых лисичек, кутежи и забавы, упиваться страданиями по несчастной любви и выдуманному одиночеству… Как Темному было не презирать его? Когда он заглянул в книгу, Москит, снова угрюмый и замкнутый, уже сидел, поджав ноги, за низеньким столиком в хане — южной таверне. — Чтоб я тебя больше с амирской полудевкой не видел, Лали! — донесся приглушенный перегородкой голос и звук затрещины. Плечи юноши чуть заметно дрогнули. — Еще! — рев, изрыгнутый чьей-то пьяной могучей глоткой, заставил его поднять глаза. Посредине расположилась компания все тех же алых всадников халифа. Пятеро или шестеро. Эльгас узнал пару физиономий, уже мелькавших ранее. Очевидно, гарнизонные развлекались сегодня кто во что горазд, и эти уютно расположились здесь с самого открытия. Остальные завсегдатаи жались по углам. Ханщик, низенький толстяк с вислыми черными усами, подкатился к воякам. Из-за полосатого халата и тюбетейки на бритом затылке он походил на арбуз. Он поставил на стол еще два кувшина, к одному из них тут же присосался самый жаждущий. — Наливай в кружку, Шадья! — одернул его второй. — Ты тут не один! Шадья хрюкнул и поперхнулся, так что багровые струйки потекли у него по подбородку, заливая рубаху на груди. Москит, наконец, отвел от бывших соседей свои непроглядные, презрительно сощуренные, все запоминающие глаза, и принялся за еду. — Тт-ыы. — донеслось от компании в центре. — Ханщик! А ннну… подь сюда, псина! — Этто… что? — Высокий рыжеватый молодчик тыкал кружкой хозяину в нос. — Че за… кислятина? Ты нас отравить, что ли вздумал? Шадья! А! Шадья, мать твою за ногу! Он потряс товарища, который уже уснул, уткнувшись носом в вытертый зеленый ковер на полу ханы. — Ты че? Шадья! — завопил рыжеватый, толкая его. Остальные тоже заворочались, пытаясь подняться на ноги. — Господа фарисы! — хозяин в тревоге заколыхался всем своим кругленьким телом. — Да что же?! Самое что ни на есть благородное вино… специально для благородных фарисов! В честь светлого праздника! Из Кхмели получил, втридорога! — Из Кхмели, говоришь?.. Отравил, как есть! — рыжий затряс ханщика за грудки. — Вссад…ника… самого халифа отравил! Да ты кх… кх… мелитский наемник, что ли? — Точно! — икнул еще один, черный как смоль, заросший до бровей вояка. — Я и то… думаю… Еще даже не пили, почитай, а Шадья уже отвалился. — Да что же… господа… Да господин фарис, он же пьян! Да живой же он, сами поглядите! Ханщик затрепыхался в руках рыжего и с тоской оглянулся на дверь. — Ты это куда… смотришь, паскуда?! — Третий дуболом с трудом выпрямился и прижал толстяка к хлипкой перегородке, отделяющей зал от внутреннего помещения. — Своих ждешь? А может, у них тут целое гнездо кхмелитов завелось, а?! — Наемники? — хищно прищурился рыжий, сверкнув желтыми лисьими глазами. — Заговор против великого халифа? Травить благородных фарисов — все равно что посягнуть на величие! Вот ты кто такой? Он подцепил за шкирку кого-то из посетителей и схватил его кружку. — Че пьешь? А? Э, парни, у него-то здесь другое налито!.. Хорошее! Многие принялись пробираться к выходу. Москит жевал, глядя исключительно себе в тарелку. — Халифские собаки! — крикнул кто-то. — Да это вы захватчики! В светлый праздник мирных людей губите! — Че ты сказал? — обернулся чернявый. — Стой, Амед, — рыжий положил руку ему на плечо и одним быстрым движением выхватил саблю. — Тут все серьезно. Тут… у нас не просто голодранцы, тут заговорщики и убийцы… Щас кх… кхмелитский выродок сам своей отравой подавится! Забулькало вино, вливаемое в горло несчастному хрипящему ханщику. Люди повскакали с мест, толкаясь к выходу. — Стоять! — завопили «алые» сразу в несколько глоток. Послышался грохот разбитой посуды, багровая лужа расплылась на полу, туда же полетела масляная лампа, смахнутая кем-то со стены… Москит вскочил, опрокидывая свой столик, расширенными от ужаса глазами окинул пьяниц, обнаженными клинками преградивших выход, языки пламени, вцепившиеся в деревянную перегородку, и бросился внутрь, на хозяйскую половину ханы. — Не пускать никого! — рявкнул рыжий. — Пусть сдохнут в дыму… изменники… Наемники сраные! Мы за них кровь проливали!.. Вслед юноше кто-то, глумливо улюлюкая, кинул еще одну лампу, со звоном расколовшуюся у него над головой. Языки пламени повисли на занавеси, разгораживающей комнаты, добавив в изящную бело-зелено-вишневую гамму замысловатого нитяного плетения оранжевый и алый цвета. — Бегите! — крикнул Москит высыпавшим навстречу женщинам. — Выход на кухню!.. Эльгас не знал, чем закончилось побоище в хане, знал только, что Лали, ее мать и две поварихи спаслись. Они соляными столбами застыли в кухонном дворике ханы, рядом с круглобокой глиняной печкой и смотрели на пламя, пожиравшее дом, не в силах оторвать от него глаз. Слуга на улице уже выкликал стражу. — А отец? — Лали дернула Москита за край перепачканной в саже и прожженной на спине, но все еще алой, безрукавки. — Отец? В глазах у юноши плясали отблески пожара. Он зыркнул на девочку, нервно дернул щекой, но ничего не ответил. Неловко сунул в руку матери семейства кошель, полученный от амира, и похромал к калитке на улицу. Эльгас смотрел, как Москит остановился перед дверью в покои своего благодетеля. Оттуда доносился его вдохновенный мягкий баритон и заливистый женский смех. Юноша постоял немного, потом содрал с себя нагрудный знак, обгорелую форменную безрукавку, скомкал и бросил на пороге. Повернулся и пошел прочь. … – Что ты от меня хочешь, прилипчивая маленькая дрянь! — Тар-Шахреми в тигрином бешенстве метался по комнате, сшибая на пол бумаги. Ударом кулака сбил чернильницу со стола. — Что я могу сделать?! Да, я накажу зачинщика. Отправлю остальных в форт. Выплачу виру за смерть ханщика. Но ты прекрасно понимаешь, что это ничего не решит. Им нужна война! Мои люди страдают от пренебрежения и безделья, но халиф не воюет с Кхмели! Пока не воюет! Надо ждать! А тут еще эта красная потаскуха… Сидеть под бабой, что смеется тебе в лицо — что может быть позорней для фариса! — Но ваш долг — усмирить людей, амир, — сказал Москит, не поднимая головы. — Неужели больше нечем занять ваш… гарнизон? — Не учи меня! — зарычал амир. — Да последнему из этого — «сброда», ты хотел сказать? — я в бою без сомнений доверю свою жизнь и честь! Ты и представить себе не можешь, что значит быть фарисом! Что значит — каждый день играть со смертью, чтобы она не настигла других, защищать свою страну и государя, нести небо Эсгранады на плечах! А потом… торчать в убогом городишке на отшибе мира и изо дня в день «наслаждаться» мирной жизнью среди заносчивых баб, жадных торгашей и косолапых скотоводов! — Не могу, — презрительно скривив губы, согласился Москит. — Я не знаю, о какой стране вы говорите, амир. Кого тогда вы защищали в походах на границы Караху, если такими видите своих соотечественников? — Пошел прочь! Тар-Шахреми навис над своим эскривано. Его неистовые глаза из-под черных бровей полыхали страстным гневом. — Не говори мне о долге, раб, ради которого пришлось казнить невиновного, чтобы солдаты знали, что я исполняю свой долг. Я и теперь его исполню. Но из твоего поганого рта по этому поводу не желаю слышать ни единого слова! Пошел прочь, пока я не приказал выдать тебе плетей! Эльгас отложил книгу и задумался. О Юге он знал немного, но понял, что ситуация в пограничном городке с романтическим названием Сур-Асаар — «апельсиновый сад на юге» оказалась несладкой. Как следовало из разговоров, город находился на границе с Кхмели, последним крупным государством по эту сторону Полуденного моря, которое Эсгранадский халифат присоединил к Альянсу Четырех ветвей. Да, так — давно потерянная северянами цветущая Эсгранада, далекая экзотическая Сху-шьямавира, о которой рассказывали самые поразительные байки, засушливая Кхмели, родина алхимии и дурманных напитков и, наконец, золотое сердце Юга — священная земля Караху, наследница божественной империи Аш-Фаарами. По легендам, именно Караху в древности породила огромное воинство, которое под предводительством Эль-Тари, Бога-Звезды, готовилось поработить Север, свергнуть Сольяду и получить божественную власть над всем обитаемым миром. Спустя век после сокрушительного поражения шахиншах Караху вновь захватил благодатные земли Эсгранады, где обитали потомки северных переселенцев, смешавшиеся с местными народами. После чего верховная власть и влияние постепенно утекли из древней таинственной пустынной земли, освященной богами, в молодой Эсгранадский халифат, который от северного материка отделяло только Великое Полуденное море. В последнее время, впрочем, великие халифы Юга, вечно раздираемого войнами и переделами земель, подозрительно покладисто принялись мириться между собой. Кхмели была последней значительной силой, что избегала альянса. Но совсем недавно, уже на памяти Эльгаса, Эсгранада разгромила молодого кхмелитского князя Тахира, заставив согласиться на все условия и передать победителям огромный выкуп. Из слов же Андрэ Замаса выходило, что выкуп составляла тайна могущественного, невиданного прежде оружия. С этим козырем в рукаве южане и двинулись на Приморье. Интересно, что обо всем этом известно Агравенте Соколице в его собственной версии реальности? Не может быть, чтобы она ничего не подозревала об истинных целях Южного Альянса и тайне кхмелитов… Интересно, как давно происходило то, что он наблюдает? Если верить Москиту, амир со своими горе-солдатами ходили в какие-то походы на Караху… Что ни о чем не говорит, ибо походы, скорее всего, не в саму Золотую Караху — о бунте эсгранадского халифа против древней прародины Эльгас не слыхал никогда, а в пограничные мелкие княжества. Усмирять непокорных «песчаных всадников», беглецов, бунтарей и мятежников, доедать слабые государства, еще не проглоченные кем-то из великих союзников. Кхмели здесь пока самоуправствует, и это тоже понятно — когда там ее обуздали? Пять лет назад? Восемь? Знать бы, сколько сейчас Азфирэлю… Лет тридцать? Больше? По цветущему личику судить невозможно, жрецы Алой Богини, небось, не стареют. Хорошо, допустим, все это происходило пятнадцать-двадцать лет назад. Итак, пограничный городок, которым правит госпожа Тайхана… Странно, кстати. Эльгас не знал, что красным жрицам разрешалось властвовать не только над сердцами. Отряд из армии халифа, присланный на защиту границы в случае нападения кхмелитов, молодой и горячий военачальник, солдаты, что рвутся в бой… Опасная ситуация, так что маг понимал тревогу Тар-Шахреми. Не понимал одного — зачем он сам это смотрит? О чем столь важном хотела предупредить его жрица? Страницы в книге внезапно шелестнули, перевернулись сами собой, как будто под порывом ветра. Маг налил еще вина и повернулся к книге.