Ишрам многоколонный

… Та же комната, те же лица, та же ссора. Или не та же? Эльгас присмотрелся и понял — прошло время. Может, год, а может и больше. Москит сильно прибавил в росте, но не в мускулатуре, из чего можно было сделать вывод, что прилежности к воинским добродетелям у него так и не появилось. Сейчас он очень походил на девушку в мужской одежде, и рабская косичка среди длинных темных кудрей выглядела скорее украшением, чем отметиной. Одевался он тоже намного изысканней — по воротнику белоснежной рубахи бежала тонкая вышивка, серебристо-серый узорчатый кафтан заменил форменную безрукавку. Москит следил за беснующимся начальником исподлобья и равнодушно улыбался нежными полудетскими розовыми губами. — Я не могу убить ее! — задыхаясь, шептал амир. — Ты понимаешь, ведь это обесчестит меня во веки веков! Как бы я ни относился к лунной шлюхе, но мой долг — охранять ее! Халиф дал мне приказ, и я не должен сомневаться! — Но ведь халиф повелел защищать владыку касра дель Сур-Асаар, — голос эскривано тоже изменился — стал мягким, проникновенно-вкрадчивым. — Халиф, да здравствует он во веки веков, не называл имени. Госпожа Тайхана умрет так, что никто не усомнится в естественности ее смерти, и у касра будет новый владелец. Решай, мой амир — защищать госпожу или своих людей, за которых ты тоже отвечаешь перед халифом и перед собственной совестью. Амир резким движением опустил оконные ставни, несмотря на то, что был уже вечер. — Молчи, — хрипло потребовал он. — Кто знает, когда и кто услышит твои слова! Я не хочу пускать тебя еще и потому, что она может проведать… Ведь она волшебница! Тогда мы умрем оба. — Жрицам Луны известно лишь искусство иллюзий, — протянул Москит. — Она сможет заглянуть тебе в душу, только прикинувшись мной, так что внимательно наблюдай, мой амир. Сверяй мою подлинность почаще! Если ты меня знаешь, тебя не обманет подделка! — он рассмеялся, нежно и беспечно. — В любом случае я позабочусь о том, чтобы никто не догадался, как и в какой момент это свершится. Я умею, ты же знаешь. — Нет, — сказал амир. Эльгасу показалось, что ему очень хочется побиться головой о дверь. Тар-Шахреми, напротив, сильно сдал за это время. Огонь стал тускнеть, подергиваясь пеплом. Теперь в его глазах, обведенных темными кругами, бились смятение и тоска, а на лбу залегли глубокие морщины. — Иногда мне кажется, что я совсем тебя не знаю… Поэтому — нет. Я сказал — нет! Придумай что-то другое. — Но другие пути ничего не изменят, и твоих людей спасти не удастся. Каждый базарный день в городе творятся бесчинства. Жалованье сокращается, и скоро торговцы откажутся отпускать тебе в долг. Каждый месяц приближает всадников великого халифа к безумию и бунту. Рано или поздно ты не удержишь истосковавшихся по куску мяса бешеных волков. Но госпожа запретила любые походы, она милостиво принимает жалобы купцов и богатеев, и, боюсь, я понимаю, что это значит… — Она хочет уничтожить моих людей, — кивнул амир. — Эта испорченная безнаказанностью потаскуха из ненависти сделает так, что солдаты сами разорвут меня в клочья и будут казнены за попытку к бунту. Ведь она не пострадает, а халиф… Халиф благоволит ей и не поверит нам! — Должно быть, так, — кивнул Москит. — Поэтому, если хочешь спасти людей — опереди ее. Госпожа умрет, и ты волей-неволей окажешься наместником Сур-Асаара. Пока суд да дело, отрядишь солдат на кхмелитских отбросов, якобы разоряющих пограничные селенья… Люди примут тебя, мой амир. Воины и горожане любят тебя. Они верят… пока еще. Но мнение толпы переменчиво. Как бы не опоздать. — Но если она поймает тебя с поличным! Ты ведь не маг, Москит! Я же схватил тебя тогда! — О, тогда я был крайне неосторожен! Мне было все равно — убью я или умру. Теперь я гораздо умнее, сильнее и здоровее, мой амир. И мне есть, для чего жить, — Москит рассмеялся, отбросив за спину черные локоны вместе с косичкой. Тар-Шахреми невидящим взглядом проследил за нею. — Не делай ничего без моего приказа, — севшим голосом сказал он. — Дай мне три дня, и я решу. — Хорошо, мой амир. Твои приказы определяют все мои поступки. Я уважаю любое твое решение. Эльгас вздрогнул. Кажется, он уже слышал эти слова, совсем недавно. И от того же самого человека. Причем, если задуматься, по тому же самому поводу. Забавно. Москит меж тем развязал пояс, разделся и бросил одежду на широкую постель. Достал из сундука свежую рубаху и другой кафтан, темно-синий. Амир вздрогнул, как раненое животное. Обернулся, схватил своего эскривано за руку, притянул к себе. — Ты куда-то собираешься? — Меня ждет одна из девушек госпожи, мой амир. Я ведь уже говорил тебе — я знаюсь с ней, чтобы мой план мог сработать в любую минуту — когда ты пожелаешь. Если перестану ее навещать, потеряю доверие. — Конечно, — жесткие губы Тар-Шахреми сложились в горькую усмешку. — Вечно какие-то интриги… Как быстро ты оказался по уши в интригах, Москит! Неужели для тебя они более привлекательны, чем честная сила? Впрочем, мне все равно, с какими шлюхами ты путаешься… Лицо юноши озарилось теперь уже совершенно Азфирэлевской улыбкой — прохладно-очаровательной и беспечной. — Ревнуешь к девке? — рассеянно спросил он. — Или к интригам? Дело в том, мой амир, что иногда ради общей цели кому-то необходимо запачкаться, чтобы благородный фарис мог остаться чист перед собой и людьми. У каждого из нас — своя работа. Амир грубо и властно поцеловал его, сжав в объятиях так сильно, что Москит пошатнулся. — Надеюсь, хоть завтра ты останешься здесь? — даже не спросил, а хрипло потребовал он. Когда Москит переоделся и выскользнул за дверь, амир подошел к столу и почти рухнул на скамью. — Ненавижу, тварь, тварь! — простонал он, ударив кулаком так, что чернильница подскочила, и Эльгас не понял, к кому это относилось — к жрице или к эскривано. Между тем, на следующей странице он выяснил, к кому направлялся лукавый раб. … — Так он созрел, наконец? — глубокий грудной женский голос показался Эльгасу знакомым. Маг впервые увидел женскую половину касра, и понял, что будуар Агравенты Соколицы и вполовину не был таким роскошным. Свечи, зажатые меж клыками причудливо изгибающихся золотых змей, горели алхимическим рубиновым пламенем, так что по комнате медленно прокатывались волны густого томного света — от нежно-розового до кроваво-багрового. На постаменте, к которому вели пять ступеней, вымощенных расписными изразцовыми плитками, высилась огромная кровать под парчовым балдахином цвета густого гранатового сока, а на кровати возлежала женщина, прекрасная и властная, как богиня. Ее лицо напоминало лицо хищной птицы вроде тех, изображения которых змеились по стенам комнаты. Скульптурно вылепленный нос с горбинкой, чуть приподнятые к вискам карие глаза, яркие и полные вишневые губы. Густые каштановые волосы покрывалом стекали по белоснежным плечам и рассыпались по розовому покрывалу из тончайшего газа. На женщине, кроме этого покрывала, не было ничего, и ее стройность, чистота кожи и округлые формы удовлетворили бы самый взыскательный вкус. Дама была невероятно желанна, и даже отсюда Эльгас всем своим существом чувствовал это. Что бы он только ни отдал в этот миг за возможность ощутить горячую шелковую кожу сквозь дразнящий тонкий покров!.. Даже слабое дуновение запаха ненавистного розового масла, которое вдруг почудилось ему, только разжигало вожделение. Женщина подняла ресницы, и Эльгасу почудилось, что на лбу ее проступил смутно-знакомый узор, нанесенный словно бы мелкими кровавыми брызгами… Его осенило — госпожа Тайхана! Нет, поддаваться чарам этой женщины было бы опасной ошибкой. Внезапно сообразив, что нужно сделать, Эльгас сунул в рот мятный леденец из тех, что подавались за обедом. Язык немилосердно защипало, и волна пронзительного едкого холода ударила в мозг, проясняя и освежая восприятие. Кошка проснулась от его движения и, потягиваясь, перекатилась с одной подушки на другую, чувствительно задев колено когтистой лапкой. Эльгасу показалось, что полуприкрытые кошачьи глаза взирают на него с ехидным превосходством. … — Да, возлюбленная моя госпожа, — полуобнаженный Москит, склонив голову, стоял на коленях перед нижней ступенью. На смуглой спине проступала сетка тонких белых шрамов. Обсидиановая бусина качалась возле предплечья, на котором алело клеймо. — Он решился на измену, и я получил приказ убить вас так, чтобы подозревать оказалось некого. Он, не поднимая головы, протянул руку, в которой лежало что-то похожее на печать, скрепляющую черную прядь волос — Эльгас не разглядел. — Вот и цена благородству! — Женщина залилась глубоким чарующим смехом. — Браво, любимый мой ученик, так вышло даже лучше, чем без конца тратить силы на грубого мужлана! Ну что ж, ты знаешь, что делать дальше. Доведешь дело до конца — и амир окажется на плахе, письмо халифу будет уже в пути, а ты займешь место рядом со мной. Тогда я смогу без помех снарядить караван в пески Караху за тем поразительным ядом, что ты показал мне… Не могу вновь не упрекнуть тебя за это — если бы ты сразу поведал мне тайну диковинного ядовитого песка, мы не потеряли бы столько времени даром! — О госпожа, я и сам не знал, каким сокровищем владею, — сокрушенно пробормотал Москит. — Я, будучи ребенком, чуть не погибшим в пустыне, зачерпнул горсть песка с того гиблого бархана на память о смерти, и совсем не рассчитывал, что пустынный яд пригодится мне здесь, среди благословенных садов и благородных людей. У Эльгаса появилось стойкое ощущение, что предатель, пользуясь преклоненной позой, беззвучно покатывается со смеху. А что еще за песок такой? Кажется, он слишком много пропустил, отвлекшись. Уж не эта ли «тайна» помогла юному пройдохе так легко расправиться со своими недругами? Если задуматься, примерно половина странных смертей походила на отравления… — Но вот что действительно интересно… — томно прищурившись, продолжила госпожа Тайхана. — В последнее время мои чары действуют, лишь пока жалкий солдафон видит меня во плоти. Уж не ты ли застишь ему глаза, а, Москит? Сколько раз за ночь он берет тебя? Ты стал таким умелым? Жадное и грубое любопытство, прорвавшееся вдруг в интонациях и лице жрицы, заставило Эльгаса поморщиться от отвращения. — Боюсь, что нет, госпожа, — почтительно отвечал юноша. — Я все еще слаб в вашей науке. Полагаю, дело в сентиментальности, присущей душе амира… Ее раздирают сомнения совсем иного рода. — Что ж, поручаю его тебе. Сентиментальные сердца легче поддаются тем, кто к ним близок, — заметила жрица. — Я надеюсь, от тебя этой беды ждать не приходится? Ты ведь не пожалеешь сладкого дружка, который рад был накормить твоим телом свою свору? — Нет, госпожа. Я твердо уверен в том, что бешеных собак нужно уничтожать, пока они не покусали здоровых. Все фарисы — бешеные собаки. Кроме того, госпожа и наставница, ни один мой шаг не ускользнет от вас, — тонкие пальцы Москита, на одном из которых сиял тяжелый золотой перстень, пробежали по плечу, повторяя линии алого клейма. — Конечно, — кивнула жрица, и музыка ее чувственного вибрирующего смеха вновь прокатилась по комнате. — Возлюбленная госпожа моя… — прошептал Москит страстно и отчаянно, словно молил о любви. — Все, чего я хочу — коснуться драгоценностей, которые вы изволите уронить на ковер для ничтожного раба. Уши мои жаждут откровений, а глаза — великих чудес Богини. За них я отплачу преданностью, а за ласку госпожи — жизнью и кровью. — Фальшивка! — нахмурилась жрица. — Грубо! Очень грубо! Это не работает, и я накажу тебя за оскорбление моих ушей. Запомни — ты потерял наивность, а вместе с ней — великую и сладкую силу очарования, присущую невинности юных. Теперь нельзя лепетать все, что приходит на язык. Влюбленный глупец, может, и поверит, но не тот, кого еще только предстоит очаровать и привязать к себе. Тебе придется тщательней плести кружево убеждения, доступное искушенным натурам. Москит склонился еще ниже, почти растянувшись на полу, и жрица, царственно и грациозно поднявшись с постели, спустилась по ступенькам, в качестве последней используя его спину. — После наказания я дам тебе следующий урок… — говорила она, задумчиво раскрывая то одну украшенную перламутром шкатулку, которую брала с розового туалетного столика, то другую. Эльгас отложил книгу, чтобы не видеть новых откровенных картин — унизительных или возбуждающих… или и тех, и других сразу. От этой повести ныли виски, и тоскливо сосало под ложечкой. Что он должен был из нее узнать? Что его спутник — убийца, предатель и мужеложец? Так он все это понимал с самого начала. Было интересно, как гордый мальчик пришел к такому омерзительному концу. Что произошло меж ним и благородным воином, превратив их дружбу в постыдную связь? Или так повелела хозяйка? Клеймо — наверняка поводок, вроде заклятия подчинения. «Ни один мой шаг не укроется от вас…» Но тогда почему Москит солгал — ведь амир еще не принял решения? Так или иначе, листать книгу назад было нельзя, и Эльгас смирился с тем, что причин не узнает. Он листнул вперед, надеясь узнать, чем закончится история военачальника. …В его покои ввалились на рассвете. Амир не спал, расхаживая из угла в угол. На столе громоздились пустые кувшины и осколки черепков — красноречивые свидетельства тяжести его раздумий. В открытое окно врывались веселые трели птиц, и над притихшими кронами деревьев в саду распахивалось бледно-голубое небо. Двое стражей в позолоченных доспехах с пресловутым треугольником над оскаленным серповидным полумесяцем чуть не снесли дверь с петель. Следом за ними вошли еще двое, все — с длинными крючковатыми копьями-алебардами. — Благородный фарис Тар-Шахреми, ты послал грязного раба, чтобы предательски посягнуть на жизнь высокой госпожи Тайханы, владычицы Эль Каср-дель-Сур-Асаар, наместницы халифа, да здравствует он во веки веков! Сложи оружие! Ты будешь заточен в темницу до тех пор, пока владычица не решит твою судьбу! — Я не… — начал было амир, сдвинув брови, но в лице его уже не было свирепого благородного гнева, сносящего все препятствия на своем пути. В нем было недоумение и растерянность, которые быстро превращались в обреченность. — Так он меня предал… — прошептал он. — Ты признал свою вину, Тар-Шахреми! — прогремел один из стражников, видимо, старший. — Взять его! — Тогда возьмите меня, псы, — горделиво расправил плечи амир, и сабля блеснула в его руке. — Я не отдам свою жизнь без боя. Драка вышла короткой и жестокой. Амир зарубил троих почти сразу, но его смяли числом. Стражники знали, за кем идут, и потому привели с собой целый доспешный, до зубов вооруженный отряд. В коридоре тоже слышался лязг и грохот — видимо, порученцы выскочили на помощь командиру. Но этих уложили быстро. С амиром же пришлось повозиться — даже невыспавшийся и пьяный, этот человек не утратил ни навыков, ни решимости. На лице его сияла безумная улыбка. Амир упивался последним боем, не сомневаясь — в этот раз на игральных костях Смерти, что уже, постукивая гранями, катятся по столу, будет двенадцать. Эльгас с восхищением следил, как он сумел-таки пробиться к открытому окну, каждым взмахом сабли сражая одного противника, но тут в спину ударил арбалетный болт, и в ту же секунду Тар-Шахреми получил пудовым кулаком по голове. Все было кончено. Жрица не удостоила мятежного амира посещением. Его рану наскоро подлечили, чтобы не умер до казни, и заперли в темнице. Куда делся Москит, Эльгас не знал — он почему-то не мог найти его в стенах касра. Всадникам же некто, прикинувшийся порученцем амира, сообщил, что начальник на рассвете спешно ускакал в форт, из которого пришли самые невероятные вести. Фарисы взволновались и воодушевились — война на пороге! Так прошла неделя. Потом в Сур-Асаар вошла армия. Двести всадников под знаменами халифата, в алых с золотом одеждах разбили лагерь под стенами города, а к касру направилась небольшая процессия. Ее возглавляла стройная и статная всадница в мужской одежде, хотя волосы и лицо ее были укутаны кружевным вишневым покрывалом. Узкоплечий юноша на тонконогой вороной кобылке отставал от дамы на положенные по этикету полкорпуса. По косичке, выскользнувшей из-под головного убора, Эльгас узнал старого знакомца. Слуги проводили высокую гостью к госпоже Тайхане, а раб быстрым шагом отправился в бывшие покои амира. Там ничего не изменилось, убрали только тела убитых стражников. Москит закрыл за собой дверь и медленно обошел комнаты, прикасаясь то к одному, то к другому предмету. Провел по крышке сундука с одеждой, смахивая пыль, попробовал пальцем острие пера, на котором давно засохли чернила, неловко прикоснулся к осколку разбитого кувшина и долго смотрел на каплю крови, выступившую из пореза. Потом он сидел в оконной нише, неуютно сгорбившись и подтянув острые колени к подбородку, глядел на плац и оружейню и курил. Эльгас не знал, о чем он думает. …– О Саиди, какая же все-таки тщеславная дура! — раздраженно говорила женщина, сменившая костюм для верховой езды на украшенное вишневым кружевом платье. Вуаль была легкомысленно откинута назад, так что Москит мог вдоволь любоваться прекрасной собеседницей. Эльгас ее узнал — красная жрица Эстрейя, которую он уже видел во плоти. Она совсем не изменилась — то же юное, позолоченное солнцем лицо, те же переполненные брызжущей, шаловливой, веселой силой глаза и губы. — Эта Тайхана! Ооо!.. — жрица взмахнула широкими прорезными рукавами платья в жесте комического изумления. — Ну кто так себя ведет! Людей нужно любить, нужно о них заботиться, тогда и не придется все время греть голову над пошлыми комбинациями, да еще просить чужой помощи! Вот у меня в Фульгате не бунтуют ни солдаты, ни горожане, ведь я вникаю во все дела, которые заботят моих подданных! Мои люди преданы мне лично! Хотя, правду сказать, и они спят и видят ринуться в Кхмели. В скором времени, если не подтолкнуть халифа, это станет весомой проблемой… Юноша вежливо склонил голову и пригубил напиток из крохотной чашечки, вылепленной в виде розового бутона. Они сидели на подушках за столом, уставленным всякой снедью. В высокое окно рассыпалась звездами черная южная ночь. — А ты быстрый, маленький Москито, — одобрительно заявила госпожа Эстрейя, со смехом толкая собеседника в плечо. — Жестокий самоуверенный обаяшка, жаль, не в моем вкусе… Конечно, можно снять с тебя вуаль меланхолического страдальца и посмотреть, что под ней, но сейчас нам обоим не до того. Значит, решил разобраться с вояками за счет мощи Саиди… Ну что ж, у тебя вышло — и что теперь? Видится мне, в ближайшем будущем мы услышим о печальной судьбе, постигшей унылую сластолюбицу Тайхану. Она ведь не сомневается, что держит тебя на поводке, наивная идиотка? Какая пошлость — это ее клеймо обладания… прошлый век! — Ты бы огорчилась этому известию, госпожа? — улыбнулся Москит. — Конечно, нет! — прыснула веселая жрица, склонив изящную головку к плечу. Казалось, она ни минуты не может посидеть спокойно. — Да сама Саиди давно уже с недовольной гримаской взирает на художества этой ограниченной дурочки… Вот что, Москито — если намерения твои серьезны, я помогу! Люблю смотреть, как вершится справедливость, и недостойные падают с высот, а достойные возвышаются! Это делает мир прекраснее и веселее. Но ты кое-что должен будешь за мою помощь… — Мне нужна лишь одна услуга, госпожа, и за это я буду твоим должником, — Москит порывистым отточенным движением прижал руки к сердцу. — Какая? — Я прошу аудиенции у самой Саиди. — Что?! — Эстрейя вскочила на ноги. На ее подвижном личике промелькнула целая гамма чувств — недоверие, изумление, испуг и, наконец, восхищение, причем каждое из них делало ее еще прекрасней. — Да, у тебя много странных талантов, и ты чрезмерно быстро учишься… Но ведь ты мужчина, Москито! Хотя это тебе и не идет. Не иначе, твоя мать чем-то прогневала Богиню, — хихикнула она. — Но так или иначе, Ее посвящение — для женщин! — Я все же хотел бы попробовать. Если Алая Госпожа прогонит меня с позором, ты ведь ничего не потеряешь. — Ну что ж… Это может оказаться забавным! — жрица хлопнула в ладони. — Значит, смотри и запоминай! Если сумеешь это проделать, и если Саиди тебя примет, конечно… Подай мне мой яшмовый сундучок! Тут страница вдруг погрузилась во тьму и, как Эльгас ни старался, не смог ее рассеять. Кажется, слово «саиди» у южан значило просто «госпожа»… Кто это? Верховная жрица Красной Луны, аватар божества на земле, как было принято в древности? Эльгас совсем ничего не знал об этом культе и, судя по завесе тьмы, волшебницы ревностно заботились, чтобы так оно и оставалось. Когда завеса рассеялась, раб и жрица беседовали уже о том, как поступят с осиротевшими воинами в случае бунта после завтрашней казни амира. На столе в горстке пепла дотлевали последние искры неизвестного заклятья. — Ну а теперь мой интерес! — провозгласила веселая жрица. — Наш халиф, будет он благословен во веки веков, что-то слишком уж благосклонен к нашей затворнице. Он взирает сквозь пальцы на все ее художества, да еще и велит привести людей, чтобы ленивую идиотку случайно не разорвали в ее же покоях! Чем она там так занята? Какую ценность представляет для великого халифа? Я не могу приставить к ней шпиона, но если ты поможешь решить эту маленькую загадку, я буду благодарна и поспособствую, как сумею, твоему дальнейшему возвышению! Как ты знаешь, я не последняя на счету у Саиди! — Чем занята госпожа Тайхана… — Москит задумался, покусывая губу. — Но я не знаю, госпожа! Она часто пребывает в грезах, удаленная от мира, как сегодня, а все остальное время посвящает удовольствиям и уходу за своим телом. Насколько можно судить, основная ее забота — приближение неминуемой старости! — Вот это и подозрительно! — Эстрейя, передразнивая собеседника, состроила смешную кроличью гримасу, а закончила тем, что рассмеялась и просунула сквозь зубы кончик узенького розового язычка. — Тебе не кажется? — В самом деле… Ты права, госпожа. Я увлекся своими делами и не заметил очевидного. Что ж, моя госпожа, — Москит поклонился и встал. — Прошу соизволения удалиться. Время к рассвету, а я хотел бы еще кое-кого навестить. Собственно, для того госпожа Тайхана и отпустила меня сегодня… — Дам бесплатный совет, а то она что-то совсем тебя не ревнует, — хихикнула Эстрейя, блистая влажными, звездными глазами, в которых не было ни капли усталости после долгой дороги в мужском седле. — Старушка Тайхана, женщина недалекого ума, не любит хитрецов, но обожает как раз меланхолических юношей с загадкой в томных очах. Тех, что терпеливы, любят боль и унижения, но не ломаются под ними. Таких можно обламывать до бесконечности. Если будешь вести себя умно и не наскучишь, она от тебя глаз отвести не сможет, как и твой амир. Стань ее слабостью и победишь. До встречи, маленький Москито! Буду рада видеть тебя снова! – Ты, конечно, воспользуешься ее секретом по своему усмотрению, мальчик с глазами Смерти, что преодолевает по три ступеньки за каждый шаг, — пробормотала жрица себе под нос, когда осталась одна. — Но твоей целью станет она, а не я. Пусть лучше сама Саиди, чем я! Я не такая дура, чтобы оказаться в списке твоих врагов или друзей — неизвестно еще, что хуже! Москит быстрым шагом преодолел несколько лестниц, укрытых мягкими коврами, не останавливаясь, миновал караулы — видимо, его здесь хорошо знали. Он спустился еще ниже, и ковры закончились. Длинный, плохо освещенный коридор окончился дверью в глухой внутренний дворик. Москит пересек его и несколько раз ударил щегольски загнутым по карахской моде носком сапога в тяжелую ржавую дверь с другой стороны касра. В маленьком оконце показалась заспанная физиономия стражника. Гость, не говоря ни слова, поднял открытую ладонь. В ней, вероятно, были перстень или печать, потому что с той стороны заскрежетал засов, и дверь открылась. По убогой обстановке крохотной караулки внутри, коптящим факелам на стенах, стертым ступеням, уводящим в подземелья замка, Эльгас понял, с кем пришел повидаться лукавый юнец. – Вот уж кого не мечтал увидеть, — сказал пленный амир, не оборачиваясь. Его большое тело вольно раскинулось на лежанке, накрытой циновками — такими же, которыми устилали пол в касре. Бурые бинты, закрывающие рану, давно не меняли. Москит молча присел на край низкого столика перед лежанкой. — Но раз ты пришел, значит, недолго осталось, — продолжал Тар-Шахреми. — Что ж, развлеки меня перед смертью. Обогати этим последним знанием — почему люди предают своих друзей и благодетелей? — Вам действительно хотелось бы знать это, амир? — прошелестел Москит. — Или вы на самом деле хотите другого? — А ведь я даже теперь могу тебя убить. Задушить голыми руками… — вздохнул амир и неловко пошевелился. С трудом сел, подтянув под себя ноги. Кажется, его лихорадило. — Дай мне вина, — приказал он. — Я уверен, тут что-то такое приносили. Москит протянул ему кружку. Амир выпил и поймал мгновенно прояснившимися цепкими глазами взгляд своего бывшего раба и любовника. — А теперь говори, — повелительно и жестко сказал он. — Облегчи душу, если это возможно, ведь я единственный, кто еще может подарить тебе прощение. — Я пришел не за этим, — ответил Москит. — Душа запоминает все, через что прошла, она крепнет или слабеет в горниле земной жизни… Никакие слова не сделают ее груз меньше, даже если бы я хотел этого. — Тогда зачем пришел? — Вы желали увидеть меня перед смертью, амир. Я исполнил ваше желание. — Я кляну небо за то, что вообще увидел тебя когда-то, презренный раб! — зло сплюнул Тар-Шахреми и опустил глаза. После долгого молчания он, наконец, сказал: — Но я избегал правды о себе и людях, что меня окружают. Да, я действительно хотел тебя видеть. Скажи… неужели это того стоило? — Что «это»? — жестко переспросил Москит, скрестив руки на груди. — Стать грязной продажной тварью! Шлюхой, что ищет покровителя все выше и выше, все значительней и богаче, как будто она сама начинает от этого что-то значить! Москит рассмеялся. Сначала неуверенно, затем — все громче и злее. — Ты ведь сам предложил мне выбор, амир! Тогда, в ту ночь… помнишь? Хотя наверняка не помнишь — ты ведь, разумеется, был пьян и зол, а потому все, что попадалось тебе под руку, годилось для использования! Но я расскажу. Ты взревел, как раненый бык и потребовал выбора. Мол, два пути, которые у меня есть — стать честным воином или бесчестной шлюхой. И когда я ответил, ты кинул меня лицом в одеяло, заломил руки и придавил своей тушей… Напомнить, что было дальше? — Нет, — амир вздрогнул. — Но ведь это ты довел меня! Своей ревностью, бесконечными упреками… я решил, ты меня раззадориваешь! И я точно помню, что доставил тебе удовольствие в свой черед! Ты не был против, лукавый ублюдок! — Да? — спросил Москит. На щеках его пылали красные пятна. — По-твоему, я мог решать, против я или нет? Да и что поменялось бы, если б мог? Привести тебя в чувство не смогло бы даже сошествие бога на землю. — А я? Я мог, по-твоему? Ты снился мне каждую ночь, я места себе не находил, если не видел тебя до самого вечера! Я ведь любил тебя, как ни одну женщину никогда не любил! Ты меня с ума свел, Москит! До сих пор не могу понять — что ты такое, и что со мной сделал? — Всего лишь раб, — хищно ухмыльнулся юноша. — Клейменая шлюха Богини. Ты не осквернил бы себя насилием, если бы я был равен тебе. Но по отношению к рабам и захваченной добыче воинская честь ничего такого не порицает, правда? — Нет, — мрачно сказал Тар-Шахреми, глядя в сторону. — Будь это так, мне стало бы легче. Но нет. Просто я увидел, как ты спишь в моих объятиях… и это жуткое нечеловеческое спокойствие, эта потаенная ненависть и вечное ожидание удара на твоем лице исчезли. Я смотрел на твое расслабленное лицо и тень улыбки, что скользила по нему, будто ты, наконец, обрел что-то хорошее. Я целый год ломал голову, как научить тебя ценить жизнь, чтобы ты начал улыбаться по-настоящему, доверился дружбе… И понял, что не смогу от тебя отказаться. Ничего страшнее и чудеснее этой минуты я не испытывал за всю жизнь. Я плохо помнил, что делал ночью, но подумал, что так или иначе стал причиной твоей улыбки, даже если сам ты этого не признаешь. И хотел показать, что любовь бывает и сладкой тоже, прежде чем решишь — принять ее или отвергнуть. Я думал, что раз уж так вышло, то смогу защитить тебя даже от твоей госпожи! Прости, что ошибся. — Вот как, — холодно ответил Москит, тоже отведя свои темные злющие глаза. — Ну а я поклялся, что тот, кто коснется меня вопреки моей воле, будет убит так, как я пожелаю. Тебе я пожелал умереть смертью предателя, не сохранив ни чести, ни идиотского развеселого самодовольства! — Тебе удалось… — усмехнулся амир. — Но позволь спросить — почему же ты не дождался, пока я сдамся? Почему не дал стать предателем? — Потому что… Потому что… — Москит вдруг запнулся и замолчал, по-прежнему не глядя в глаза бывшему начальнику. — У каждого в мире свое место. И после смерти у каждого — свое. Я не раз слышал, как твои воины хвастались, что смерть в бою дарует им вечное блаженство в чертогах Шаа-Мирам. Но это не так, амир. Души большинства ослабевают, растраченные в бессмысленной веренице боев и пиров, и оседают на самое дно, где вновь бесконечно сражаются за кусок пустоты, томимые неутолимой жаждой. И их тревожная память тоже не ведает покоя. Я… Я понадеялся, что если дам тебе возможность не испачкать душу предательством, она сумеет преодолеть такую судьбу. В камере воцарилась мертвая тишина. — Откуда ты все это знаешь? — наконец хрипло спросил амир. — Видел сон во сне, — голос Москита был ровным, и Эльгас вздрогнул — то же самое ответил ему Азфирэль на тот же самый вопрос! Так значит, еще ребенком он видел Шаа-Мирам? Разговаривал с тенями воинов? Да кто он такой, в самом деле? — Ну а ты? — Тар-Шахреми глухо застонал, потревожив раненое плечо, но все-таки обнял бывшего любовника, бережно провел широкой ладонью по длинным черным волосам. — Куда пойдет твоя душа с таким грузом, особенно если будешь принимать на нее и чужие грехи? — Мое заточение — здесь, а не там, — непонятно отозвался Москит, не давая коснуться своего лица. — Не беспокойся об этом, благородный амир. Тот тяжело и тоскливо вздохнул. — Да, верно. Мы уже по разные стороны ворот Шаа-Мирам… И что же ты собираешься делать дальше, избрав такую судьбу? — спросил он. — Выгодно продавать себя и наказывать за это покупателя? А потом? — Рано или поздно я стану настолько дорогим, что купить меня нельзя будет и за целый мир, — улыбнулся Москит, мягко отстраняясь. — Во всяком случае, тебе это уже явно не по карману. И настала моя очередь предлагать выбор — что ответишь, амир, если я предложу тебе жизнь? — Жизнь?! — Тар-Шахреми неверяще распахнул глаза, несколько минут в них боролись надежда и отчаяние. Москит ждал, и уголки его рта дергались, словно он пытался улыбнуться — или закусить губу — и не мог. — Разумеется, я могу тебя спасти. Но при одном условии — сделай выбор. Если я тебя спасу, ты больше не будешь ни фарисом, ни военачальником халифа. Но не будешь и шлюхой, Тар-Шахреми — цени мою щедрость! У тебя останется возможность стать мирным горожанином или землевладельцем, жениться, продолжить род и навсегда забыть обо всем, что здесь произошло. Мир — или позорная казнь — выбирай! Руки амира задрожали. Он схватил Москита за подбородок, повернул его так, чтобы свет лампы падал на лицо юноши, которое вдруг показалось испуганным, совсем детским, и, болезненно сощурившись, долго всматривался в него. Потом отпустил и заметался по камере. Но та была слишком маленькая, она не вмещала его тигриную стать и буйную мятежную силу. Наконец, внезапно споткнувшись, словно запутавшись в паутине, окружившей его со всех сторон, воин застыл, безжизненно опустив свои большие, крепкие, надежные руки. — Это последнее испытание я пройду с честью, — сказал он. — Мы никогда не поймем друг друга, Москит. Ты свой выбор сделал, а я лучше умру честным фарисом, чем предам свое предназначение. Мир — неплох, приятель, жизнь — прекрасна, но не тогда, когда играешь чужую роль. Что я буду делать среди твоих горожан, торговцев и землепашцев, глядя, как блистают сабли, сверкают алые плащи, вьются знамена, когда мои бывшие товарищи проносятся мимо? Считать гроши, гнуть спину перед знатью, пить, блевать, еще раз пить, не пьянея, потому что не в силах забыть звона благородной стали, топота копыт и клича возносящей на крыльях в небеса победы? Халиф будет воевать, непременно будет, и слава уже не за горами, и только я буду лишен всего, что делает жизнь горячей и сладкой? Нет, Москит, такое самоубийство хуже любой казни. Я не приму твой лукавый дар. И уж тем более — подачку этой грязной шлюхи! Пусть я не в силах возненавидеть тебя, но ее я бы бросил на потеху ворам и чистильщикам выгребных ям, а после сжег, как чумную крысу! И если бы это было последнее, что я сделал, я бы умер счастливым! — Что ж, — вздохнул юноша. — Так я и думал. Тогда у меня остался последний подарок, благородный фарис, от души поделившийся с презренным рабом лучшим, что имел. Я раньше никого не целовал… по доброй воле. Ты будешь первым. Он решительно обнял высокого воина и притянул его в долгий поцелуй. А потом уронил хрипящее и бьющееся в агонии тело на лежанку. Москит задумчиво обтер платком лезвие длинного кинжала. — Ты предложил мне жизнь взамен чести, а я вернул тебе честь вместо жизни… Светлой дороги в Шаа-Мирам, Тар-Шахреми. Умри счастливым, ведь твое желание исполнится. Эльгас оттолкнул от себя книгу, борясь с тошнотой и головной болью. Глаза жгло так, будто в них песок насыпали. Мертвые чудовища, многолапые твари, грызущие дно мира, свирепые сказочные демоны-людоеды — кто угодно, что угодно не может быть омерзительнее людей! Да что же это, неужели жизнь может быть такой беспросветной? Эльгас не желал представлять себе мир, где предательство оказывается милосердием, благодарность выражается ударом кинжала в спину, а любовь и забота оборачиваются насилием. И в самом деле — сказочный принц, спящий зачарованным сном в своей уютной маленькой тихой колыбельке… Эльгас не знал, кого больше должен презирать — Азфирэля, амира, жрицу или себя? И кого жалеть, тоже не мог решить. И уж точно не хотел сейчас в этом разбираться. Он распахнул настежь ставни и окно, впустив в комнату палящий полдневный зной. Легче не стало. Тогда маг вылил себе на голову и за шиворот кувшин воды и растянулся на прохладном полу — отдышаться. Кошка — и та отчего-то нервно била хвостом по полу, глаза ее потемнели и взирали на мага то ли недоверчиво, то ли испуганно, то ли испытующе? Эльгас машинально попытался успокоить животное, почесал за ухом, взъерошил шерсть на загривке. Но кошка ощерилась, прижала уши, и вдруг впилась острыми клыками в палец, полоснув заодно когтями по запястью. — Ты что?! — возмутился маг. — С ума сошла? Больно! Кошка, зашипев и распушившись от злости, взлетела на подоконник и исчезла в саду. — И что не так-то?! — крикнул Эльгас ей вслед, зализывая царапину. — Азфирэль прав, что-то с этим животным нечисто… И с книжкой идиотской пора кончать — я уже насмотрелся. Но не тут-то было — снова послышался назойливый бумажный шелест и хлопанье страниц. Проклятая живая книга звала к себе. Он покачал головой и отмахнулся, книга зашелестела настойчивей. Эльгас попытался захлопнуть ее, но не смог. Переплет не отрывался от подоконника, словно приклеенный. — Это последнее, — зло объявил маг. — Если есть что-то еще, что ты хотела мне поведать, госпожа Тайхана, то сделай это устно! Больше я наблюдать вашу развеселую жизнь не желаю! Книга послушно раскрылась на новой странице и замерла. Эльгас раздраженно вздохнул и заставил себя смотреть. – Госпожа велела доставить рабов для испытания оружия, — протянул Москит с надменной ленцой. Он стоял, небрежно облокотившись на косяк двери в алхимическую мастерскую, судя по нагромождению печей и невероятных механизмов, пульсирующих разноцветным пламенем колб, клубам зеленого дымка над пылающей жаровней в углу, где шумно спорили двое подмастерьев. Хозяин мастерской — старик с аккуратной бородкой рассеянно поднял подслеповатые глаза от реторт на столе и замигал. Наконец, взгляд его сфокусировался на госте. Хитрый юнец времени даром не потерял. Холеное, умащенное притираниями лицо его приобрело благородную бледность и выражало легкую скуку вкупе с презрением к низкорожденному. Широкий пояс был заткан золотом и мелкими рубинами, на руках блестели кольца. На поясе висела легкая парадная сабля в драгоценных ножнах. Рабской косички среди причудливо перевитых жгутов шелка в сложном головном уборе, вроде того, который Эльгас не раз уже видел на знатных южанах, видно не было. — Д-да… господин Москит, — растерялся алхимик. — Но госпожа… Левый уголок рта юноши брезгливо дернулся, и старик втянул голову в плечи. — Госпожа всецело доверяет моим услугам, — со снисходительным удивлением сообщил Москит. — И твоя работа не секрет для меня. Но мы здесь, кажется, с тобой еще не встречались… вот фирман с ее подписью. Он жестом, каким протягивают руку для поцелуя, показал хозяину мастерской свиток. Эльгас присмотрелся — да, на нем красовалась алая огненная магическая печать. — Что ж, господин Москит, я с удовольствием продемонстрирую все, на что способна наша большая тайна! — радостно сообщил алхимик. — Я усовершенствовал форму, и теперь это оружие предельно просто в обращении и смертоносно, как стрелы богов! — Проверим, так ли это… — без интереса протянул Москит. — Великий халиф, да здравствует он во веки веков, ждет от своих слуг самого лучшего. Веди туда, где проводишь испытания! Они вышли во внутренний дворик касра, огражденный со всех сторон высоким глухим дувалом. Там алхимик, нащупав словно бы прямо в стене замочную скважину, отворил незаметную для стороннего взгляда дверцу. Москит же взял у сопровождавшего его стражника цепь, на которой были прикованы двое грязных рабов с повязками на лицах, и повел их за собой внутрь. Стражник отправился обратно. Испытатели же прошли крытой анфиладой и оказались в просторной пустой комнате без окон. — Вот, господин, — алхимик вытащил из своей кожаной сумки маленький арбалет. — Как видите, конструкция совершенна! Необходимы обычные стрелковые навыки, и тогда пользоваться им может любой человек! Москит взял оружие и оглядел его. Эльгас тоже присмотрелся и удивленно поднял брови. Вещь походила на арбалет только формой. Вместо стрелы в металлическом ложе уютно покоился длинный прозрачный кристалл вроде закрученной по волнообразно-неровной спирали сосульки. По всей длине его испещряли тонкие черные линии и узоры. — Если вы направите острие кристалла точно в цель, а потом натянете и отпустите тетиву со специальным билом, то… Ну вот попробуйте! Москит прицелился в правого раба, висящего на цепи в углу, где был вбит специальный крюк. Щелкнул спусковой крючок… затем странный звон… И ничего не произошло. Кристалл остался лежать, закрепленный в ложе арбалета. Вот только тело раба дернулось, будто от удара. Несчастный забился и мучительно захрипел. Несколько минут он давился кровью, пузырящейся на губах, затем безжизненно обмяк. Зато левый раб заметался, тщетно пытаясь освободиться. Невнятные вопли его заглушала повязка. — Очевидно, выстрел разрушил легкое, господин, — одобрительно закивал изобретатель страшной игрушки. — Вы меткий стрелок! — Я правильно понимаю, что это выплавлено из особого песка, который тебе предоставила госпожа? — Москит осторожно дотронулся пальцем до кристалла. — Да, господин! Госпожа считала, что это яд пустыни, но у него гораздо более интересные свойства! Яд, поражающий на расстоянии! Мы назвали его «поющий песок». На испытаниях, когда раба всего лишь ранили, он сказал, что перед болью успел услышать поразительно прекрасную мелодию. Больше никто ее не слышит, только жертва. Эти песчинки, аналогов которых до сих пор в природе не обнаружено, приходя в движение, совершают некие колебания, запускают, так сказать, звуковой импульс определенного типа, разрушающий все живое на своем пути… — Песня Смерти? — жестко усмехнулся Москит. — Так значит, она готова… Сколько у тебя образцов? — Два, — охотно похвастался старик, выставив вперед два узловатых, испачканных краской пальца. — К сожалению, кристаллы сложны в изготовлении и требуют особых условий, а также магической помощи. Процесс изобретения занял у нас почти год непрерывной работы, но теперь, когда нужное количество элементов и связующих определено, можно сократить время до нескольких месяцев! — Одного такого арбалета хватит, чтобы сокрушить целый отряд врагов… — задумчиво протянул Москит. — Хорошо. Какие же недостатки у этого оружия? Что враг может ему противопоставить? — Оно слишком смертельно, — пожал плечами изобретатель. — Раны, нанесенные им, лечению не поддаются. Если промахнетесь, случайно попавший под Песнь Песка человек обречен. Госпожа также утверждает, что нашла магические щиты определенного типа, которые спасают врага от поражения. Других помех пока не выявлено. — Ну а долговечность кристалла? Насколько часто его придется менять? — О! Это самый тяжелый вопрос, — пригорюнился алхимик, потирая бородку. — В ложе арбалета, который вы держите в руках, побывало уже девять пробных кристаллов. Один из трех, совершенно идентичных по составу, разлетелся в пыль после пяти выстрелов, другой — после сорока одного, третий мы даже не трогали, он раскололся просто лежа на столе. И так далее. Разрушение кристаллов выглядит совершенно случайным, мне пока не удалось найти какой-нибудь закономерности. Кроме того, Песнь Песка не испытывалась, так сказать, в полевых условиях, поэтому нельзя точно сказать, какое воздействие на выстрел окажет сильный ветер, туман, сырость или длительное воздействие жаркого солнца… — Хм… — Москит поморщился и досадливо оглянулся. Эльгас понял, что было тому причиной — непрекращающееся шлепанье тяжелых капель. Мертвый раб напоминал вспоротую тушу на крюке у мясника — вся левая половина его груди представляла развороченное месиво, из которого торчали осколки костей. Кровь стекала по ногам и заливала пол. Тот, что был еще жив, отчаянно дрыгал ногами и мотал головой, пытаясь ослабить повязку. Услышав приближающиеся шаги, он забился еще сильнее. Москит содрал плотную ткань с его лица, и раб выпучился на него, моргая воспаленными глазами. Даже слой застарелой грязи и выражение тоскливого ужаса, столь несвойственные раньше этому плоскому узкоглазому лицу, не помешали Эльгасу узнать Красавчика. Очевидно, Москит не забыл своей клятвы и не спешил, чтобы воздать по заслугам первому из своих мучителей. — Эй… Блоха… — хрипло прошептал тот. — То есть, как тебя теперь… Ты… Ты и меня хочешь, как этого… — Нет, — бесстрастно ответил юноша. — Твоя смерть будет почти почетной. И веселой. И даже красивой — ты ведь услышишь то, что другие не слышат. Поиграем в «кота и бубенчик»? Ты же любил в нее играть, правда? Смотри, сейчас ты сможешь бегать, а я не смогу видеть. Ты можешь убегать от меня по всей комнате или даже попытаться напасть. Вместо бубенчика нам послужит этот труп, который тебе придется таскать за собой. Ну а чтобы тебе стало интересно, я дам шанс. Я не сдвинусь с места и сделаю только один выстрел, если промахнусь — повезло. Вернешься в яму. — Эй, вы чего… Чего вы это, господин Москит! — всполошился алхимик. — Этак и в меня попадете! — Провожу испытание, — ровно ответил Москит, снимая кольцо цепи с крюка, как и обещал. — Запри дверь, Мурьехо, ляг на пол и смотри. Если эта шваль попытается спрятаться за тебя, кричи. Побледневший алхимик исполнил его приказание, а Москит деловито натянул тетиву арбалета и завязал себе глаза. — Плевать мне на твои игры, Блоха! — взвыл Красавчик, осторожно подтягивая к себе труп соседа. — Благоро… благородный фарис и в смерти не будет потакать какому-то рабу! — Правда? — кротко осведомился Москит, разворачиваясь прямо к нему и медленно опуская арбалет. — Ну что ж… Может, отстрелить тебе сначала яйца? Тогда сможешь насвистеть мне мелодию перед смертью, я бы хотел знать, как поет песок… Красавчик грязно выругался, взвалил труп на спину, прикрывшись им, как щитом и бросился-таки бежать. Кровь и ошметки плоти шлепались на пол, отлетали брызгами на стену, пачкали и так невообразимо грязную рубаху бывшего воина. Он за время заточения не утратил ни силы, ни ловкости — перемещался так бесшумно, будто страшный груз ничего не весил. Только хриплое дыхание нарушало тишину в комнате смерти. Москит же застыл посреди комнаты и как будто вовсе не следил за перемещениями бывшего врага. — Rojo es el color de tu pasión… — медленно и распевно проговорил он вдруг. Беглец закусил губу, пытаясь задержать дыхание. Судя по его искаженному злобой и суеверным страхом лицу, он, в отличие от Эльгаса, понимал, о чем речь. — …Rojo es el color de tus labios… — У тебя хорошая память! — не выдержал Красавчик, и пока Москит проговаривал следующую фразу, почти бесшумно переместился ему за спину. — Rojo es el tono de tus mejillas Cuando… — Красавчик обрушился на своего мучителя, выбивая из правой руки арбалет. …– yo te digo que te amo… — спокойно договорил Москит, который за долю секунды до удара успел перебросить оружие в левую руку. Когда он повернулся и выстрелил, Эльгас не понял, но отзвуки последнего слова потонули в кошмарном вое, исторгнутом глоткой Красавчика. — Ну так что? Насвистишь мне ее? — осведомился убийца, снимая повязку. — Ты же обещал когда-то, что в случае непослушания я услышу песню Смерти из твоих уст… Красавчик выл, захлебываясь животным ужасом и болью. Между ног у него зияла кровавая дыра. — Господин Москит, ну и ловкий же вы воин! — алхимик кое-как поднялся с пола и завозился с замком. Ноги у него тряслись. — Твое оружие совершенно, — кивнул ему Москит, направляясь к выходу. — Но за него платят не золотом. И он мимоходом, не останавливаясь, чиркнул вновь взведенным арбалетом по груди всплеснувшего было руками изобретателя. Выстрел, видимо, был милосердным — точно в сердце, потому что престарелый умник упал, как подкошенный, даже не охнув. Москит, заперев дверь в комнату смерти, вернулся в мастерскую, где быстро избавился от обоих подмастерьев старика, а затем деловито обшарил столы, верстак, взломал сундуки, ящики шкафов и два тайника в стене. Пачку исчерканных бумаг он швырнул в пасть атанора, полыхнувшую темно-вишневым пламенем. Несколько чертежей и дневники, обернутые в промасленную кожу, сунул в сумку. Туда же отправился второй арбалет, а также три мешочка с песком. Остальное нашло свой конец в печи. Москит снял с себя саблю, драгоценный пояс, размотал алый шелковый тюрбан и бросил все это рядом с телами подмастерьев. Вместо этого он быстро переоделся в заранее приготовленный костюм для верховой езды, спрятал арбалет под плащом, и направился к двери. И крепко выругался, наткнувшись на незримую преграду. — Ты забыл попрощаться, милый. Нельзя быть таким невежливым. Голос шел как будто из ниоткуда, но юноша тяжело вздохнул и поднял со стола старое, покрытое пятнами зеркало в простой медной оправе. — Сначала я хотела послать за тобой воинов и узреть въяве, насколько хорошо мое новое оружие в настоящем бою, — ласкающие слух переливы голоса госпожи Тайханы текли из глубины стекла. — Но решила, что ты не заслужил удовольствия поквитаться еще с дюжиной новых песиков великого халифа. Тогда я задумалась — а чье убийство не было бы тебе в радость? Я люблю трагифарсы, знаешь… Но, к своему глубокому разочарованию, не нашла никого, кого бы тебе было хоть чуточку жаль. Помню шайку нищебродов, там была эта воровка-танцовщица и уличный скрипач, которого ты трогательно именовал учителем… Но их ты, к сожалению, больше не любишь — это ведь они продали тебя мне. Ты не помнишь даже отца и мать… или у тебя их не было? Ты вообще человек, Москит? — Увы, любовь моя, прекрасная госпожа боли и наслаждений! В чувствах я не силен… Но разве люди, дергая куклу за ниточки, ждут от нее любви? — Я не поверила своим глазам, когда увидела, что ты настолько безумен, что осмелился предать меня! Ведь я осыпала тебя всеми милостями, всеми дарами, а за верность и любовь ты получил бы еще больше! Но ты даже не понял, что нельзя узнать Саиди и приблизиться к ней, не сгорев и не возродившись в великой любви! Думаешь, искусство Госпожи — это бордельные штучки? Путь жрицы — служение, а не продажность, милый мой, поэтому Она с презрением тебя отвергла! Москит хмыкнул. Эльгас заметил, что он что-то вычерчивает пальцем на обратной стороне зеркала. — Да, я знаю о твоих попытках выпросить покровительство Саиди у меня за спиной! Я смеялась до колик, представляя ваш разговор. Какой дар способен принести Богине недалекий юнец с сердцем бесплодным, как соленые пески Таами? — Совет по лучшей организации борделей, — пробормотал Москит себе под нос и, резко размахнувшись, запустил зеркалом в иллюзорную стену, преграждавшую ему выход. Стекло раскололось вместе с оправой, словно ударилось о нечто, что много тверже камня. Путь предателю теперь преграждал сияющий струистый водопад. Москит нахмурился, пристально оглядывая его. Потом поднял свой широкий драгоценный пояс, намотал на кулак и осторожно коснулся прозрачной пенной струи. Ничего как будто не произошло, но юноша не стал двигаться дальше. Он рассматривал промокшую ткань и так и эдак, ощупывал, даже принюхался, как осторожное животное к предложенному куску мяса. И, судя по помрачневшему лицу, яд в этом куске все-таки был. — Эй, любовь моя, что это? — негромко поинтересовался Москит. — Не прячься, я знаю, что ты здесь. Тебе ведь до смерти интересно — что на самом деле произошло между мной и Саиди? Но если я захлебнусь твоей ядовитой водичкой, ты ничего не узнаешь! — Ступай без страха, милый! Приди в мои объятья! — смех госпожи Тайханы был столь же чист и светел, как журчащие и тенькающие струйки. — Вода не причинит тебе вреда! — Вот как? Тогда ты иди ко мне, дорогая! — Москит приглашающе повел рукой. — Мы давно не разговаривали как тогда, в самые первые ночи, когда я поделился с тобой многими интересными историями. Я и сейчас знаю не меньше новых, столь же полезных секретов. Напомнить, кто подарил тебе тайну этого самого песка, что поет, как сама Смерть? Что ты рассчитывала получить за такое славное оружие у халифа? — Ты моя собственность, и все твои секреты принадлежат мне! — весело ответила жрица. — Не знаю, откуда ты явился в мой город, прихватив с собой эту отраву, но зато прекрасно знаю, что Саиди отвергла тебя. Именно поэтому ты решил украсть мое оружие и продать его! Кому? Халифу? Солдатской подстилке Эстрейе, что научила тебя разбивать мои иллюзии? Чье еще покровительство щедро излилось в твой угодливо раскрытый рот? — Ты меня поражаешь, госпожа. Ты сама не в силах удовлетворить свое любопытство? — заметил Москит. — Любовь переменчива, госпожа моя. Сила тоже. К тому же старость неуклонно приближается, и даже иллюзии покрова однажды перестанут давать тебе пищу. Тогда ты окажешься в полной зависимости от клейменых, что молоды и красивы, а потому вызывают желание у простых людей. Зависть к собственным рабам — что может быть смешнее и ужасней? А еще… — продолжал он, выдержав долгую паузу, во время которой жрица, на удивление, молчала. — Я сейчас сделаю шаг, и моя смерть от яда отнимет у тебя один крохотный простенький секретик… вроде тайны вечной молодости. — С чего бы мне тебе верить?! — расхохоталась госпожа Тайхана. — Такой тайны не существует! Да ты и не осмелишься рискнуть жизнью, поганый пес! Давай, я помогу тебе набраться храбрости! Печь вдруг жарко дохнула пламенем и изрыгнула потоки раскаленной лавы цвета расплавленного золота. Москит равнодушно следил за тем, как слепящий, дышащий жаром металл заливает пол. Он даже не пошевелился, хотя на лбу его выступил пот, а носки сапог украсились позолотой. Зато посредине комнаты лава забурлила и вспенилась, забила диковинными фонтанами, разбрасывая сверкающие искры. Еще через миг там возникли две фигуры — прекрасные обнаженные женщины покачивались на изысканно свернутых упругих кольцах змеиных тел. Драгоценная чешуя сверкала в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь забранное решетками окно. Тончайшие золотые волосы ниспадали до пола, а соски изящных грудей горели редкими алыми рубинами. Глаза обеих были завязаны, а в каждой руке змеедевы держали по изогнутому широкому мечу. — Ты рехнулась, — сообщил Москит жрице. — Стражи тайного Города Богов? Хоть и фальшивка, но… не боишься, что Богиня покарает за немыслимую дерзость? — Тебе это уже не поможет, — засмеялась госпожа Тайхана. — Поющий Песок страшен лишь живым, а простое оружие их даже не оцарапает. Девы метнулись к предателю в изящно-стремительном броске змеиных тел. Москит же отрешенно взирал на них, как будто что-то отсчитывал, сравнивал, а то и вовсе странствовал где-то за пределами сознания. Лишь, когда левые мечи обеих прекрасных стражниц синхронно взлетели, чтобы встретиться лезвиями на середине шеи жертвы, он, наконец, оторвал позолоченные подошвы сапог от пола, тенью скользнул меж иллюзиями и двумя взмахами спрятанного в рукаве ножа разрезал повязки на глазах змеедев, тут же распластавшись на полу между ними. Эльгас зачарованно следил, как дрогнул в поисках жертвы вертикальный зрачок — тонкая трещинка в океане кипучего серебра, и как взгляд замер, пойманный и накрепко связанный собственным отражением в отполированном до блеска лезвии меча. Змеедевы застыли, влюбленно созерцая свои собственные лица. — Вот так всегда с магией Луны, — ворчливо заметил Москит, отряхивая ладони и колени. Теперь он был весь перемазан позолотой, что осыпалась на одежду, как пыльца с крыльев бабочки. — Вечно есть какой-то изъян. Твои творения слабы, дорогая — это все годится для базара, зевак развлекать… Благодарю за представление, но я спешу. Он стремительно шагнул под водопад, вскинул арбалет и выстрелил в бывшую госпожу. — Ты и впрямь придумала щиты, — с ноткой разочарования признал он. — Но попробовать было нужно. — Ну хватит! — госпожа Тайхана отшатнулась к лестнице, тень мгновенного испуга таяла в ее глазах. — На тебе все еще клеймо обладания! Брось арбалет, раб! Рука Москита послушно разжалась. По его бесстрастному лицу стекали капельки воды. — А теперь скажи — ты солгал мне о тайне? — ноздри жрицы нервно трепетали, как у гончей, почуявшей дичь. Эльгас с изумлением понял, что она все-таки боится его, своего раба, чью жизнь и смерть держит в руках. Во всяком случае, прямого взгляда в глаза госпожа Тайхана избегала. Кажется, даже полные белые плечи ее чуть подрагивали, словно женщине очень хотелось укрыться за привычной иллюзией. — Нет, — отрешенно проговорил вечный предатель Москит. — Я знаю, как создать тело, что не будет подвержено старению, и как заключить в него собственную душу. Но знаю также, что тебе эта тайна не пригодится. Ты не переживешь трансмутацию, ты ведь простой человек. — Что? Так это тайны богов! Откуда? — побледневшая жрица захохотала, как сумасшедшая, и также внезапно затихла, оборвав смех на самой высокой ноте. Ужас метался в ее глазах измученной заблудившейся птицей. — Впрочем, тогда ты совсем бесполезен. Умри! Убей себя сам, неблагодарная тварь, трусливая полудевка! Возьми кинжал и вырежи свое сердце, чтобы я могла съесть его за завтраком! Москит неторопливо вытащил из-за пояса длинный кинжал с голубоватым узорчатым клинком, распахнул одежду на груди… Тайхана, чуть подавшись вперед, взирала на это со странной смесью ужаса, отчаяния, надежды и жадного нетерпения в глазах. Раб торжественно склонился перед госпожой в церемониальном поклоне, поднеся сначала к груди, потом к глазам сомкнутые ладони, меж которыми покоился клинок. Тонкая кожа легко разошлась от прикосновения стали, кровь поплыла по широкому лезвию… И тут пальцы правой руки вдруг изогнулись, перехватывая рукоять иначе, и Москит метнул кинжал в жрицу. Раздался хрустальный звон, словно разбилось очередное зеркало, а юноша схватил в объятья женщину, скрывавшуюся за иллюзией. — Не слишком ли просто? — выдохнул он. — Это все, на что ты надеялась? На свое проклятое клеймо?! — Ты не подчинился?! Позволь спросить, каким образом? Ведь мой приказ был недвусмыслен, — жрица надменно выпрямилась в последнем усилии обуздать страх. — Разве что ты все-таки демон пустыни, шер-хааин, голодная тварь, не ведающая сомнений! Москит плюнул и рванул тонкое платье с плеча бывшей госпожи, потянув ее за собой обратно, в алхимическую мастерскую. — Самоубийство… — пробормотал он. — Ха! Да если бы я мог своей волей приблизиться к Смерти хоть на шаг, разве продолжал бы делить это мерзкое подобие жизни с тобой и твоим отребьем! — Так я с наслаждением помогу тебе! — вскричала госпожа Тайхана, вцепившись острыми ногтями в удерживающие ее руки. — Отойди, Москит! Одного движения моих пальцев хватит, чтобы ты обратился в горящий факел. Знаешь, что за жидкость течет в моем водопаде? Это жидкое пламя! Одна искра — и ты… — Сгоришь вместе со мной. Ты разве не поняла, что я вижу, как мечутся твои мысли? Я знаю все, на что ты способна, видишь? Догадываешься, кто дал мне эту силу и знания? — О Саиди… — простонала женщина, лицо которой исказили неверие, страх и ненависть. — Так Она… Это Она… Москит схватил свою бывшую хозяйку за длинные волосы, выскользнувшие из растрепавшейся прически, и потащил ее через водопад, прямо к пышущей жаром алхимической печи. — Не так я хотел тебя убить, — пробормотал он. — Да ничего не поделаешь, время дорого! Но обезумевшая жрица извернулась, словно дикая пятнистая кошка, и повисла на спине у предателя. Они оба упали и покатились по полу, захлебываясь злобным рычанием и перехватывая запястья друг друга, чтобы помешать использовать магию. Москит не был особенно развит физически, а госпожа Тайхана не на шутку испугалась и рассвирепела, так что силы их оказались примерно равны. Борьба окончилась внезапно. Раб вдруг коротко вскрикнул и замер на полу, раскинув руки, словно не мог пошевелиться. Жрица, растрепанная, в разорванном платье, оседлала его, схватив за горло. — Даже Богиня не властна отменить заклятие обладания, — задыхаясь, проговорила она. — Оно пронизывает кровь и магическую суть, исподволь завладевает самой душой… Лишь хозяин может его разрушить! И тут только Эльгас заметил, что в левое плечо Москита, где под разорванной рубахой алела метка, воткнута острая костяная шпилька в виде изящной крохотной змейки с обсидиановым взглядом. — Теперь ты бессилен, какой бы властью ни наделила тебя Саиди, — торжественно продолжала жрица, любовно расчесывая свои великолепные волосы и снова укладывая одни пряди волнами вокруг головы, другие — спуская на плечи. — Все структуры тела и души, которых коснулось заклятие, уже начали распадаться. Будет интересно взглянуть, что от тебя останется. Как видишь, я не зря говорила, что от рабства освобождает только смерть — если ты не бог, конечно, хотя в том, что ты человек, я время от времени сомневаюсь. Но пока еще можешь связно мыслить… ответь — кому ты хотел услужить секретом моего оружия? — Никому. Всем вам. Я просто хотел, чтобы Эсгранада первая захлебнулась кровью в войне, о которой так мечтает! — О, — насмешливо протянула жрица, закалывая волосы шпильками. — Так это поминальный подарок дворняжке Тар-Шахреми и его не менее дохлым головорезам — твоим первым дружкам, если не ошибаюсь? — Это подарок миру, — заявил вдруг Москит, распахнув безумные глаза, из которых знакомо дохнуло холодной бездной. — Если в этом мире человек может выбирать лишь меж господами и рабами, воинами и шлюхами, пусть мир изменится! Пусть из распахнутых небес сойдут новые боги! Я взываю! И в раскрытых ладонях его священными огненными лотосами богини распустились языки пламени. Прикусив губу, юноша с трудом поднял пригвожденную к полу руку и схватил оцепеневшую от неожиданности женщину. — Умрешь все-таки ты, — сказал он, задыхаясь, приблизив к ней искаженное страданием лицо так, словно хотел поцеловать. — Мне этого не дозволено. Шпилька в плече хрустнула и разлетелась на кусочки, заставив госпожу Тайхану закричать от боли. Алая молния пронзила их обоих, грохот сотряс весь замок, окно разлетелось вдребезги. Ревущее ярое пламя неестественно густого, красного цвета взвилось до потолка и в мгновение ока поглотило смертельных врагов, вжавшихся друг в друга в поисках спасения, комнату вместе со всеми ее секретами и, должно быть, еще пару этажей, если не целое крыло. Эльгас смотрел в пылающую бездну, и ему казалось, что щеки опаляет жаром, как будто он заглянул в печь. Страницы книги обугливались на глазах, кожаный переплет опасно потрескивал. Маг хотел уже захлопнуть несчастный фолиант, как увидел, что алое пламя на картинке мешается с серебряным. Все больше, больше… И вот уже странный белый огонь полностью вытеснил алый, а потом сам собой угас, открывая пепелище, засыпанное камнями и кусками стен. Там не должно было остаться ничего живого, но Эльгас ждал. И наконец из-под обломков высунулась окровавленная рука, с которой на глазах сползали ошметки кожи, уцепилась за бывший кусок потолка… Эльгас, не веря себе, смотрел на все еще живые останки человека, покрытого страшными ожогами, видел запекшуюся искореженную маску вместо прежнего миловидного личика, кое-где вплавившиеся в кожу куски металла… И слышал, как человек хрипло закаркал, будучи не в силах подняться с пола. Эльгас с ужасом понял, что это смех. Впрочем, Москит тут же захлебнулся криком и потерял сознание.