Ишрам многоколонный

Эльгас лежал на мягком ковре, рядом с потеками чего-то темного. Кровь? Нет, это ведь кошка пролила шоколад, который принесла Мушмула… А еще кто-то все-таки разлил проклятое розовое масло, вот почему оно преследовало его во сне! Но почему он отключился? И на сколько, ведь времени на спасение так мало и нельзя хоть минуту потратить впустую! Где девушка? Стоп… Какой бред! Известно где, спит в соседней комнате, улыбается во сне, бережет будущего сына. Маг рывком поднялся. Вернее, попытался. Слабость, такая слабость во всем теле, словно он за одну ночь поставил на ноги целую палату тяжелобольных. Неужели все-таки случилось то, о чем в юности предупреждал его наставник Фиарнес: «Используй медальоны! Никогда не полагайся лишь на собственные силы, чтобы случайно не миновать порог, когда не сможешь контролировать эфирный образ! Он слишком быстро выпивает жизненную силу…» Так-то оно так, да медальоны кончились еще на прошлой неделе. Или нет?.. Да вот же на шее висит тот самый, который совсем недавно подарил ему Лис! А разве Лис не умер почти четыре года назад? Или приснилось? Но если приснилось — что именно? Эльгас посмотрел на свою руку. Обручального кольца нет, пальцы испачканы не чернилами, а какой-то рыжей цветочной пыльцой. Ладонь и запястье тоже выглядели иначе — казались более слабыми, худыми, чем он помнил… Или просто более юными? Значит, эти три года… — Не понимаю, что происходит, — пожаловался он в пустоту. — Где я? Почему я помню совершенно разные вещи? Под пальцами зашуршала бумага, маг глянул — это был тот самый изодранный когтями и испятнанный кляксами рисунок с меткой и луной. Но кто его сделал? Словно бы в ответ, на грудь мягко вспрыгнула волшебная кошка госпожи Тайханы. Эльгас оторопело уставился — он точно помнил, что выставил животное за дверь несколько минут назад! Кошка выглядела из рук вон плохо. Шерсть ее свалялась и местами была заляпана кровью, левое ухо разодрано, в уголках глаз скопился черный гной. Она зло ощерилась, когда маг попытался разжать когти, что пропороли рубашку на груди и впились в кожу. И Эльгас увидел в зубах у кошки фиал с кровью. Вот тут он, наконец, все вспомнил! Темный предал его, заманив в ловушку, жрица предложила сделку, которую он не мог соблюсти, и… и — дальше, кажется, он в эту ловушку попал. Во всяком случае, ни Мушмулы, ни кого-то еще в комнате не было, а он валялся на полу, пустой и выжатый изнутри, как скрученная половая тряпка. И — значит, ничего, ничего не было… Ни ласковой жены, ни дома, ни мирного весеннего садика, ни… Все это было чьей-то жестокой шуткой. Но кто вытащил его из иллюзии? Кошка снова оскалилась, зашипела и выплюнула пузырек ему на грудь. Откуда у нее украденный Темным поводок? Ее послала госпожа Тайхана? Еще одна ловушка?.. Он тут же получил когтистой лапой по щеке. Саднящая боль была реальной, и за это ощущение маг с благодарностью ухватился. И снова увидел бумагу с каракулями, увенчанную отпечатком маленькой круглой лапки. Так это рисовала кошка? Она пыталась выдернуть его разум из плена иллюзорного счастья, пока тело умирало здесь, на пунцовом ковре? — Да кто ты такая? — воскликнул маг. — Кто в этом цветущем борделе желает мне добра и почему? Кошка нервно замахала хвостом, из которого словно бы парочка сорок нащипала клочков шерсти для гнезд, и ткнула лапой в пузырек, а потом — себе в грудь. Эльгас сощурился и, пораженный невероятной догадкой, уставился в глаза своей спасительнице. Он смотрел до тех пор, пока там, на дне зрачка не ворохнулось что-то очень знакомое. — Боги милостивые! — пробормотал Эльгас, осторожно подхватил кошку на руки и посадил на стол. Дрожащими руками откупорил пузырек с кровью. Он не был уверен, что сил на разрыв поводка хватит — его магический образ был совсем слаб — то ли вся сила ушла на освобождение от иллюзии, то ли жрица еще что-то с ним сделала. Но помог медальон Лиса. Образ Азфирэля по-прежнему окутывала завеса плотной тьмы и туманного колдовства, маг попробовал призвать его оттуда, но не сумел. Тогда он просто развязал нити, протянутые между звездными узлами, возвращая Темному свободную волю — в надежде, что со своим новым чудесным обличьем тот справится сам. Так оно и случилось. Через минуту он уже смотрел в растерянные черные глаза, казавшиеся раза в три больше из-за залегших под ними густых теней. Южанин поднял дрожащую руку к глазам и придирчиво осмотрел ее. По запястью ползли уродливые черные ожоги. — М-да… — констатировал он. — Признаю, господин Эльгас, что это была плохая идея. Я переоценил себя и прошу у вас за это прощения. Эльгас, ни слова не говоря, прижал его к себе — нахлынувшее чувство облегчения требовало выхода. — Вы так рады меня видеть или просто привыкли к мягкой шерстке? — тихо осведомился Азфирэль, на секунду замерший у него в объятьях. Эльгас ощутил неровный стук сердца у себя под руками и сильный цветочный запах. Совсем не похожий на издевательски-едкую масляную сладость. Так — ярко и чуточку тревожно благоухают розовые бутоны в душном предгрозовом безмолвии. Или это оттого, что пропал запах табака? Ну конечно, кошки не курят. — Я рад, — сообщил Эльгас, неохотно разжимая руки. — Хотя знаешь, тебе шло быть кошкой. Он хихикнул, припомнив, как чесал теплое бежевое брюшко, пока пушистая красавица, смежив веки, сладко спала у него на подушке, смешно поджав длинные лапы, и едва слышно мурлыкала. Стало быть, зачарованный спутник приглядывал за ним, а его двойник пытался намекнуть на это? — Но я счастлив. Думал, что ты… — Что я вас предал, очевидно? — спокойно спросил Азфирэль. — Вкрался в доверие и заманил в ловушку, совсем как покойного амира, история которого, как я мог видеть, довольно сильно вас зацепила… — Твой двойник постарался, чтобы я так подумал. Прости! Получается, это я тебя предал. Темный безразлично усмехнулся. — Я и не ожидал другого, — сказал он, но Эльгас ему не поверил. — Впрочем, не это важно. Сосредоточьтесь, пожалуйста. Мое время кончается, а нам нужно выпутаться из ловушки. Она очень надежная, поверьте, и почти лишена слабых мест. — Я слушаю. — Дело обстоит так. Мы с вами все еще в иллюзорной западне, пусть и выбрались с самых глубоких слоев. Но сил и у вас и у меня — кот наплакал, а когда иллюзия падет, мы окажемся лицом к лицу с ее мастером. Точнее, мастерицей. И вот тут пощады не будет. Мы ничего не можем ей противопоставить. — Твоя жрица столь сильна? — удивился Эльгас. — Жрица?! — Азфирэль отчего-то неприятно оскалился. — Берите выше, господин Светлый! Вы так и не поняли? Мы в плену у Богини! — Богини?! — Красная Луна! Госпожа, Саиди или Аш-Амира! — южанин ткнул пальцем в рисунок. — К сожалению, я догадался слишком поздно и сразу же был пойман. Браслетики не забыли? Так что осталось лишь наблюдать за вами, ломать голову над целью этой игры, да искать лазейки в правилах. — Подожди… — Эльгас выдохнул и осел на пол. — Когда ты говоришь «Богиня», ты имеешь в виду… — Богиню, как бы это ни было странно! — хмыкнул Азфирэль. — Вы еще не проснулись, Эльгас? Не способны мыслить связно? — Богиню — во плоти?! Но ведь боги… — Все, кроме нее, — состроил гримасу Темный. — Вы не знали, что Красная Луна не покинула наш мир вслед за остальными? А как, думаете, иначе смогли бы существовать жрицы? — Да как и маги! Но поверить в то, что Богиня существует во плоти… — Можете не верить, мне-то какая разница! — вспылил, наконец, Азфирэль. — Только вот мы у нее в кармане, и я, увы, не властен снять с вас печать самой Аш-Амиры! Впрочем, если хотите остаться в сладеньких фантазиях… — Нет, — сказал Эльгас и вздрогнул, вспомнив ребенка, которого никогда не увидит. Которого не будет даже здесь, во сне, потому что Эльгас перестанет питать собой этот сон. Даже теперь ему казалось, что это тоже предательство, потому что… Потому что они все-таки были — и беззащитная женщина, и нерожденный сын со «счастливым» именем, дороже которого не могло быть на земле. Сердце ныло, и маг понял, что эта потеря тоже останется с ним навсегда. — Нет, — повторил он, глядя в глаза спутнику и смутно предчувствуя, что судьба каждый раз будет предлагать ему один и тот же выбор. — Я не хочу иллюзий. Пусть будет Богиня — тебе лучше знать. — Благодарю за снисхождение, — проскрежетал Азфирэль и жадно затянулся сигаретой. — Особенно после того, как мне пришлось вывернуться наизнанку, чтобы пробраться в ваш иллюзорный садик и придумать образ, который вы хотя бы вспомнить сумеете! Попробуйте-ка сами на досуге блевать шерстью и царапать когтями буковки! А все потому что вы от меня отказались и отдали нас обоих во власть Богини! Неужели и впрямь поверили, что я подбивал вас на убийство? Кажется, я определенно дал понять в самом начале, что не намерен позволять рисковать бесценным целительским даром! Спасибо хоть, что велели вас покинуть, но не запретили возвращаться! Обойти одновременно волю богини и вашу мне бы уже точно не удалось. — Что? — спросил Эльгас. — Так это все случилось потому… — Весь этот кукольный спектакль был представлен для вас. Как я понял, вы должны были отказаться от меня. Искренне отказаться — сердцем, разумом и совестью. Сказать три «нет», когда богиня предлагала меня в качестве подарка. Но несмотря на все трагические монологи, прочитанные давно мертвой жрицей, вы колебались, и тогда вам предложили выбор меж бездушным предателем и девушкой, которой велели вас полюбить. Повторяю, я вас не виню, кто вы такой, чтобы тягаться с повелительницей страсти и обмана? Эльгас прикусил губу. — И все же мы потягаемся, — сказал он. — Кто все эти женщины? — Свита Богини, конечно. Ее возлюбленные девы. Но не обольщайтесь — вы не представляете, на что готовы красные жрицы ради крохотного клочка ее любви. Даже если мы справимся с ними, Саиди нас не выпустит. — Что ты предлагаешь? Не лукавь, ты хитрее самой Богини, и всегда знаешь, что делать. Знаешь и теперь. — Чтобы одолеть ее, нужен бог, — пожал плечами Азфирэль. — И он у вас есть. Ну, или почти бог. Божественное дитя, одним словом. — Антонель?! — Не знаю, насколько он силен. Но может получиться, ведь Богиня тоже ничего о нем не ведает. — Но как?.. — Он услышал вас в Шаа-Мирам, может, услышит и здесь. С его помощью я открою портал… ну хоть куда-нибудь, лишь бы сбежать из измерения богини. Если вы, конечно, мне верите. Эльгас посмотрел на него, но ничего не сказал. Только подумал, что когда-нибудь найдет способ… попросить прощения? Нет, это уже ничего не исправит. Может, доверие подойдет? Даже если когда-нибудь оно все-таки приведет его в самую пасть тьмы. — Отсюда не получится, — сказал он, прислушавшись к себе. — Твой иллюзорный кокон скрывает нас, но он же и блокирует. — Хорошо. Я постараюсь защитить вас, пока ищете Антонеля. Эльгас снова посмотрел на него, собирающегося в одиночку воевать с богиней. И хрипло проговорил, коснувшись измятого и порванного манжета, который не скрывал изуродованного запрещенной магией запястья. — Я потом залечу твои ожоги. И вообще… — Не стоит, — отмахнулся Темный, избегая прямого взгляда. — Не думаете же, что виноваты перед таким, как я? Вперед, и не отвлекайтесь ни на богиню, ни на ее слуг. — Стой! — Эльгас схватил его за рукав. — У тебя ведь нет оружия! Возьми! Он снял с пояса и протянул спутнику кинжал из заговоренного серебра, искрящегося синим пламенем рун, позволяющих на краткий миг проломить почти любые магические щиты. Во всяком случае, те, с которыми были знакомы солнечные маги. Эльгас не был уверен, не оплошает ли клинок перед иллюзиями Алой Госпожи — все-таки заговаривали его не на это, но всей душой надеялся. Азфирэль быстро улыбнулся уголком рта, но кинжал взял. Он почти без замаха, лениво как-то даже вонзил клинок в горло самой мерзкой из птиц, пожирающих солнце, что поблескивали слюдяной мозаикой на стене, и Эльгас пригнулся, машинально прикрывая голову, потому что гром и скрежет был такой, словно отломился кусок неба. Так оно, впрочем, в каком-то смысле и было — маг понял, что купол крохотного уютного мирка с домом и садом раскололся. Они стояли на небольшом возвышении посредине пятиугольного просторного зала, похожего на храмовый. И вокруг были толпы народа! Ряды, колонны, шеренги фигур в мешковатых накидках и плащах, со светильниками в руках опоясывали зал по кругу. Вздрогнув, Эльгас присмотрелся и понял, что фигуры недвижимы и, кажется, даже бездыханны. Все это были женщины — молодые, старые, темноволосые, русые, рыжие… То ли статуи, то ли мумии, то ли просто фантомы? Из-под вуалей и покрывал виднелись лишь сомкнутые губы и подбородок. В молитвенно протянутых вперед руках горели огненные лотосы. Эльгас посмотрел под ноги и увидел до боли знакомую золотую ступеньку с выбитым на ней переплетением резных листьев и гроздьев винограда. Они даже не сходили с проклятой лестницы! — А вот сейчас нам лучше сойти, — прошипел Азфирэль и столкнул его с возвышения, так что маг оказался по щиколотку в благоуханных лепестках лотоса, усыпавших пол. — И не глазейте по сторонам, ищите вашего питомца! Эльгас кивнул и зажмурился, пытаясь вновь нащупать вытесненную из сознания гармонию причудливых созвучий таинственного сердцебиения андрогина. Но слышал только мерный шорох накатывающего откуда-то из-за стен мира прибоя — а может, ветра, пересыпающего песок из бархана в бархан? — и гул пламени в храме Богини. Где-то далеко играла скрипка, выводила чистую печальную мелодию. Через некоторое время к ней добавились рокочущие переливы сантуров. Эльгас снова отчаянно воззвал к Антонелю, пытаясь воскресить в памяти нездешне-прихотливое, изменчивое, постоянно колеблющееся сочетание энергии воды и огня, которое он излучал, и снова потерпел неудачу. Потому что внезапно налетевший ветер взметнул алые и розовые лепестки, кинул в лицо, обжег губы мимолетным прикосновением терпко-пьянящего вкуса, и в вихре цветов соткалась высокая фигура. Алое сияние, пробивающееся сквозь розовое лотосовое пламя, ослепляло, заставляя сердце пропускать удары от восторга и упоения. Оно было такое чистое, такое яркое, теплое, нежное… божественное. Эльгас так и взирал на лик Богини под пламенной рассветной вуалью, запрокинув голову и приоткрыв рот. И взирал бы, наверное, еще долго, если бы Азфирэль не толкнул его локтем в бок. Ударившись спиной о золотое возвышение, Светлый опомнился и случайно поднял глаза. Крыши не было — над головой повис черный бархат, усеянный зелеными и золотыми сполохами звезд. А посредине ярко-алой дырой сквозил диск луны. Казалось, через нее, того и гляди, на землю хлынет море крови, окрасит красным реки и океаны, затопит города и селенья… Вот уже дрогнула, набухая, темная капля и сорвалась вниз. Теперь Азфирэль с размаху влепил ему пощечину. Богиня засмеялась. Стены храма словно бы разошлись от этого звонкого, певучего смеха, вот теперь лишь изящные колонны уходят куда-то в небеса, а по ним ползут, с невероятной скоростью оплетая опоры, темно-зеленые плети плюща, лозы дикого винограда, раскрываются треугольные коробочки алых, желтых, фиолетовых и синих, причудливых, доселе невиданных цветов… Вокруг была пустыня. Белые барханы до самого горизонта. Луна рисовала на них длинные алые тени. Но храм окружили волшебные звери, тянули длинные пятнистые шеи, тонконогие птицы распахивали сверкающие, усыпанные алмазами и рубинами крылья, искрящиеся в свете звезд… Эльгас закрыл глаза, чтобы фокусы не отвлекали его. «Антонель, — устало подумал он. — Услышь меня… Ради меня, ради королевы — ты должен помочь!» Но андрогин не отзывался, зато заговорила богиня. — Умно, — ее звучный и чистый голос летел сверху, раскатываясь по всему миру, как клекот ястреба из поднебесья. — Ты применил запрещенный прием, мой упрямый любимец. На сей раз я прощаю, потому что он все равно ничего не вспомнит. Когда изопьешь чашу горечи, которую наполнил сегодня, тогда и поймешь, что запреты существуют, чтобы уберечь смертных. Против обыкновения, Темный молчал. Эльгас с тревогой взглянул на него — если они спасутся, нужно узнать, о каком запрете речь. — Твоя попытка убить господина Эльгаса была средством уберечь меня, Саиди? — сказал, наконец, Азфирэль. — Господин Эльгас проживет ровно столько, сколько ему отмерено, — возразила Богиня. — И в моем мире он был бы так счастлив, как может быть человек. Спроси сам, хотел бы он иного? Ну а ты… Ты играешь, красавчик… идешь по лезвию, затаив дыхание от ужаса и восторга, и веришь, что сумеешь остановиться? Думаешь, я не слышала, как бьется в отчаянной надежде твое сердце? Слаще всего за миг до падения, правда? Я ведь предупреждала тебя, помнишь? — Еще бы, — ухмыльнулся южанин, но голос его дрожал от напряжения. — Но договор все еще не исполнен. Прощай, Саиди. Мы уходим. — Да ты пытаешься обмануть меня?! — Звонкий голос Богини умолк, а когда зазвучал снова, по спине Эльгаса пробежали мурашки — столько в нем теперь было неподдельной величественной печали — как в голосе скрипки. — Почему люди всегда выбирают боль? Ты расплатишься до последнего, как и все, кто приходил ко мне до тебя. Или забыл, мой любимый юный гордец, что вся твоя сила берет начало во мне? Хитрости и обману нет места в храме иллюзий, огненные цветы, пыльца которых воспламеняет твою кровь, не помогут, потому что здесь их родина. Азфирэль развел в стороны пустые ладони. — Пусть так, Саиди, и все же ты не лишаешь меня своих даров, — сказал он, издевательски выделив последнее слово. — Или не можешь? Значит, я прав, и договор не исполнен! «А ведь и в самом деле, — спохватился Эльгас. — Темный ничего не может противопоставить той, которая и научила его этим фокусам. Но, может, я могу? Надо достучаться до клятого рыжего! Пусть хоть режут, не буду отвлекаться!» — Что ж, тогда займись привычным делом. Покажи нашему гостю, как легко и красиво ты убиваешь. Неважно кого и как, лишь бы исполнить свой каприз. Пусть, когда придет его собственный черед, он вспомнит об этом, — сказала Красная Луна, и с ее раскрытых ладоней попадали фигурки, безвольно застывшие в нелепых позах, словно куклы в уличном балагане. Впрочем, на полу фигурки принялись расти, обретая живую плоть и краски. Госпожа Тайхана, веселая жрица Эстрейя, еще какие-то девушки, солдаты в рваных и грязных алых безрукавках и, наконец — сердце сжалось — поддерживающая полный живот рукой Мушмула. Иллюзии? «Быстрее! Надо кончать с этим быстро! — подумал Эльгас, ощущая, как струйки холодного пота стекают по спине, потому что пестрая толпа обступала их со всех сторон, сжимая кольцо, и маг вовсе не хотел гадать, есть ли среди них живые, настоящие женщины. — Антонель! Отзовись! Немедленно!» Он заставил себя не глядеть в искаженные вдохновенным пламенем светлой ярости и мученической любви лица, не видеть, как алое пламя отражается в лезвиях сабель и ножей, не следить, как в руке Азфирэля мгновенно взблескивает магический кинжал и совсем юная девушка, оказавшаяся ближе всех, падает с распоротым горлом. Кровь заливает простое желтое платье и розовые лепестки на полу… Он не мог защитить их. Никого не мог защитить. И не сможет, если продолжит сомневаться. Эльгас сглотнул горькую слюну и скорчился в три погибели, чтобы постамент с золотыми ступенями прикрывал хотя бы спину и голову. И полностью ушел в себя, отключившись от страха и промозглой тоски бессилия. Он придирчиво осмотрел свой внутренний образ, пытаясь понять, какая часть его силы связана со своевольным и непостижимым творением. Но внезапно долетевший Голос перевернул все его сознание. Магу казалось, что этот голос он слышит отовсюду — он падал сверху перекатистым ревом, как струи горного водопада, и растекался пенной волной, обнимая и обволакивая со всех сторон, а затем чарующий шепот отзывался где-то у него в груди, обдавал стыдным щекотным волнением, от которого томительно и тяжело сосало под ложечкой. «Почему же ты отказался от Зарифа, своего любимого и счастливого сына? — голос полнила невероятно глубокая ласковая печаль. — Ты ведь хотел этого больше всего на свете — никогда не страдать от одиночества. Никогда не терять. Обрести существо, которое будешь любить нежно и бескорыстно, того, кто будет бесконечно в тебе нуждаться, перед кем не придется кривить душой? Существо, что будет любить тебя только за то, что ты есть. Бесконечно чистое и светлое душой…» «Ты… ты спрашиваешь об этом меня? — воскликнул Эльгас, пораженный глубиной подлости обладательницы Голоса. — Скажи, Богиня? Мой сын был настоящим, или это иллюзия? Мушмула — живая? Это ты приказала ей стать моей женой?» «Но что есть иллюзия и что — реальность? Тот мир, который ты знаешь — он реален? — мягко отозвалась Аш-Амира. — Чем же отличался от него мой подарок? Ведь ты жил, ты чувствовал боль, любовь, наслаждение, принимал решения, сжимал в объятиях живую женщину… У тебя было все, чего желают люди. Разве ты не этого хотел? Разве не об этом просил судьбу, когда жизнь казалась тебе круговертью дурных непрошенных удач, несправедливых потерь, неприкаянности и пустоты? Разве другая твоя жизнь была счастливей этой?» Эльгас промолчал, сжав зубы. Она была тысячу раз права, создав почти такую судьбу, которую он представлял себе, и в то же время совсем не такую — и именно это делало иллюзию очень правдоподобной. Но он никак не мог нащупать нечто, тонкое как волос, совсем незначительное, ускользающее, неуловимое, о чем она забыла. «Любовь — это дар, о природе которого не нужно спрашивать, иначе горечь сомнений будет преследовать тебя всю жизнь, отравит каждое мгновенье, — продолжала Богиня. –Тебе дано выбирать — какую жизнь назовешь своей, та и будет настоящей… Только пожелай! Но пока ты колеблешься, предатель убивает твою жену. Еще немного — и ваш сын никогда не родится. Сможешь ли простить себя за то, что обрек на гибель сына, поверив лжецу, о мыслях и желаниях которого по-прежнему ничего не знаешь?» «Прощу или не прощу — это мое дело, — скрипнув зубами, огрызнулся Эльгас. — Ответь мне — они живые?!» «Что, если так?» «Тогда я защищу их, — сказал Эльгас. — Даже от тебя, прекрасная и щедрая Богиня Любви, из ревности обрекшая на смерть возлюбленного! Но я думаю, ты лжешь. Помнится, ты лишаешь своих дев возможности иметь дитя? Так как это стало возможным?» Ласковая материнская забота в голосе Аш-Амиры как-то неуловимо потускнела, словно бы светило спряталось за тучку. «Не думай, что, будучи посвященным Солнцу, ты защищен от Луны! Ты добровольно принял мою печать! Вспомни!..» И Эльгас вспомнил. Там, посреди леса, когда погас охранный оберег в склепе мертвых чудовищ, ему вновь снилось, как умирала Хельга. Как и много раз до этого, он видел черное небо, опрокинутое в темно-зеленую морскую пучину. Хельга боролась с водоворотом, легкомысленное голубое платьице облепило круглые плечи, бурые плети водорослей хищно обвивали шею. Из последних сил Хельга тянула бледные руки, снова и снова, захлебываясь, звала не жениха — звала его, Эрика!.. Он протянул ей руку — медленно-медленно, как бывает во сне, когда изо всех сил борешься с собственной неподатливой плотью — и увидел зажатую в ладони рукоять меча, острие которого направлено прямо на захлебывающуюся в волнах женщину. В ужасе попытался разжать пальцы, но ничего не вышло, только по безжалостно сверкнувшему лезвию потекла кровь. Пытался закричать — но даже сип не вырвался из перенапряженного горла. Медлительно-ленивая волна накатила, захлестывая изнемогшую женщину, и Эльгас упал на колени, моля о милости высокие небеса, лукавые силы, насмешника Хведри — все равно кого! Но от воды налетел ледяной ветер, и маг знал, Чье это дыхание. Никто не услышит. Никто не поможет. Кто защитит от смерти? Кто оградит от боли? Кто укроет от одиночества?.. И пришел шепот, бесконечно нежный, ласковый, до глубины души опечаленный его, Эльгаса, страданием… «Что с тобой, мой хороший? Приснился кошмар? Иди ко мне, расскажи, мое золотко, и тогда ничего плохого не случится! Смерть не придет, пока я рядом…» Маг обернулся и увидел Ее. Он узнал ее сразу, хоть никогда раньше и не видел. Сиянием прозрачных морских глаз и нежным румянцем она походила на Хельгу, только старше и ниже ростом, и улыбалась почти как мать Артошки — чуточку печально, но с бесконечной теплотой и заботой, а осанка и манера держать кисти рук на отлете были почти такими же царственными, как у Ее Величества Агравенты. Самая прекрасная в мире женщина. Самая любимая. Самая… Это была мама. Мама! Эльгас потерял дар речи. Он шагнул к ней, разом позабыв про кровь, и про меч, и про пучину смерти, и оказалось, что ничего этого и вправду нет. Есть руки, бережно гладящие по волосам, есть нестерпимо нежный шепот, от которого внутри становится сладко, и мягко, и так спокойно, словно качаешься в ласковых теплых волнах молочной реки, а вверху — медовые небеса… Он не помнил, что говорила ему женщина с руками богини, которые исцеляли любую боль, утихомиривали тревогу и обещали целое море любви. Не помнил, что говорил он сам, кроме: «Да, мама… Как ты хочешь… не уходи…» Он опомнился лишь, когда она убрала руки. Смотрел в темнеющие, наливающиеся розовым, сиреневым, багровым небом глаза и понимал, что это не могут быть глаза его матери. — Это неважно, Эрик, — а шепот был тем же, умиротворяющим, обволакивающим искренней заботой. — Я пришла предупредить. Исполнить твое желание… Одно желание. Чего бы ты хотел больше всего на свете? — Любви, — всхлипнул Эльгас. — Ты знаешь — чтобы ты любила меня! Ты… Кто-нибудь… Не хочу больше терять… Почему все уходят? Почему никто не возвращается ко мне? Почему Она всех забирает? — Ты выбрал правильно. Только любовь сделает счастливым, только те, что никогда не покинут… не предпочтут тебе смерть. Посмотри сюда, Эрик… И перед глазами вспыхнул яркий солнечный сад, такой живой и реальный, что можно было разглядеть, как яблоневые листья трепещут под слабым дуновением ветерка. Располневшая Хельга с морщинками у глаз и две светлокосые девочки собирали малину. Маг спокойно улыбнулся, мельком оглядев свою семью. Поднял взгляд на Лиса, который возбужденно потрясал каким-то пергаментом, высунувшись из окна второго этажа деревянного дома, наличники, перила и ставни которого украшала затейливая руническая резьба. — Давай живее, Эльгас! — кричал друг. — Сейчас придут остальные главы Ложи, а мы еще не закончили проект этот хитровыплетенный! Вместо морских канцон Хельга мурлыкала песенку о красотках, что выбирают шляпки, а молодой офицер комментирует покупку каждой. Девчонки заспорили, кто наденет мамины коралловые бусы на завтрашний праздник… Ослепительная картинка погасла, и маг заморгал, пытаясь сбросить капли с ресниц. Сердце словно бы сжала чья-то холодная рука. — Зачем ты мне это показала? За что ты так жестока?! — Ты этого хочешь? — Да… Нет, это ведь неправда. Хельги… ее… нет больше. — Да… — лицо женщины исполнилось глубокой печали. — Судьбу, в которой Хельга осталась рядом, Смерть уже у тебя украла. Но ведь раны исцеляются, и ты можешь встретить другую. Пусть у нее будет другое лицо и другое имя — какая разница, если женщина создана для тебя? Даруй счастье, и будешь счастлив сам. Люби — и будь любимым. Об этом ты мечтал? — Да, — зачарованно простонал Эльгас, пытаясь удержать перед глазами ускользающую картину о том, как Хельга, живая, яркая, не презирающая его, не грезящая о бескрайней пучине и том треклятом моряке — словно бы созданная заново! — распахивает ему объятья. — Если ты того хочешь, так будет… — проговорила женщина, улыбаясь уже совсем как мама Артошки. — Но я пришла не только пообещать, но и предупредить. Может быть иначе. И Хельга исчезла. На второй картине не было ни веселых голосов, ни ярких красок. Он сам, лохматый, в несвежей рубахе, перепачканной бурыми пятнами, сидел у постели, на которой покоилось чье-то тело, с головой укрытое черным покрывалом. Рядом на столе горел огрызок толстой свечи, и лужа застывшего воска уже подобралась к краю стола. Эльгас смотрел, как свеча медленно прогорает, за окном сгущаются сумерки, а он все сидит, уронив голову на руки, не меняя жалкой сгорбленной позы, как будто совершенно забыл, что у него есть тело. Забыл, что вообще живой, пришло вдруг ему в голову. Свеча погасла, и дом погрузился во тьму, а он так и остался сидеть, не шелохнувшись. Черное отчаяние, в котором уже давно растворились боль и ненависть, да безнадежное одиночество укутывало комнату тяжелым ватным одеялом. — Нет, — на негнущихся ногах Эльгас попятился от женщины — теперь она походила больше на Агравенту, чем на лавочницу, даже платье стало рубиново-красным. — Нет… Нет! Только не это! Кого я снова потеряю? Кого я еще могу потерять?! — Если выберешь неверно, Смерть снова одержит верх, и очередная потеря разобьет тебе сердце. Так, что никто уже не сумеет исцелить его. — Но каков выбор? Где это перепутье, Хведри задери, где оно?! Что я должен выбрать, чтобы получить любовь, а не смерть?! Можешь ты сказать мне? Женщина заглянула ему в глаза, а потом мягко улыбнулась. — Я скажу при следующей встрече, — пообещала она. — Даже лучше — я укажу его тебе. Хочешь? — Да. Да, Хведри задери! Конечно! Но когда она состоится? Где мне найти тебя? — Скоро, мой хороший. Иди своей дорогой и придешь ко мне. Мой знак приведет тебя. Ты согласен принять от меня это обещание? — Да, — внутренне обмирая, прошептал Эльгас. — Мне нужно знать. Я хочу знать. Я найду тебя. Серебристый смех божественными колокольчиками раскатился в тишине, женщина подняла изящную руку, унизанную золотом и камнями цвета вина и крови, и маг завороженно протянул ладонь ей навстречу… «Вот как это было… — подумал Эльгас. — И ты заставила меня забыть… Сколько же в тебе лжи и коварства, Богиня Любви!» «Разве я солгала хоть единым словом? Ты получил свое счастье. Другое имя, другое лицо, но разве Мушмула не любила тебя преданно и верно? Разве не этого ты хотел? Ты просил указать верный путь — и я это сделала! Напомнить, что получишь, свернув с этой дороги?» Эльгас скрипнул зубами. Свеча, стол, черное покрывало, отчаяние… Ну конечно! «Никто больше не заберет у меня никого! Ни ты, ни Великая, мать ее, Шаа-Тари! Но все, что будет моим, будет настоящим, будет по доброй воле — либо ничего не будет! Этого я хочу!» «Но выбора больше нет. Мой знак пылает в твоей крови, ибо ты заключил договор, получил Мушмулу и принял священный напиток в честь совершенной сделки!» «Напиток? — удивился Эльгас. — Это какой же?» Тут он вспомнил серебряный поднос с крохотными чашечками, кляксы разлитого шоколада, кошку, облизывающую лапку… А потом — фамильяра Тилло, ожившего, наконец, хотя бы в иллюзии, но — не стараниями богини. Стараниями Азфирэля, пытавшегося напомнить спутнику о забытом — том самом, ярком, легком, неуловимом, совсем незначительном… словно дыхание, без которого человеческое тело остается на вид целым и невредимым, но совершенно мертвым. Он был мертв, как камень, он ни секунды не был счастлив, и как только не замечал этого? «Я не пил твой напиток, — вздохнув, признался он. — Азфирэль принял сделку за меня и получил доступ в мой сон, а ты не заметила, потому что эфирный образ связанного подчинением совпадает с образом хозяина. Ты обманула меня, Саиди, и я отвергаю такую сделку. Знаешь, почему? Я не был счастлив. Ты ведь ничего не знаешь обо мне. В твоем иллюзорном счастье не было самого главного. Или ты просто не можешь понять, что такое — собственное творение?» Он сказал — и тут же пришло, надвинулось черное небо, полное звезд и тревожного шепота, проросло сквозь картонные стены разваливающихся на глазах декораций реальности, боль от пронзающих ладонь сухих горячих лучей снова раздирала тело и душу, заставляя все мироздание корчиться в родовых муках. Но теперь маг видел больше — он видел, как занавес неба разъезжается бархатной тряпкой, а в прореху сквозит нечто, чему не находилось имени ни на одном из человеческих языков, чего он не мог разглядеть, понять, осознать, объяснить… И услышал, как толкнулось в ладонь чье-то сердце — тик… Связь с андрогином не имела никакого отношения к магии, все дело было в крови создателя, что проникла в сердцевину неземной сущности, напитав ее, оживив, сделав — хотя бы самую каплю — человеческой. Бешеный и сложный ритм его собственного энергетического потока, кипящего в серебряных жилах, пронизывающего образ, сотканный солнечной силой. До сих пор он полагал этот ритм единственным в своем роде и неповторимым, но теперь… У него уже был сын. Или дочь. Что бы там ни пыталась изобразить богиня, Эльгас уже знал, что такое — чувствовать ток своей крови в жилах иного существа, слышать, как впервые забилось чужое сердце — почти так, как твое, и все же — иначе. «Почему вам нужна сила? — спросил Антонель так спокойно и тихо, словно стоял рядом. Протяни руку — и дотронешься до его плеча. «Потому что иначе нам не одолеть настоящее божество, — отчаянно подумал Эльгас. — И мы застрянем здесь навсегда!» «Но ведь вы уже… — чуть удивленно начал андрогин, и вдруг прервался, сбился. А потом его голос — или полыхание созвучий энергетических импульсов, что здесь заменяло человеческую речь, почему-то странно исказилось. Антонель замолчал и молчал долго. «Скорее!» — почти безнадежно поторопил его маг. «Хорошо, — отозвался, наконец, рыжий. — Пусть шер-хаин ненадолго отвлечется от своего занятия. Позовите его сюда, и еще, господин Эльгас… Идите за желанием Богини». «Что?..» «Просто передайте шер-хаину. Пусть идет за желанием Богини. И до свидания — там я уже не найду вас. В исправленном Ею мире мое существование невозможно». Эльгас вынырнул обратно на поверхность, торопливо, не по правилам, слишком резко вонзаясь в материальное тело, так что рвались тонкие энергетические нити, обжигая саднящей болью. Он слишком боялся увидеть то, что случилось за время его отлучки. Мушмула была жива. Собственно, только она и стояла теперь перед Азфирэлем, перепачканным в крови — своей или чужой, он не знал. На полу скорчились убитые — они не растворялись, не рассыпались в прах, а продолжали лежать в неловких изломанных позах. Только одна девчушка с пушистыми волосами цвета меда, умирая, свернулась в клубок, словно котенок, и будто спала. Еще несколько фигур отступили за возвышение и ожидали чего-то. А может, надеялись подкрасться со спины. Эльгас окликнул южанина и неловко протянул ему руку, отворачиваясь, чтобы не глядеть в некогда любимые флаоресовые глаза юной женщины. — Справились? — Темный, тяжело дыша, отскочил назад, выставив кинжал перед собой. С руки капала кровь, обрывки манжета полностью в ней пропитались. Но Мушмула тоже сделала несколько мелких шажков вперед. Она придерживала руками живот, и у нее не было никакого оружия. — Да. Мы должны идти за желанием Богини, — механически кивнул Эльгас, будучи не в силах оторвать взгляда от маленьких ног в расшитых мелким речным жемчугом домашних туфельках. Он не хотел ничего вспоминать, но не мог изгнать видение, как туфелька со стоптанным задником слетает с весело раскачивающейся крепкой загорелой ноги, пока жена лежит на животе поперек кровати, болтая ногами в воздухе, и учится читать по складам на фолька. Темный, видно, что-то уловил, потому что загородил женщину собой и крепко сжал руки Эльгаса, тщетно пытаясь перехватить его взгляд. — Не будьте идиотом, Светлый! Это обман! — хрипло усмехнулся он. — Она не смогла бы зачать от вас, даже если бы Богиня влила в нее всю свою мощь! Да и все они — лишь эфирные образы в иллюзорной плоти. Убитые магическим кинжалом, они больше не смогут быть жрицами, но останутся живы… хотя для большинства из них такая жизнь хуже смерти. Зато вас они убьют взаправду, если дотянутся. — Не убивай ее, — попросил маг. — Она не будет. — Тогда прекратите страдать и поторопитесь, — сквозь зубы процедил Азфирэль. — Хорошо… Ты… — Эльгас смотрел только на женщину. — Скажи, зачем ты была со мной? Ты меня любила? — А ты? — спросила Мушмула, подняв широко раскрытые глаза, исполненные спокойной, чуть презрительной гордости. — Разве ты любил меня? — Я… — Эльгас хотел возразить, но запнулся. Он любил свою жену. Так же, как любил свой дом, сад, яблони в цвету, удобное кресло на веранде, соседей, с которыми при встрече обменивался последними новостями… Он любил мир, в котором ему было спокойно и уютно, и Мушмула создавала для него этот мир — объятиями, смехом, распевным мурлыканьем на кухне, ужинами в уютной столовой, сонным дыханием в постели. Как ее было не любить? И все-таки теперь, когда она смотрела ему в глаза так уверенно, чуточку снисходительно, усмехаясь жестко и устало — почти так же, как Азфирэль! — Эльгас понял вдруг, что никогда ее не знал. Разве они были на самом деле вместе? — Вот видишь, — ответила женщина. Она подняла руки, и фигуру ее окутало алое сияние, а когда оно исчезло, маг снова увидел прежнюю Мушмулу — такую, как впервые встретил. — Обидно быть всего лишь средством, Эльгас. Просто имуществом, пусть дорогим и ценным. Все одинаковы. Все мужчины. Все люди. — Но ведь ты никогда не говорила мне! Я думал… Я хотел, чтобы ты была счастлива… — Ошибаешься, — усмехнулась девушка. — Это я была нужна, чтобы ты получил дареное счастье, свою настоящую любовь. Саиди попросила меня, но теперь моя роль окончена. Пусть уже этот трусливый перебежчик убьет меня, я хочу уснуть в Ее ладонях… — Нет, — возразил Эльгас. — Хватит убивать! Скажи мне, что? О чем просила Богиня? — Чего еще ты не понял? Саиди даровала тебе счастье. Такое, как ты просил, — глаза женщины сузились, и теперь в них льдисто отблескивала ярость. — Допустим, не все бывает так сладко — я бы «умерла» в родах и освободилась, но ты получил бы своего ненаглядного Зарифа и смог любить его до последнего вздоха, никогда не узнав правды… Разве это не счастье? И за это я тебя ненавижу! Почему тебе? Почему Она так милостива к тебе?! Эльгас в ужасе взирал на бывшую жену, и очнулся, лишь услышав звон металла. Кинжал выпал из разжавшейся руки Темного, в глазах метались испуг и растерянность, голова запрокинулась, словно от удара. Эльгасу показалось, что южанин получил клинок в спину и сейчас осядет ему на руки. Ну нет, этого еще не хватало! Он дернул спутника к себе, одновременно вновь воспаряя туда, где ждал его Антонель. И только, когда уже оказался в солнечном образе, ощутил некую неправильность. Слишком быстро утекает сила, слишком сильно вибрируют и, кажется, начинают рваться нити энергии, связывающие дух с телом… Он посмотрел — и увидел, как его ласковая жена вынимает длинный кинжал из спины высокого светловолосого мужчины, неловко заваливающегося на колени. С лезвия шлепались на пол тяжелые капли. Так… Это получается, из его спины? Лицо ее было — мука и ярость, сухие флаоресовые глаза отблескивали мертвыми самоцветами, рот исказился в крике. Наверное, взывала к возлюбленной госпоже. Слышит ли Богиня, Эльгас не знал. — Скорее, — шепнул Антонель. — Возвращайтесь в тело, иначе расстанетесь с ним и все-таки умрете! Я помогу, но… Эльгас чувствовал, как у него в ладонях сплетается теплый, колеблющийся в ритме дыхания клубок силы — не светлой и не темной, незнакомой и все-таки не чуждой. «Элементаль, — подумал он. — Изначальное пламя мира — вода и огонь, суть материи…» Он увидел, как жадно Азфирэль потянулся к мелко потрескивающему, искристому, манящему горным озером в жаркий день, средоточию силы божественного дитяти, и успел еще подумать, что Темный совсем истощен. Его образ был тусклым и бледным, черно-серым, из-за чего слишком яркая сердцевина души походила на щербатый осколок белой кости, застрявший в ветках горелого дерева. «Сможет ли он совладать с элементалем?..» — мысли стирались из усталого сознания, пока Эльгас падал обратно в неузнаваемое, тяжелое, словно окаменевшее тело. Первое и последнее, что он увидел, когда обычное зрение включилось, чтобы тут же снова погаснуть — алую блестящую бусину в косичке, что раскачивалась над ним — туда-сюда, туда-сюда… Тик… Когда Эльгас открыл глаза, то уперся в угол подушки. На этот раз не шелковой, не розовой и не алой. Самый обычный сероватый застиранный лен. И на том спасибо, что чистый. Кажется. Он попытался пошевелиться, но не сумел. — Лежите и лечите себя сами, — услышал он знакомый хрипловато-прохладный голос. — Я был бы рад услужить, но увы… — Господин… Азфирэль, — прохрипел Эльгас, выжимая из горла бледные тени слов. Воздуха отчего-то не хватало, и правой половины тела он не чувствовал. — Рад… слышать, если это именно ты… — Помолчите. У вас было задето легкое, но особой опасности уже нет. Питомец вам немного помог, заморозив рану, так что кровь не успела наполнить легкие. Местные лекари уже все сделали, и теперь нужно лишь завершить лечение. Полагаю, ваша солнечная плоть исправляет повреждения быстро. Занимайтесь этим. Вы не задыхаетесь и не чувствуете боли, потому что все еще под заморозкой. Но ее придется снять — она сковывает жизненную силу. — Твою мать… Спина… — вздохнул Эльгас. — Подойди ближе, пожалуйста. Он с усилием повернул голову и заглянул в бледное лицо, перепачканное засохшей кровью, с непривычным чувством успокоения встретил взгляд усталых темных глаз, в глубине которых мелькали смутные огоньки. Он ждал. И время сдвинулось — сейчас оно было очень-очень медленным. Тик… — Ты, — вздохнул Эльгас. Хотел еще сказать, но не осилил и решил оставить на потом. — Снимай. Я постараюсь… скорее… Он очень нескоро сумел окончательно утопить боль в потоке ласкового сияния, чтобы она перестала мешать. Чтобы излечить такую рану на другом человеке, ему потребовалось бы несколько часов и ночь глубокого, спокойного сна. На себя же он потратил целую вечность сосредоточения, заключения в эфирный кокон живого и теплого, пронизанного золотыми лучами океана, замедления всех жизненных процессов, кроме заживления поврежденных органов. В нем же он постарался растворить и память об иллюзорной жизни с женщиной, которая его не любила, боль от потери придуманного ребенка. Ничего не было, и не было, о чем жалеть. Просто еще один призрак, который тоже будет требовать сожалений. Он просто снова пытался придумать себе счастье, не задавая вопросов, не слыша ответов, и почти с этим справился. Это «почти» на сей раз его и спасло. Две женщины, которых он любил, и что-то в них обеих было до боли схожим. Да, Богиня постаралась, выбрав из своих служанок ту, что походила на Хельгу даже внешне. Но только ли во внешности дело? Лица кружились перед ним в золотом сиянии — постаревшая, погрузневшая Хельга в кустах садовой малины, такая, как предстала перед ним в видении. Усталое отчужденное лицо Мушмулы, небрежно поддерживающей живот, там, в храме. Он ведь помнил их совсем другими. Он не принес им счастья, не исполнил мечты, и его любви оказалось слишком мало, чтобы сберечь юность и свет в глазах? Свет, который так любил в них обеих… Но откуда лился этот свет? Что его зажигало? Мушмула служила живому божеству. Хельга грезила о морских просторах. Что для той или другой была тихая жизнь с ничем не примечательным мужем, возня на кухне, утирание детских носов, знаменитые моченые грибы тети Равалы, пресловутые домик и садик? Каждый день одно и то же, одна дорога из тысячи возможных, пусть широкая и утоптанная, но все-таки только одна, да еще и не тобой выбранная? Или свет в глазах гаснет, когда добровольно соглашаешься предать самого себя? И Эльгас из-за слепой потребности, жажды обладания, которую он называл любовью, волей-неволей помог им обеим в этом? «Да, если б это было правдой, — ответил он сам себе. — Но так не случилось. Хельга растворилась в морской стихии. Мушмула осталась принимать гнев и любовь своей Богини. А мне-то что делать? Я хотел жить ради маленького Зарифа, но его нет. Кто еще у меня остался?» «У тебя нет сына Эль-Зарифа, но есть сын Антонель, — возразил голос в его памяти, похожий на голос Агравенты. — Я хочу защитить Антонеля. Кем бы он ни был по рождению, сейчас он прежде всего сирота, не знающий людей. Ему нужны любовь и забота. Он станет названым братом моей дочери…» Есть еще две женщины, ожидающие помощи. Принцесса, которой грозит беда и ее скорбная царственная мать. Королева поможет его сыну, убережет от Ложи и Орденов, и хотя бы за это Эльгас должен спасти ее дочь. А для этого нужно исцелиться и призвать Азфирэля к ответу. Пока его поступки не укладывались ни в какую логику, и Эльгас не имел ни малейшего понятия, стоит ли верить хоть каким-то его словам, но выбора не было. Маг не знал, сколько прошло времени, он вообще не отвлекался ни на что, кроме медленного сонного кружения в водовороте золотых пылинок, кроме одного желания, одного приказа — полностью восстановить разорванную материю своего тела. Когда же это произошло, он раскинул руки и с усилием вытолкнул себя из уютной купели.