Ишрам многоколонный

– Пообедали, называется, – фыркнул Эльгас, когда тряская рысца наемной двуколки доставила их на самую окраину западного квартала алхимиков. – Какого демона ты не помахал своими фирманами или чужими печатями, не возвел очи к небесам и не остановил драку? – Не хотел лишать вас доли свершений, – огрызнулся южанин. – Это желание непременно помахать кулаками уже начинает меня забавлять. Или утомлять, не знаю. И то и другое сразу. – Магистр не заслужил этого. Мы должны были вмешаться! – Заслужил, и вы прекрасно это знаете. Хотя бы тем, что проиграл и позволил себе смириться, – скучающе возразил Темный. – Впрочем, меня его судьба не волнует. – Ну разумеется. Как будто господина совершенство волнует хоть что-то, кроме собственных капризов, – махнул рукой Эльгас. Азфирэль с трудом, как показалось магу, смолчал и свернул в переулок, ведущий к реке. Закатно-золотая ширь великой Мерельвены, в которую медленно опускалось солнце, уже сверкала из-за двускатных крыш и высоких заборов, дразнила сырой прохладой после жаркого дня.  Эльгас тоже умолк и, предоставив спутнику выбирать дорогу, принялся размышлять над происшествием в Салоне. Ввязываться в драку было опрометчиво, но ведь ничего непоправимого не случилось? Зато он успел помочь Альбериху и даже – хоть и совсем немного – горсточке истинных северян, не согласных пресмыкаться перед захватчиками. «Рада свой! Пойдем с нами!» Значит, его неожиданный союзник тоже связан с мятежниками? Но откуда, тьма побери, он его знает? Маг был уверен, что видит юнца впервые. Впрочем, это ведь другая версия мира, мало ли… Эльгасу почему-то хотелось снова увидеться с храбрым парнишкой – наверное, он был надежным товарищем для той версии его самого, что сгинула где-то в этом мире… Интересно как, кстати? Впрочем, судя по энтузиазму мальчика, вряд ли его копия здесь оказалась предателем и трусом. Это обнадеживало. Нужно будет непременно найти его. И удастся ли вернуть разум несчастному Магистру? Ах, как хотелось бы знать, что означали его последние слова, когда он, судя по всему, принял Эльгаса за Главу Ложи. «Мы не поверили безумной Агравенте…» Так значит, вежливый обмен укусами меж королевой, Ложей и Орденом имел гораздо более глубокие и извилистые корни, чем легкомысленно полагал Эльгас? Чего же хотела Ее Величество и чего так боялись алхимики и маги? Кстати, он никогда бы не подумал, что Альберих и Солья старые друзья… Эльгас усмехнулся своей наивности. Да, темны и непроглядны колодцы чужих жизней, и глубока мутная вода в державных омутах. Сердце нетерпеливо ныло, колотилось в груди, будто он в чем-то ошибся, и Эльгас понял – ему хотелось остаться. Ему хотелось горячей, плотной и яркой жизни, действовать самому, а не таскаться хвостом за южанином. Самому позаботиться о больном, познакомиться с недавним боевым соратником, посмотреть в глаза этим ребятам. «…Пойдем с нами!»  Может, он действительно нужен им? Может быть, способен помочь? Когда еще в жизни ему подворачивался случай попробовать себя в чем-то действительно значительном и важном? Вместо этого он послушно следовал за Темным по пустеющим улочкам Приречья. Боевой кураж постепенно выветривался, наваливалась усталость, ссадины и синяки напоминали о себе с каждым шагом. Эльгас припомнил, сколько часов не спал, и его замутило. Вокруг меж тем становилось все грязнее и непригляднее. Прохожие совсем перестали попадаться навстречу, зато крысы возились прямо под ногами, посвистывали, роясь в отбросах, сражаясь за пищу с бесформенными, некогда, вероятно, человеческими фигурами, обряженными в поистине феерические одеяния. На одной Эльгас, к примеру, заметил обрывок цветного половичка из библиотеки Ложи. Всю дорогу маг не выпускал эфес шпаги, но никто из бродяг не обращал внимания на богато одетых кавалеров – наверное, Азфирэлю было лень отвлекаться на столь низменные материи, и он потрудился навести иллюзию. Наконец, миновав последние полуразвалившиеся дома, беглецы вышли на пустырь, заваленный мусором и поросший высоким бурьяном. Через него вела узенькая тропинка – по косогору вниз, к реке. – Я действительно в сказке, – фыркнул Эльгас, смерив взглядом высоту горбатого склона и морщась от миазмов застоявшегося гнилья и чего-то еще на редкость противного, поднимающихся от берега. – Прямо из Королевского Салона, разодевшись, как принц, да откушав рябчиков в меду – и сразу в самую вонючую выгребную яму столицы… – Простите, что лишил возможности ночевать в уютной симпатичной могилке, – ровным голосом отозвался Темный. – И сегодня, и завтра, и всегда. Обещаю – как только вы перестанете быть мне нужны, я тотчас предоставлю вам возможность выбирать ночлег по вкусу.  Эльгас вздохнул. Интересно, может ли господин совершенство, как простые смертные, признать, что устал или даже обиделся? – Прости, я пытался шутить. Видимо, неудачно. – Я тоже, – бросил Азфирэль. – Кажется, мы оба лишены таланта к остроумию. И он легко сбежал вниз по крутому склону. Тропинка продолжала виться вдоль берега Мерельвены, и, следуя ее изгибам, они добрались до широкой каменистой косы, над которой на невысоком, заросшем травой холме, в тени совсем уж причудливо изломанного склона горы справа, прятался большой каменный дом. Эльгас подивился смелости – или глупости его владельца. Казалось, что в один прекрасный день угрожающе нависший над домом, подточенный весенними ручьями и временем, склон обрушится точнехонько на крышу. Двери дома были забиты толстыми железными брусьями, слепые окна зияли провалами во тьму. Сначала Эльгас думал, что стекла выбиты, но подойдя ближе, понял, что это не так. Их затягивал непонятный материал, напоминающий черную промасленную бумагу. Полуоторванный железный ставень поскрипывал на ветру.  Азфирэль медленно обошел вокруг дома, разглядывая царящее вокруг запустение. – Это и есть наше пристанище? – сонно поинтересовался Эльгас. – Хотя мне уже все равно, даже если весь этот холм ночью сползет в реку и погребет нас под собой. – Жаль… – отстраненно отозвался Темный, который говорил сам с собой – или непонятно с кем. – Ты так и не вернулась. Не захотела – или не смогла? Он постоял немного, заложив руки за спину. Потом будто спохватился, зажег сигарету и задумался, покачивая головой, будто считал что-то или вспоминал стишок. Резко кивнул самому себе и снова нырнул в темную тень за домом. Эльгас с возрастающим недоумением следил за тем, как Азфирэль принес кучку тонких хворостинок и сложил их пирамидкой, отмерив ровно три ладони по диагонали от левого угла дома. – Не подскажете, какому числу соответствует среда по фолькийским алхимическим канонам? – отрывисто спросил он, не поднимая головы. – Тройке, конечно. – Ага… А… хм… в каком году был убит этот ваш король… муж госпожи Соколицы? – Одиннадцать лет назад… – задумался Эльгас. – Итого, 3749. – Что ж… Все просто! Серебро, Луна и, конечно, я сам. Осталось подождать всего ничего. Он присел на остов разбитой лодки, наполовину вросший в землю, и снова закурил. – Что за ритуал? – спросил его маг, устраиваясь рядом и с наслаждением вытягивая усталые ноги. – Чей это дом?  – Одной удивительной женщины и невероятно талантливого алхимика, – задумчиво и чуточку грустно протянул Азфирэль. – Она была вынуждена покинуть его одиннадцать лет назад и запечатать. Она поклялась, что Орден, изгнавший ее, не получит ни крупинки из коллекции книг ее отца, редких материалов или драгоценных изобретений. Одиннадцать лет назад эта женщина обосновалась на окраине Хурами – города, выстроенного в форме полумесяца, столицы Кхмелитского княжества, и мастерство ее с тех пор только возросло. Я надеялся, что она вернулась в Корону, раз уж обстоятельства переменились, но…  Темный вздохнул. – Возможно, ее порадовала бы судьба, настигшая Магистра Альбериха. Но так или иначе, дом в целости и сохранности, как и лаборатория. Я предполагаю ею воспользоваться, пока вы отсыпаетесь. – А зачем тебе вдруг понадобилась алхимия? Чего ты хочешь? – Так… Хочу кое-что вспомнить. Ее зовут Лайза Сарканан… – улыбка на застывшем лице южанина была исполнена нежного сожаления и печали, которых маг у него никогда не видал. Кем бы ни приходилась эта умная, волевая и, наверное, поразительно красивая женщина Темному, ее он любил. – Я уверен, что не ошибся, – продолжал Азфирэль. – Печать должны снять три простеньких элемента, соединенные огнем – в тех условиях она вряд ли могла воспользоваться чем-то более сложным. Вопрос лишь в числе, коему соответствуют элементы – и это, конечно, день, когда Лайза покинула Корону, навсегда поклявшись запомнить его, чтобы вернуться и отомстить своим мучителям. Пятый день месяца Девы 3749 года, среда. В сумме выходит двенадцать – Серебро и Луна… – Почему ты уверен? – хмуро осведомился Эльгас. – А может, там зашифровано количество коров ее покойного батюшки? Или вообще что-нибудь случайное? – Так уж она мыслила, – пожал плечами спутник. – Случайностям не было места в ее мире. И коровам, кстати говоря, тоже. Она исчисляла символами и не понимала, что не так. Мне стоило времени привыкнуть, когда она кричала из соседней комнаты: «Да нет же, это сера! Выдержи солнечную ртуть! Ооо, никогда не поверю, что ты такой тупица!» А это значило, что мне нужно восемь раз связать все элементы и возгонять девятнадцать минут и ни секундой больше… Он рассмеялся, коротко и нежно. – А как же третий компонент? – Это, конечно, должна быть личная печать мастера. Кровь используют маги, у алхимиков иные предпочтения. Вероятно, это должна быть частица ее творения, и потому я надеюсь, что кровь моего тела подойдет.  Азфирэль поднял взгляд на дрожащий лунный серп, проступающий из синевы, когда краски заката над рекой, наконец, достаточно поблекли. – Полагаю, на фазу луны и угол освещения поправки быть не должно – ведь она не знала, когда вернется. Надеюсь, этого хватит. Он запалил пирамидку из хвороста, снял с пальца одно из колец и бросил в огонь, потом полоснул кинжалом по запястью. Кровь зашипела, и струйка дыма потянулась к затянутому непроглядной чернотой окну. Темный сунул руку в огонь, что-то из него зачерпнул, и прижал пятерню к стеклу. Сначала ничего не происходило, а потом вязкая темная краска медленно и неохотно стала оплывать, потекла по деревянной раме, ноздреватому камню кладки, пока, наконец, бесследно не ушла в землю. – Ну вот! Я правильно разгадал этот простенький ребус! – довольно заметил Азфирэль и двинулся дальше, стирая остальные печати с окон и двери. – Правда, у меня нет ни малейшего желания мучиться с засовами, так что воспользуемся черным ходом. Посветите мне! Они пробрались на задний дворик, где все так заросло крапивой и бурьяном, что и непонятно было, как он выглядел раньше. Темный взломал замок, и они вошли в дом, пустовавший одиннадцать лет.  Первое, что пришлось сделать – распахнуть все окна, чтобы свежий ветер и речная прохлада развеяли затхлость и тяжелый едкий дух алхимических компонентов, навеки въевшийся в стены этого дома. Жилыми были всего две комнатки – спальня и кухня. Большую часть занимали рабочие помещения – лаборатория, библиотека и Хведри знает, что еще – эти двери были заперты. – Полагаю, хозяйка не обидится, если вы проведете ночь в ее постели, – Азфирэль зажег синюю алхимическую лампу на столе и картинным жестом обвел спальню. – Не знаю, как сделать ваш ночлег удобнее, понятия не имею, какие вещи здесь остались. Посмотрите сами, если захотите! – Благодарю, – отказался Эльгас. – Не хотелось бы напрягать ни тебя, ни даму более необходимого, копаясь в ее вещах. Да и постель, кажется, цела…  Он оглядел аскетическое ложе у стены. Тюфяк, подушка, теплое стеганое одеяло... Ничего лишнего, как и во всей комнате – никаких милых безделушек, ковров, шпалер или вышивок, портретов, ароматических масел или чего бы то ни было еще девического. Даже зеркала или туалетного столика не было. Старинный комод в углу, пара ларей у противоположной стены, камин, темные шторы из плотного бархата, которые Эльгас раздвинул, открывая окно. Да, молодая особа, очевидно, была женщиной чрезвычайно твердого нрава. Впрочем, за аскетизм Эльгас был ей, скорее, благодарен – ведь от одних только штор поднялось такое облако пыли, что они оба закашлялись. По той же причине пришлось отказаться и от одеяла. Азфирэль ушел, забрав с собой синий шар лампы в простой медной подставке, и укладываясь, маг слышал, как он возится с замками, ведущими в основную часть дома. Почему-то засосало под ложечкой – неужели от разочарования? Эльгас разозлился на самого себя, поборол неуместное желание двинуться следом и закрыл глаза, собираясь уснуть. Но тут же ясно увидел, как южанин бродит по пыльной мастерской, с задумчивой улыбкой перебирает склянки и реторты, медленно проводит пальцами по страницам книг, которые читала его утраченная возлюбленная, поднимает выпавшую закладку, возвращая ее на место. Бережно собирает распавшиеся листки, исписанные быстрым треугольным почерком, вглядывается в один из рецептов, машинально стараясь разгадать стройные шарады символов и оригинальных обозначений… Стоп! Откуда Эльгасу знать, какой почерк у Лайзы Сарканан? Последний листок недописан, на нем одни сплошные формулы, и две последние зачеркнуты так яростно, что даже перо сломалось. Вот это сломанное перо, чернила на котором высохли одиннадцать лет назад, скрипнуло под подошвой запыленного остроносого ботинка. Что за наваждение? Взбесившееся воображение, или снова магия? Азфирэль опустил листки на край огромного стола в центре комнаты и взобрался на подоконник. Распахнул окно настежь, скорчился в узкой нише, подтянув колени к подбородку и закурил. Потом уронил голову на подставленный локоть.  Вот теперь было видно, как он устал, а еще – чем-то очень опечален. Наверное, слишком надеялся на встречу, напомнил себе маг, а потому – он не должен мешать. Южанин искал бывшую возлюбленную, и ему сейчас не до спутника. Обида тугим шершавым мячиком укатилась обратно, в темные подвалы сознания, откуда и выбралась, а на ее место пришли жалость и тупое, болезненное ощущение утраты. Но усталый мозг Эльгаса не выдержал еще и этих чувств, поэтому видение мастерской и тоскующего южанина потонуло в облаке других слишком живых и ярких картинок. … – Гай! Очнись сейчас же, тьма тебя забери! – звук пощечин, плеск воды. – Открывай свои бесстыжие глаза, которые ты вечно пялишь куда не надо, ну! Невысокая фигуристая молодая женщина в зеленом платье и холщовом фартуке, перепачканном кровью, досадливо отбросила рыжую косу за спину и выпрямилась над столом, уперев руки в боки. – Еще не хватало, чтоб этот полоумный подох у меня на руках, – пробормотала она и закусила губу. Лицо ее нельзя было назвать красивым – тяжелые скулы и неожиданно неприятный, острый подбородок мало сочетались между собой. К тому же тела ее, кажется, никогда не касались притирания – оспинки, веснушки и шрамы от ожогов напрочь испортили молочную кожу, которая от рождения достается рыжеволосым. Губы – тонкие, невнятной формы, сейчас были поджаты от гнева, так что совсем превратились в одну бледную линию. Только большие серые глаза глядели холодно, ясно и очень внимательно. Женщина схватила одну из склянок с соседнего столика, щелчком выбив из нее пробку, и  поднесла к лицу безжизненного тела, примотанного бинтами к столу, залитому кровью, зловещими пурпурно-черными потеками зелий и еще какой-то гадостью, стекающей по желобкам в железные тазы на полу. Из склянки с хлопком вырвалось облачко лилового дыма. Рыжая торопливо зажала нос свободной ладонью. Потом снова со злостью влепила своему пациенту пощечину. Безрезультатно. – Дыши же, безвольный червяк, так тебя и разэдак, через три колена к такой-то матери, – бормотала она, ругаясь как портовый грузчик. Выпрямилась, сжала виски ладонями, прерывисто вздохнула и изрекла в потолок длинное витиеватое ругательство. Решительно кивнула, словно получив с небес некое благословение. – Твое дело, магический выродок, – обратилась она к телу на столе, деловито убирая волосы под повязку и выхватывая нужные бутылочки из теснящихся на столике склянок с зельями. – Сдохнешь из-за смазливой мордахи – значит, так тому и быть. Вооружившись невероятно тонким лезвием, которым, вероятно, можно было разделить вдоль на две равные половинки крыло бабочки, женщина-алхимик вскрыла присохшие к телу бинты, обнажив обезображенную ранами, белесыми язвами, черными и лиловыми пятнами, почти обескровленную серую плоть. Недрогнувшей рукой она сделала два глубоких косых разреза на груди, где в клетке из ребер, кожа на которых натянулась как барабан – так человек под бинтами был худ и изможден, должно было биться сердце. Аккуратно избавившись от покрова кожи и тканей, она обнажила оскаленные дуги ребер и недвижно покоящиеся под ними легкие. Крупные капли пота стекали по ее лицу. – Ну ты мне будешь за это должен, – пробормотала она, тщетно пытаясь концом повязки утереть пот. Очевидно, болтовня успокаивала ее. – Обеспечишь не хуже княгини… Не расплатишься до конца жизни, полоумный ублюдок… Только выживи, и я тебя!.. Женщина залила вскрытую грудную клетку зеленой жидкостью из большой колбы и, раздвинув рассеченные ребра, быстро и нежно приняла уже переставшее сокращаться сердце в левую руку. Правой же потянулась за крохотной бутылочкой, в которой мерцала, переливаясь на солнце то алмазным сиянием, то рубиновым, то взблескивая совершенно непереносимой для глаз полыхающей радугой, некая субстанция. – Последняя! – всхлипнула сквозь зубы Лайза Сарканан, непревзойденный алхимик, чей своевольный гений не давал покоя могущественному Ордену Солнца и Луны, ни одному члену которого не дано было превозмочь смерть. – Последняя, ты слышишь, лукавый ублюдок? Без магии новой порции не будет! Если тебя не спасет и это, я закопаю твой труп в выгребной яме и забуду, как страшный сон! Радужный туман окутал мертвый кусок плоти, перевитый синими венами, но Лайза не прикрыла слезящихся от нестерпимого света глаз, мягко, но уверенно массируя сердце Азфирэля в своей маленькой крепкой руке. Слезы, смешанные с потом, катились по перепачканному чужой кровью лицу, а женщина шептала что-то уже совсем неразборчивое. Прислушавшись, Эльгас понял, что она считает. Называет цифры в своей диковинной и забавной манере, определяя их порядком алхимических символов, которые, вероятно, ей довелось изучить раньше, чем алфавит: «Король, Королева, Медь, Олово, Ртуть, Свинец…» Когда первичные элементы заканчивались, Лайза начинала счет заново, не желая смиряться с бесплодностью своих стараний. Тянулись долгие, как целая жизнь, мгновения. На сорок девятом повторе двенадцатого и последнего символа, «Пламени Звезды», обозначающего селитру, мельницу, что перемалывает земную плоть, перемешивая ее с небесной и открывая дорогу смерти, сердце Темного, наконец, содрогнулось. Лайза вздохнула так тихо, что Эльгас едва расслышал. Пальцы ее задрожали, и магу показалось, что она сейчас упадет, но твердый характер не позволил маленькой женщине предаваться слабости. Лайза снова влила в грудь Азфирэля зеленый раствор, ускоряющий регенерацию тканей, густо покрыла места разрезов и рассеченные хрящи ребер серебристо-серым порошком, подожгла в черной от копоти металлической посудине новое зелье и, выждав некоторое время, вооружилась длинным, столь же закопченным пинцетом. Им женщина-алхимик принялась ловко выуживать крохотные язычки вязкого темного пламени из посудины и прижигать ими места разрезов. Тело на столе вдруг содрогнулось в мучительной агонии, выгнулось так, что Лайза едва успела уронить пинцет в специально подставленную чашу с бесцветной смолой, связывающей пламенные эссенции, и прижать Азфирэля к поверхности стола. – Только не говори, что и сейчас способен чувствовать боль! – испуганно пробормотала она. Эльгас содрогнулся, глядя, как на кошмарном подобии лица, обтянутом серой, липкой плотью, распахнулись черные бездны непостижимого, запредельного ужаса, где с немыслимой скоростью вращается колесо созвездий и со свистом проносятся кометы мыслеобразов-ощущений – магический образ вновь сплетался с физическим. Потом сквозь все это на поверхность выплыло, проступило что-то осмысленное. Темный дернул уголком черных губ, сочащихся вязкой сукровицей, попытался усмехнуться. Женщина уставилась на него в немом восхищении, быстро сменившимся раздражением. – Не мешай мне! – предупредила она, снова дотрагиваясь черным пламенем до распиленного ребра. – Если способен оставаться в сознании, то не дергайся, потому что сейчас грудь ничто не удерживает. Поскольку лекарство твое тело больше не принимает, терпи, как знаешь. Работы у меня здесь хоть отбавляй. В мутном взгляде Азфирэля, который понял, что происходит, застыли мука и обреченность, но Лайза больше на него не смотрела. – Раз уж бодрствуешь, не трать времени даром. Пусть твоя клятая магия запоминает, как бьется сердце, течет кровь и функционируют ткани, ведь теперь только она будет питать это тело. Из-за того, что сердцебиение ускорилось, обычная температура, вероятно, станет выше… минимум на градус, но это, конечно, надо проверить. Вся работа с железами у нас еще впереди… – вздохнула она. – А, тьма! Твоя идиотская розовая эссенция вытягивается дольше положенного уже целую свинцовую вечность! Теперь придется начинать все сначала…  …За этим сном последовали другие – вот страшная перебинтованная мумия, отдаленно напоминающая человека, полулежит на жесткой тахте, а темнокожий слуга подносит к ее черным губам наперсткообразную чашечку с каким-то питьем. Мумия пытается сделать глоток, но ее выворачивает черно-зеленой слизью… – Вытри, Амола, – спокойно велела Лайза, корпящая над какими-то расчетами, пока мумия корчилась от боли в попытках расстаться со внутренностями. – И дай ему ложку простой воды через полчаса. Посмотрим, способен ли его желудок принимать хоть что-то. И продолжился изнурительный круговорот новых и новых тинктур и эликсиров, вытяжек из липкого сока невиданных заморских растений, сказочным цветком распускалась в ревущем пламени атанора ликующе-алая кровь элементаля огня… На него хотелось смотреть бесконечно, но вопль Азфирэля, когда Лайза на пробу попыталась коснуться пинцетом с крохотным лепестком огненного эликсира вскрытой жилы на его запястье, был поистине нечеловеческим. Магу показалось, что он сам постарел на сотню лет за те несколько мгновений, пока ему пришлось это слушать. – Опять отключился, – разочарованно топнула ногой женщина-алхимик, которую дикий вой не заставил даже поморщиться. – Эй, Амола! Неси новый таз! До поздней ночи она строчила формулы, пыхтя, перебирала страницы заплесневелых фолиантов, послала кухонного мальчишку в город за новыми книгами… Наконец, едва живая, вышла подышать ночной прохладой на заднее крыльцо своего опрятного беленого домика. Но и тут Эльгас слышал, как она перебирает все известные сочетания элементов и связующих. – Я уверена, что это должен быть огонь… – чуть не плача, пробормотала Лайза и умоляюще посмотрела в небеса. – Но с чем? Я уже все перепробовала, но импульсы этой его странной энергии ни с чем не сочетаются. Эта клятая магия не похожа ни на один из известных мне элементов! В черном душном бархате вспыхнула крохотная яркая искра и прокатилась через все небо, исчезнув в незримой прорехе горизонта. – Зато она похожа на молнию, – задумчиво проговорила маленькая женщина, упрямо вздернув свой некрасивый мышиный подбородок. – Сильнее, чем просто пламя, гораздо мощнее, больше энергии, словно белый клубок света… Словно звезда! Нужно попробовать воздух, плотный как пламя, сочетанием элементов настолько заряженный, чтобы вспышки магической энергии поджигали его, а не разрушали! Она уснула прямо тут, на крыльце, прислонившись спиной к резным балясинам. Немой слуга осторожно поднял госпожу на руки и унес на прохладную веранду, где было приготовлено ложе. …В следующий раз окно было открыто, а все огни в покоях погашены, так что Эльгас видел, как проглотившая горизонт тяжелая туча полыхает беззвучными бледно-лиловыми вспышками молний. В бирюзовой синеве над грозовым фронтом тихо и тепло мерцала одинокая зеленая звездочка. Мумия лежала на подушках перед окном, вцепившись в подоконник, и смотрела на приближающуюся грозу. Эльгас знал, что она лежит так уже несколько часов, переживая бесконечные атаки боли и разрывающей нутро тошноты, которые стали для нее за эти дни привычнее, чем дыхание. – Тебе обычно лучше во время грозы, – послышался голос Лайзы, откинувшей покрывало, заменяющее в Кхмели двери между комнатами в доме. – Значит, сегодня хватит сил, чтобы заменить некоторые материальные составляющие крови на элементальные – иначе новое тело будет слишком хрупким, и его разрушит твоя собственная сила. – Лайза, я… – прохрипел Темный. Голос шелестел, как рваная бумажная занавеска под легким ветерком. – Я больше не могу… – Опять? – нахмурилась женщина и сурово подбоченилась. – Вот как мы опять запели? Я ради бредовых фантазий забросила всю работу, терплю эту вонь и грязь, целыми сутками вожусь с тобой… Да я!.. – Я знаю, для чего ты это делаешь, – проскрипела мумия. – Не шуми попусту. Это твой магистерий, великий опыт перемещения живой души, личности и памяти в алхимическое тело, выдержать который никто до сих пор не был способен… Без меня твой великий труд отправится псу под хвост! Но… Он закашлялся, а когда приступ прошел, долго лежал без сил, осторожно вбирая воздух в измученную грудь. – Я не могу больше, – простонал он. – Я не справляюсь, Лайза! Пожалуйста… сжалься… сожги эти убогие останки… Сделай что-нибудь! Я не могу… жить! Я вообще не должен был жить… Тогда женщина подошла к нему и села рядом, прямо на пол. Тело Азфирэля мелко дрожало, на резко белеющих в темноте свежих бинтах проступали темные пятна. Он никак не мог ухватиться за Лайзу. Молнии освещали его лицо, отражались в мертвой пустоте глаз – словно кто-то безуспешно чиркал и чиркал кремнем о кресало в попытках зажечь в них искру жизни. – Смотри на грозу, – сказала она тогда. – Смотри, Гай. Смотри, как клубки белого огня бушуют в тучах. Невежды называли их гневом богов, но мы-то с тобой знаем, что эта сияющая субстанция – невероятное, непредставимо сильное сердце, состоящее из одной только чистой энергии. Как думаешь, молнии, пока она живет, не больно? Такой же клубок энергии пылает и в твоей груди, Гай. Не знаю уж, из какого материала твоя душа, но она еще сильнее. Она утерла пот со лба Азфирэля и легонько подула на него. – У магистра боли, у королевы боли, у всякой страшной подкроватной твари боли… – пропела она. – А у маленького Гайки все вмиг заживи!  И засмеялась. – Так говорил мой отец, когда я объедалась кислыми сливами или разбивала лоб, падая с соседского забора, куда лезла за этими самыми сливами. Потом он возвращался к работе, что и мы с тобой сделаем. Ты меня знаешь, я не мирюсь с поражением. И сожгу я твои уродливые останки, только если они так и останутся бесполезными. А если хоть попытаешься праздновать труса… Что ж, брошу тебя так. Оставайся больным и слабым до конца своих дней. Хочешь? Азфирэль долго молчал, собираясь с силами, а потом почти правильно и ровно поднял руку и крепко сжал пальцы своей целительницы. – Избавь меня от нотаций! – зло выдохнул голосом, уже напоминающим нормальный. – Лучше дай мне воды. – Совсем другой разговор! – усмехнулась та, отвечая на пожатие. – Эй, так любовников тискать будешь! Легче, легче… А пить будешь много, особенно если я сделаю тебя наполовину элементалем. Боюсь, человеческую часть в тебе будет вечно мучить жажда… Только смотри, не захлебнись, не знаю, как перенесет пламенная составляющая свою противоположность! Эй, Амола! Неси его на мой стол и дай кружку, пусть держит сам! На прощание эта странная ночь подарила Эльгасу несколько более веселых картин. Например, он увидел, как уже похожий на человека, но все еще обмотанный бинтами Азфирэль, бледный как смерть, с разрезами под глазами, отчего казалось, что по щекам струятся кровавые слезы, сидел в постели и чихал так, что стены сотрясались. Напротив тоже заходилась от чиха заглянувшая проведать его Лайза. Секунду спустя Эльгас догадался, в чем дело – по комнате расплывался такой сладкий, навязчивый розовый запах, что у него самого засвербело в носу. – Лайза, ты переборщила с эссенцией, – простонал Темный. – Убавляй немедленно! Вполовину! В две трети! – Ненавижу цветы и тебя! – мрачно прогнусавила Лайза, зажимая нос пальцами. – Вот говорила, что это дурная блажь! Может, еще испражняться розами надумаешь? И оба еще долго хохотали, как безумные, продолжая чихать и хвататься за живот. Эльгас подсмотрел и как южанин, уже почти превратившийся в себя самого, томно ухмыляясь, попытался облапать свою целительницу, но получил крепкий тычок в зубы, опрокинувший слабое тело на подушки. – Испытывай свои штучки на ком-нибудь другом, самовлюбленный ишак! Я же сама и сотворила эти твои прелести! – прошипела побагровевшая от злости женщина, и вылетела из комнаты. Как развивались дальше их отношения, маг видеть не хотел. Наблюдать за картинами чужого обладания... Эльгас отверг их. Сон послушно сменился, и маг сам склонился над спящим спутником. Отвел прохладные пряди волос от лица, сам не зная, что именно собирается сделать – то ли разбудить, то ли... просто увидеть, как подрагивают сладко смеженные во сне длинные ресницы? И тут же забыл про это, содрогнувшись от ужаса и страдания, зазубренным клинком ввинтившегося в сердце. С изъязвленного следами огня, обглоданного тенями, коричневого, словно дубленая кожа, лица на него смотрели холодные, пронзительно-ясные неподвижные глаза. Узкая прорезь сухого черного рта искривилась в желчной, ненавидящей ухмылке. – Оставьте свою клятую жалость, – прошипел Азфирэль так четко и ясно, как будто наяву. – И убирайтесь! Смотрите свои сладкие сны без меня! Маг проснулся далеко за полдень, ощутив себя так, словно вообще не спал. И понял, что в носу до сих пор свербит, только не от цветочных экстрактов, а от пыли. Кое-как прочистив нос, он подумал, что если придется еще хоть одну ночь провести на этом жестком узком ложе, то остаток дня стоит потратить на уборку. Впрочем, размяв спину и отделив сон от яви, Эльгас сообразил, что тонкий, свежий, рассветный запах действительно витает в комнате. Он огляделся в поисках источника аромата. И узрел неожиданное – иллюзорная шпага осталась лежать там, где он ее бросил – на полу, рядом с кроватью. К его удивлению, шпага не вернулась к исходному состоянию, зато за ночь черные ножны плотно обвил побег шиповника, и два бледно-розовых бутона у гарды уже распустились. Эльгас, покосившись на острые колючки, поднял диво за портупею и попробовал извлечь клинок. Тот не поддавался, плотно охваченный непонятно откуда растущим побегом. Маг осторожно попробовал снять иллюзию, но не нашел даже ее следов. Шпага была настоящей, хоть и вибрировала незнакомыми энергетическими эманациями, и дикая роза являлась причудливым их порождением. Эльгас представил себе выражение лиц мятежников или тигра-южанина, если бы шпага вчера надумала выкинуть что-нибудь эдакое во время драки, и расхохотался. Смех прозвучал неожиданно громко в этой полупустой комнате, одиннадцать лет не слышавшей ни единого звука. Это было... странно, но отголоски смеха тут же стихли, словно проглоченные тишиной. Тусклое, угрюмо-привычное одиночество пропитало дом, сочилось из щелей и трещин, дремало под пыльными кремовыми обоями, отсчитывало секунды покачиванием портьер. Эльгас ни секунды не хотел растворяться в чужом безвременье. Ему немедленно нужно было увидеть спутника, курящего на подоконнике или изучающего какую-нибудь заплесневелую редкость, за которой они сюда притащились. Так оно и оказалось. За исключением подоконника, потому что Темный восседал на огромном рабочем столе, поджав ноги, а вокруг были расставлены склянки, металлические шкатулки и причудливые медные посудины с крышкой, носиком и ручками разной длины. Солнечные лучи путались в пыльных занавесках, ветерок доносил резкие крики чаек и настойчивый запах рыбы, а Азфирэль в рубахе с распахнутым воротом и закатанными до локтей рукавами, с пятном от сажи на щеке выглядел так непринужденно и по-домашнему, будто здесь и вырос. Эльгас выдохнул с облегчением, стараясь, чтобы это вышло понезаметнее. И поднял брови, заметив среди древнего хлама четыре винных бутылки. Южанин же возился с неким тонко тикающим механизмом, вроде настольных часов, но с очень уж длинным маятником и несколькими стрелками. – А, проснулись, – приветливо кивнул он, одарив спутника мимолетной сияющей улыбкой, и снова склонился к часам. – Что это вас так развеселило? – Полюбуйся, – сказал Эльгас и уронил к его ногам злополучную шпагу. Брови Темного взлетели вверх так стремительно, что маг поверил, что создатель ничего подобного от своего творения тоже не ожидал. – Это очень странная версия мира, все здесь работает как-то иначе… – пробормотал он, почесывая в затылке. Любопытно потрогал шипы, покачал гарду. – Иллюзия – это ведь определенный род пустоты, Эльгас. Она тоже может быть опасной, но лишь для тех, кто смотрит. Я не очень удивился, когда роза в вашем клинке успешно справилась со своей новой ролью – ведь ваши противники видели шпагу и не сомневались в ее реальности. Но вот моя… не говоря уж о том, что вчерашний господин имел при себе талисман, отражающий магию. – А почему иллюзия не распадается так долго? Азфирэль воззрился на него своими искристыми глазами, от блеска которых захватило дух, потом едко ухмыльнулся. – Потому что кавалер, обращающий все в чудо, прикоснулся к ней, конечно! Вы поразительны, Эльгас! Не знаю, что меня интригует больше – ваши способности или абсолютное нежелание их замечать. Теперь это больше не цветок, но и не совсем оружие, а какой-то странный артефакт, не побоюсь этого слова! Понятия не имею, что вы сделали, впрочем, и вы, как обычно, тоже, но… Любопытно, что она теперь умеет? – Понятия не имею, – пожал плечами Эльгас. – Но, если она позволит вынуть себя из ножен, обещаю проверить. – А зачем? Угрозы нет, и клинок вам не нужен. Я полагаю, что именно так она рассуждает, хотя… Буду безмерно благодарен, если утолите мое любопытство и расскажете потом, что из этой глупой шалости вышло. – Это ты тоже нашел в погребах? – Эльгас крутнул вокруг своей оси полнехонькую винную бутылку. – А, – засмеялся Темный. – Это доставил наш маленький проныра Гатти Блоха. Перелейте в кувшин, он где-то здесь был… Да, и вон там, – он кивнул на большую корзину, притулившуюся в углу. – Что-то съестное для вас. Так что можете завтракать. – Гатти? Он знает, где мы обосновались? – Теперь да. Видите ли, я оставил на нем печать вроде той, которую ваши Серые рыцари рисуют на медальонах, а потому могу связаться с паршивцем в любую минуту. Не нанимать же нам слугу, в самом деле? А мальчик ушлый и быстроногий. Вино ему удалось раздобыть не самое плохое. Кроме того, он будет приносить мне новости. – Чем ты ему платишь? Или… твоя печать не предусматривает этого? – Эльгас нахмурился, вспомнив отвратительное клеймо алой жрицы. – Ну не все же измеряется деньгами, господин Эльгас! В мире есть еще много более высоких устремлений. Мальчик вообразил, что мы и есть мятежники, а потому, помогая нам, он служит отечеству. После того, как мы удрали из Салона вместе с интригующим его господином Лезером, положив там кучу знатных южан, он в этом уверен. Я обещал, что в будущем его ждут гораздо более увлекательные занятия. – Бедный мальчик, – вздохнул Эльгас, уселся на подоконник и потянул к себе корзину. – А ты здесь чем так увлечен? – А я пытаюсь вернуть вам ваше имущество. Смастерить посланца, который быстро и безнаказанно слетает в тот трактир. Вроде вашей лисички, только проще, конечно – я не силен в этих знаниях, да и времени на полноценную алхимию у нас нет. Ну и, разумеется, мне потребуется помощь. – Охотно, – пробубнил Эльгас, набивая рот свежеиспеченным ржаным хлебом – давненько в этой свистопляске миров ему не удавалось наслаждаться столь простыми вещами. Он жевал и смотрел, как Темный, сверяясь с пожелтевшими бумагами, аккуратно завернутыми в кусок мягкой дорогой кожи, настраивает часы. Маг припомнил такие, хотя их давно уже не использовали. В древности алхимики предпочитали пользоваться иным, своим собственным измерением времени, тайны которого постигали лишь посвященные. Лишь тридцать лет назад, когда новаторский, по их понятиям, Орден Солнца и Луны вошел в зенит славы и могущества, опередив, а частично и уничтожив некоторые более традиционные школы, древние трактаты были расшифрованы и переведены на современный язык. Именно с этого времени не слишком популярная и сложная наука утратила большую часть своей громоздкой мистической зауми и стала отвоевывать позиции при дворе, будоража воображение простецов невероятными возможностями и доступностью, в отличие от магического искусства. Здесь и коренился конфликт семьи Сарканан с магистром Альберихом, догадался Эльгас. Отец Лайзы наверняка был приверженцем доктрины какого-нибудь ветхого Ордена, считающего, что тайны сакрального искусства должны оставаться под строгой защитой от непосвященных. Увы, нетрудно было догадаться и о судьбе, постигшей упрямого консерватора. Маг поежился. Действительно, странно, что разгневанная девица не поспешила насладиться трагической переменой судьбы бывших мучителей. Впрочем, что он знал о девушке? Может, госпожа Сарканан обзавелась семейством и вкушает заслуженное счастье на новой родине? Или сама стала жертвой эсгранадского вторжения? Хотелось надеяться на первое, хотя он и не в силах был представить себе мужчину, пожелавшего такую даму. Впрочем… Маг задумчиво посмотрел на Азфирэля. По-видимому, люди, которым Темный выказывал симпатию, должны были обладать весьма специфическими достоинствами и вопиющими недостатками. С точки зрения нормальных людей, по крайней мере. Пока он знал двоих – убогого провидца и гениальную, но далекую от традиционных добродетелей женщину. Вероятно, они просто существовали на той же самой изнанке человеческого мира, что и сам Азфирэль. …Имел ли шансы он сам оказаться в этой компании? Навряд ли, честно признался себе Эльгас и доел свой завтрак в менее радужном настроении. И сам поразился тому, насколько это его задевает. Он посмотрел на пол и нашел треснувшее перо именно там, где оно лежало во сне. Рабочие тетради Лайзы он тоже узнал. Эльгас не сомневался, что заглянув в них, убедится, что две последние формулы жирно перечеркнуты. Все остальное тоже наверняка в точности соответствовало действительности. Не хуже, чем в приснопамятной книжке госпожи Тайханы. Интересно, что бы это могло значить… – Пойду натаскаю воды, – сообщил Эльгас, отряхнув с колен крошки. – Раз мы остаемся, этот дом нуждается в хорошей чистке. – Como quiere… – рассеянно протянул Азфирэль, вымеряя ладонью змеящийся по широкой спирали рисунок на столе, в центре которого он, как оказалось, и сидел. Бутылки и склянки служили отметкой для знаков, которые он теперь вписывал на их места углем. Эльгас расценил это как согласие и ушел на поиски хозяйственной утвари.