Ишрам многоколонный

К вечеру маг управился с уборкой комнат, вытряхнул и проветрил постель. Ему удалось даже отмыть пятна крови с одежды. Выяснилось, что, пока он спал, быстроногий Гатти доставил и вещи, которые вчера остались в лавке мэтра Шанно. Среди заказов, к благодарному удовольствию Эльгаса, оказалась крепкая кожаная куртка, ничуть не уступавшая его собственной. Впрочем, Азфирэль никак не отреагировал на благодарность – он возился с покрытыми зеленым налетом ретортами и разговаривал сам с собой на эсгранадо. Глаза его блестели так, что сомнений не было – алхимические штудии доставляют ему огромное удовольствие. Полузабытые повседневные дела Эльгасу тоже принесли радость – простую, понятную и обнадеживающую. Как будто, вычищая пыль из молчавшего одиннадцать лет дома, он наводил порядок и в собственных мыслях. Закончив, маг спустился к берегу, где и уселся на выбеленную водой корягу, потягивая вино из серебряного кубка с полустертым старинным гербом, найденного в кухонном ларе. Он смотрел на широкие серые воды величественной Мерельвены, слушал крики черноголовых чаек и думал, что ему, в сущности, уютно. День сегодня выдался пасмурным и хмурым, но если рассудить, почти счастливым. Все мистические тайны отошли на задний план, даже о любопытных снах гадать не хотелось. Он не чувствовал в них никакой неправильности. Эльгас хотел знать – и узнал, вот и все. Никто не нарушал его уединение. Что, впрочем, было не удивительно – откос холма, нависшего над площадкой, на которой стоял дом, справа вдавался далеко в реку. Дальше пройти по отмели, не промочив ног, было невозможно. К тому же, как догадывался Эльгас, мрачное жилище отщепенца, владевшего сумрачными тайнами древних мудрецов, не привлекало рыбаков, а коллеги-алхимики, желающие взломать его защиту, давно уже отступились. Он утопал в долгожданной тишине и спокойствии. Был дом, отгороженный от всего мира, был порывистый, веселый ветерок и тихий вечер. И был человек, рядом с которым почему-то вдруг захотелось остаться здесь. Хотя бы еще на день. Два или три... От сладкого предвкушения заныло в груди, закололо кончики пальцев, обжигающие искры пролетели по венам… Эльгас закрыл глаза. Он честно пытался, но сегодня бороться с собой совсем не выходило. С мыслями и желаниями, порождаемыми этими мыслями, пора было что-то решать. Проклятые чувства, от тоски до эйфории, от ненависти до обожания и обратно – один шаг... Хведри-насмешник, когда все это началось? В Шаа-Мирам? Нельзя ведь пройти сквозь ворота Смерти и остаться прежним? Но почему он вынес оттуда острое, трепещущее, неутолимое желание видеть, мимолетно касаться руки, впитывать всей кожей шальные, ветреные улыбки, задумчивые взгляды, гадать, что значила та или иная двусмысленная фраза... Эфирный след заклятия подчинения? Не зря Эльгас никогда ему не доверял! Метка Богини? Или просто-напросто... От мысли, что будь Азфирэль дамой, он, ни секунды не задумываясь о природе своего чувства, просто повел бы деятельную осаду, прошибло одновременно и жаром, и ознобом, а сердце заколотилось отчаянно и тяжко. Но ведь он не дама. Он жестокий и беспринципный любимец богини похоти и обмана, избалованный вседозволенностью и всеобщим обожанием. Он привык, что любой глупец падает к ногам по щелчку пальцев, так чем его вообще могут интересовать все эти глупцы? Беда была в том, что чем дальше, тем больше циничный темный ублюдок походил на обычного молодого человека. С ним становилось удобно и уютно – как с Горто, как с Клео, только интереснее и ярче. Столько чувств, смеха и болтовни, откровенной злости и неподдельного удовольствия, столько обходительности и заботы... «Все просто, – хмуро напомнил себе Эльгас. – С одной только красотой и телесным влечением справиться было бы можно, с этим уже – никак». И это была правда. Взбалмошный и невыносимый «господин совершенство» этими своими улыбками, бредовыми фантазиями, детским упрямством и трогательной вспыльчивостью каким-то образом заполнял дыры и пустоты в душе, надежно перекрывая дорогу отчаянию, потрясая неожиданными чувствами, вечным предвкушением чудес, дурацких приключений и откровений, от которых кружилась голова, а скучный вчерашний мир распахивал границы в бесконечность. Эльгас мечтал о таком друге все свое детство. При всех недостатках Азфирэль понимал его гораздо лучше, чем Лис, Горто и Анри вместе взятые, и его невозможно было ранить острыми углами своих чувств, как Хельгу. За него можно было не бояться. Вот только Азфирэль вовсе не желал становиться другом, и, наверное, у него были на это причины. А любовником? Может, так проще? В конце концов, что-то ведь он с этого получает. Кормить силой жреца распутной богини... Эльгас угрюмо усмехнулся. Как низко он пал, если согласен на столь незавидную роль. Но, Хведри-насмешник, когда хочется лишь одного – притянуть за плечи, посмотреть в глаза, получить право на целую ночь горячечной близости, узнать, снимает ли южанин вместе с одеждой хотя бы часть своей надменно-ироничной отстраненности... Стонет ли он от наслаждения, расслабляется ли после утоления страсти, и что тогда берет верх в глубине самых прекрасных на свете глаз – искры звездного пожара или бездонная голодная тьма? Узнать это стоит того, чтобы заплатить цену. Что будет, если прихоть обратится в потребность, маг не хотел думать. Потом. Может быть… Может, хоть иногда… Ведь они оба все понимают. Они оба – разумные светские люди, которым не требуются неудобные объяснения, ревнивые страсти и обязательства. Некоторые чувства хороши сами по себе, а когда станут обузой, от них можно избавиться. ...Ведь хватит совсем немного, правда? Не больше, чем шуту.  «Уй! Любовь! Кому-кому любовь? Вам, Ваше величество, или вам, господин маг? Гадать не буду, даже не проси!..» – О чем задумались, господин Светлый? Азфирэль возник рядом незаметно – Эльгас не слышал, чтобы галька шуршала под его ботинками. – Да вот, вспоминаю вашего знакомца в дурацком колпаке... – С таким блаженным лицом? Южанин держал кубок в тонких, унизанных серебром пальцах, кружевные рукава были безжалостно смяты и закатаны до локтей, волосы живописными кольцами вились по плечам, а глаза все еще возбужденно блестели, и он был прекрасней бога. Бога, перепачканного сажей и лиловой алхимической смолой, с запястьями, исчерканными тонкими шрамами, с пробивающей сердце навылет бесшабашной улыбкой бессмертного на губах. От этого нечеловеческого сияния кружилась голова и подгибались колени. Эльгас смотрел на него, плавясь от остроты страсти и жалости. И облегчения. Он ведь бессмертен. Она не заберет его. Как мать, как Хельгу, как Лиса или кого-то еще. А значит – он будет. И этого хватит. Должно хватить, по крайней мере. – Самая интересная работа начнется, когда взойдет луна, – сообщил Темный, нетерпеливо взглянув в небо. Хвала богам, мысли спутника его не занимали, поскольку Эльгас подозревал, что дурацкое блаженство по-прежнему крупными буквами значится прямо у него на лбу. – Жаль, что срок жизни у голема, как у любого магического создания, будет недолгим. Было время, когда я хотел завести фамильяра, но увы…  Он вздохнул и закурил. – Так что с Аль-Кини? Почему вы о нем вспомнили? – Он ни с того, ни с сего отказался гадать мне, вот и все, – пожал плечами Эльгас. – Как будто я просил об этом! – И правильно сделал! – Темный почему-то вздрогнул и уронил сигарету в песок, обратив пристальный взгляд на собеседника. – Раз он заговорил об этом, значит, что-то знал. Но никогда не спрашивайте, умоляю! Дело в том, что провидец не может отказать вопрошающему о судьбе, это запрещено посвященным Смерти. – Да я и не… – начал Эльгас. «Любовь… Вам, господин маг?» Не в этом ли откровении шута что-то взбесило настолько, что издевательское любопытство обратилось в явственно жгучую ненависть? – Забудьте даже думать об этом! – Азфирэль настойчиво сжал его плечо. – Что бы ни увидел Аль-Кини, если он сам не сказал, значит, вам знать нельзя. – Да и не собирался, – успокоил Эльгас спутника, всем телом ощутив это прикосновение. – А кстати, что с ним случилось в этой реальности? – Claro, – Азфирэль отпустил его и достал новую сигарету. – Если королева и принцесса мертвы, что, по вашему, должно произойти с человеком, ценящим высочайших дам превыше самого себя? Конечно, убийцам пришлось переступить через его труп, причем убийц стало гораздо меньше... То же случится и в нашем мире, если до этого дойдет. – Вот как… – протянул Эльгас. – А как вы вообще познакомились? – Я просто искал его. Точнее, кого-то, кто способен видеть дальше, чем я сам. Но посвященных Смерти трудно найти, и далеко не все из них еще располагают человеческим разумом… или возможностью говорить. Некоторые пророки отсекают себе язык, а заодно и пальцы, которыми можно держать перо, вы не знали, Эльгас? Любимцу королевы посчастливилось – или наоборот, трудно сказать – он получил свою печать поздно. У него ведь были способности и к вашей солнечной магии. Во всяком случае, так решила Ложа – сейчас уже трудно судить, чья это была ошибка. Когда его попытались обучить, сила вышла из-под контроля. Погиб кто-то из ваших, полубезумного простолюдина казнили бы во избежание дальнейших несчастий… если бы не вмешалась Ее Величество. Через полгода Аль-Кини оправился от болезни и как-то сумел удержаться на грани между рассудком и ужасным Даром Смерти. Должно быть, этому способствовала горячая и преданная любовь к благодетельнице. Я же купил рассказ об этом у придворного обувщика, чья сестра служит фрейлиной во дворце, и нашел способ представиться юноше. Кстати, через его посредничество я уже оказывал некоторые услуги вашей Даме-Соколице. – Понятно. А зачем тебе знать то, от чего ты так яростно отговариваешь меня? – Именно потому и отговариваю, – вздохнул Темный. – Я уже совершил ошибку, услышав больше, чем должен был и в то же время меньше, чем нужно. Так всегда с этими клятыми пророчествами. Раньше люди полагали, что провидцев направляет воля Великой Шаа-Тари, но теперь мы знаем, что это лишь случайность… Обрывки знаний пустоты о пустоте. Эльгасу послышалось тоскливое сожаление, и он, прищурившись, посмотрел в лицо спутнику. Азфирэль вдруг заморгал, пряча то, что отражалось в глазах. – Знаешь, пусть тебя лучше догоняет Луна, чем Смерть, – криво усмехнувшись, сказал Эльгас и взял его за руку. Кровь вспыхнула в жилах. – Ее обмануть проще. – Главное, чтобы Она не догнала вас раньше времени, – бесцветно улыбнулся Азфирэль. Он вдруг щелкнул Эльгаса по рукаву, словно бы что-то с него стряхивая. «Паук», – небрежно пояснил он, повернулся и пошел к дому, а маг поймал себя на том, что улыбается, глядя ему вслед. Счастье обжигало изнутри грудную клетку, словно злое и веселое весеннее солнце. Взметнулся шальной и свободный ветер, толкнул в грудь, хлестнул прядями волос по щекам. Эльгас в мгновение ока продрог и одним глотком допил свое вино, но остался стоять, глядя как стремительно несутся свинцовые облака, обнажая клочки пронзительной синевы, словно… Все началось со взгляда цвета самого темного сапфира, расколотого молнией и, надо полагать, все им и закончится.  Рано или поздно, так или иначе. Но если Темному нужно хоть что-то… Если он попросит… Победить богов, обмануть саму Смерть… Да все, что угодно! … – Нынешняя алхимия представляет, по сути, формулы сложнейших цепочек элементов, выстроенных в определенном порядке и последовательно проведенных через те или иные воздействия, – неспешно разглагольствовал Азфирэль, поставив перед собой две одинаковые оловянные посудины. – Получить материю с заданными свойствами, таким образом, может почти любой дурак. Вопрос только – что он будет с этим хламом делать? Ведь чтобы получить, скажем, унцию золота, ему придется потратить гораздо больше. – Я помню, – кивнул Эльгас. – Баловались в Академии. Наставник продиктовал простофиле Йораву, когда тот совсем его допек, рецепт самого легендарного Добряка Бернара. По нему якобы можно превратить в золото хоть старую оловянную ложку, но сначала надобно сотворить эфирного помощника из первоматерии. Хотя всеобщую любовь наставник завоевал после описания предстоящего действа – надо было перепробовать двенадцать дюжин свежайших куриных яиц, оплодотворяя их, словно женщину. Семя разовьется лишь в одном яйце, тогда следует привязать его к подмышке и выносить, согревая собственным телом… – И ваш товарищ поверил? – Его соседи по спальне божились, что да, – засмеялся Эльгас. – Но только, мол, не осилил и первого десятка. – Я, пожалуй, запомню ваш способ, – сообщил Азфирэль, отсмеявшись. – Мало ли, пригодится… Поэтому все, на что годится школярская премудрость – улучшать свойства примитивной материи. Впрочем, что еще нужно профану? Земледельцу – поле, плодоносящее даже в засуху, дровосеку – топор, что год не придется точить, а воину – «волшебный» доспех, позволяющий избежать скорой смерти. Вся эта дребедень стоит им больших денег. Вот вам и алхимическое золото, что рекой течет в казну с тех пор, как Сокол простер крылья над Орденом. Ну а великие магистры признают достойной внимания только элементальную плазму. Он задумчиво оглядел ладонь, перепачканную нейтральной лиловой и едкой бирюзовой смолами, что использовались для стабилизации плазмы. Эльгас был не в силах представить, что именно умудрилась сотворить Лайза, потому что плоть и кровь Темного с виду ничем не отличались от человеческих. В отличие от волнующейся, текучей материи Антонеля, например. – У нас с вами, к сожалению, ничего подобного не получится, – Азфирэль не сдержал разочарованного вздоха. – Но мне хотелось бы испробовать одну старую теорию… Как вам известно, алхимия некогда была Тайным Священным Учением. Наши предки считали ее искусством богов – мол, именно так создавался наш мир, а самые отчаянные крамольники осмеливались предполагать, что и боги некогда родились в колбе какого-то более умелого и могучего творца... Великие тайные Ордена Сердца Белой Королевы и Девятой Искры тщились постичь тайны Эртар-Шеды, чтобы повторить божественное творение… – Может быть, так оно и было, – хмыкнул Эльгас. – Слабо мне верится в эти твои сказки о волшебных героях и чудовищах. – Даже наверняка, – согласился Темный. – Хотя чудовища и герои есть всегда – какая разница, как именно они сотворены и во имя чего сражаются? Но знаете, чем отличаются воззрения древних мастеров от переводов их же трактатов на убогое современное наречие, доступное пониманию любого профана? – Они считали свое искусство сакральным, – пожал плечами Эльгас. – И избегали формул, применимых к любым обстоятельствам. Древние верили, что трансмутация материи, не говоря уже о плазме – акт творчества, единственный в своем роде. У каждого творца он будет проходить по-разному. Рецепты магистров замшелых тайных орденов невозможно расшифровать однозначно, они больше похожи на философские канцоны или на бред сумасшедшего. Именно поэтому им не удалось добиться сколько-нибудь заметных результатов, не говоря уж о влиянии. – Так вам говорили? – Азфирэль внимательно взглянул на собеседника поверх жаровни, на которой медленно плавилась смола. – Не удалось добиться? А результаты были весьма заметными, коль скоро предшественнику магистра Альбериха удалось переписать и присвоить себе такое множество готовых решений. Их ошибка на пути к пресловутому «влиянию» оказалась лишь в том, что они воротили нос от штамповки ламп, фонтанов и пустотелых големов. Бывшие Магистры были теми еще гордецами, не заигрывая ни с королем, ни с простонародьем, следуя за богами по путям откровения… А те из них, что согласились поступиться гордостью и двигаться бок о бок с магами, добились столь неожиданных успехов… Именно поэтому такая наука кое у кого вызвала опасения, – неожиданно закончил южанин. – Так вот, о чем я? Да, вы правы, акт творения… Но их искусство было большим, чем просто импровизация – это было ожидание откровения. Восхождение души по ступенькам выплавляющейся в кипении желаний и потерь материи – вот в чем суть Великого Делания – помните еще такой термин? Вроде того, как вы поднимались по Лестнице Богов? «Король и Королева рука об руку идут из Шаа-Мирам в Эртар-Шеду, ступая по звездам, что на мгновенье рождаются из пота, крови и слез восходящего, каждый миг меняясь и оставаясь вечно неизменными. На одной ступеньке они убивают друг друга, на другой – подают друг другу руки, воскресая из пепла. Они идут вместе, но встречаются лишь однажды, потому что Король всегда идет вниз, а Королева вверх. На обратном пути все наоборот, но они никогда не меняются местами…» – Вот! Эта фраза мне особенно нравится. «Все наоборот, но они не меняются местами» – это как? – Я полагал, что она-то как раз кристально ясна… Они меняются не местами, но сутью. Король становится Королевой, а она – Королем. При этом они являются друг другом одновременно, или почти одновременно. У Лестницы Богов нет перил – линейки, по которой должно двигаться время. – Хочешь сказать, это та самая клятая лесенка, с которой мы чуть не свалились? – скептически поднял бровь Эльгас. – Ты же уверял, что видишь ее впервые! – Так оно и было, – невозмутимо возразил собеседник. – Я увидел ее впервые, как и вы. И... Не знаю. Не уверен. Не могла ведь Саиди позволить смертным коснуться подлинной Лестницы Богов? Иллюзия? Артефакт?.. Насмешка... – Испытание? – предположил Эльгас. – Которое мы не прошли, впрочем. Или все же прошли? – Зависит от того, в чем оно заключалось. Если воспринимать Лестницу Богов метафорой восхождения от самых низменных, животных побуждений до божественной сути... – Кто же из нас Король, а кто – его дама? – расхохотался Эльгас. – А вы как думаете? – раздраженно фыркнул Азфирэль. – Не о том спрашиваете, господин Эльгас. Более того, я полагал, что на Лестницу не могут ступить сразу двое, ведь этот путь проходит душа, каждая – в одиночку. Решение прикинуться вашим фамильяром, конечно, спасло вам жизнь, но, очевидно, возымело и куда более... сложные последствия. – Последствия?.. – Боюсь, Лестница все еще ждет, что мы поднимемся до конца – что бы это ни означало... ну или упадем. Впрочем, все это уже неважно, раз мы оба до сих пор находимся на всех ступенях одновременно. Король и Королева, Солнце и Луна, Сера и Ртуть, Дух и Материя – трактовок много, и все они означают одно и то же. Для Магистерия, Великого Делания, божественного творения необходимы обе составляющие. Но путь их нельзя рассчитать как уравнение или запечатать формулой. И обратите внимание – «из пота, крови и слез восходящего»! Лестницу Богов каждый алхимик создает заново, и он же вместе с Королем и Королевой движется в Эртар-Шеду, чтобы потом спуститься обратно. Он – идущие, он же – лестница, и он – тот, кто прокладывает путь. В конце концов, Царство Смерти и Небесная Обитель, меж которыми он постоянно перемещается – тоже он сам… Каждый акт такого искусства требовал от посвященного огромного труда и горения души. И божественной любви, конечно, без которой творению не воплотиться. – Постой. А что для нас с тобой – Магистерий? Азфирэль замолчал, помешивая смолу на жаровне, в которую добавлял по щепотке прозрачный летучий песок, непрерывно закручивающийся в маленькие вихри внутри хрустального фиала. Старинные часы пронзительно тикали, не совпадая с отсчетом секунд. Только сейчас маг заметил, что промежутки между тиканьем длятся по-разному. – Я не могу ответить. Что случится – или уже случилось, когда мы снова встретимся меж Небом и Землей, я не знаю. И который это будет раз – не знаю тоже. Впрочем, неважно. Процесс запущен, господин Эльгас, и все, что мы выбираем, приведет к некоему финалу… Потому что рано или поздно нас, должно быть, выпустят из колбы, что не может не радовать, правда? Эльгас исподлобья разглядывал Темного. Что-то очень не понравилось ему и в словах, и в тонкой морщинке, прорезавшей высокий лоб, и в горьких интонациях. Толика лжи, толика страха… и принуждение, что ли? Кончики пальцев закололо от желания шагнуть ближе, взять южанина за подбородок, заставив оторваться от банок и склянок, и вытрясти правду. Но Эльгас подумал, что увидит лишь, как поверхность черных глаз застывает зеркальным стеклом, а губы кривятся в лживой усмешке. Он заставил себя смириться. – Опять твоя любимая мистика... А по мне это значит только одно – раз уж вдвоем у нас больше надежды преуспеть, так доверяй мне, господин Азфирэль! – Если бы еще вы верили мне до такой степени, чтобы внимать предостережениям, – сухо отозвался южанин, извлек из груды предметов на столе толстую книгу, переплетенную в обожженную, потрескавшуюся зеленую кожу, и бросил ее Эльгасу. – Ознакомьтесь в качестве занимательного чтения, если хотите. Маг вздохнул, нехотя скользнул взглядом по вензелям раскрашенных букв и присвистнул. Это была таинственная «Алмазная скрижаль», автор которой почтительно скрыл свое имя, дабы не пятнать им божественное откровение, якобы снисходившее на него в течение тринадцати лет, во время которых он почти не ел и не спал, и ни разу не заговорил с человеком. Имени бога, ниспославшего откровение, автор тоже не назвал, так что жрецы Солнца сочли книгу пересказом учения богомерзких южан и сожгли все найденные рукописи у подножия храма. Но «Скрижаль» все-таки уцелела и после низвержения религии вновь заняла почетное место на полках у алхимиков. Правда, теперь мало кто всерьез интересовался сложным и запутанным текстом, составленным из кусков гневных пророчеств, нагромождения фантасмагорических картин и образной зауми. Хотя все зашифрованные рецептуры оттуда были добросовестно извлечены и переписаны. Эльгас открыл книгу наугад и вздрогнул, сразу же обнаружив то место, которое цитировал Азфирэль. «Король и Королева рука об руку идут…» Он пробежал глазами по строчкам, ища продолжение. «…Плод их любви существует лишь в то мгновенье, пока суть каждого из них уничтожает суть другого. Они совершенны, потому что едины, но лишь в миг, что лежит между Смертью и Жизнью. Сильный может волей и желанием воплотить это мгновенье, но мудрый пусть трижды остережется, ибо ни мир, ни душа человеческая еще к этому не готовы…» Дальше было неразборчиво, поскольку чья-то рука фиолетовыми чернилами размашисто начертала поперек текста: «Среди утренней порции философских поганок опять попался один черный мухоротник, вызывающий у пациента панический ужас и чувство отчаяния». Эльгас узнал треугольные буквы Лайзы и улыбнулся. Да, юную особу не увлекла претенциозность древних мистиков. Он начал листать книгу в поисках других заметок на полях и нашел их немало. «Похоже на Петера, когда напьется», «Отец проверял – это не работает», «Это же плазма!», «Мухоротник первый…» «Поганки законч.», «Мухорт. третий», «Пациент очнулся и смастерил голема. Почему он ненавидел супругу хозяина, но жалел его сестренку? Это же просто голем!» и так далее. История голема заинтересовала Эльгаса, но Азфирэль прервал его. – Прочтете на досуге. А теперь погасите огонь. Луна встает.   Небо было плотно обложено, но тонкий серпик действительно пропорол край тучи золотым лезвием, по краям которого расплывалась темная небесная кровь. Впрочем, Эльгас уже привык к тому, что белая луна в последнее время будто бы совсем позабыла дорогу на небеса. Азфирэль жестом фокусника продемонстрировал ему две одинаковых оловянных посудины. – Вот, видите? Это соли так называемой черной, земной материи и белой, воздушной, небесной. Их иногда тоже именуют Королем и Королевой. Выбирайте любую – наудачу! Эльгас с усмешкой протянул руку и коснулся левой посудины. – Что в ней? – Не знаю! – блеснул зубами южанин. – И вы знать не должны. Какой бы материя ни была изначально, она обретет ту суть, которую вы в нее вложите. В этом и смысл, mi corazon! – Совсем не похоже на законы алхимии, – засмеялся Эльгас. – Но мне это нравится! – Конечно! Именно поэтому у нас должно получиться. Азфирэль поставил круглую алхимическую жаровню на пол, так, чтобы дотягивались лучи луны, и установил над ней высокий цилиндрический сосуд. – К счастью, тем, у кого есть эфирное пламя, аш-таннур и прочие громоздкие приспособления ни к чему, – сказал он. – Лайза чуть не умерла от зависти, когда увидела, на что оно способно. В его руке вспыхнул кроваво-красный огонь и вытянул длинный язык к потолку, Эльгас смотрел, как он меняет цвет – оранжевый, бирюзовый, пронзительно-зеленый… К тому времени, как в пламени полыхнула серебряная искра, с Темного сошло сто потов. Он согнулся, упершись ногами в пол, как будто поднимал каменную глыбу, с трудом удерживая дрожащую правую руку левой. Эльгас улыбнулся и мягко положил ладонь ему на запястье, помогая. Когда цвет более-менее выровнялся, так что серебро лишь кое-где пронизывали кровавые прожилки, Азфирэль осторожно сжал пальцы, свернул эфирный луч в пушистый спиральный клубок, похожий на белую лисичку, поймавшую свой хвост, и уронил его в цилиндр. – Ну а теперь высыпайте! – велел он, тяжело дыша, но выглядел при этом все равно поразительно счастливым. Они, не сговариваясь, со смехом протянули навстречу друг другу оловянные колбы с солями. Те встретились со звоном, словно пиршественные кубки, и содержимое их перемешалось в горле сосуда, в котором новорожденным птенцом разворачивалось пламя. Темный тут же накрыл цилиндр крышкой. Все случилось так быстро, что Эльгас не успел увидеть, что же было в каждой колбе. Впрочем, он не гадал ни минуты – его просто распирало от безумного ликования. – Тебе часто говорят, что позерство до добра не доводит? – все еще смеясь, спросил он у Азфирэля. – Пробивать эфирное пламя такой чистоты и силы прямо через физическое тело! – Но ведь сработало! – расхохотался Темный, наливая вина в кубки. – Белое пламя самое сильное и быстрое – знать бы, что это за сущность такая, ведь жрецы Хаар-Тари отчего-то спокойно пользуются самым лучшим, тогда как нам с вами требуются особые обстоятельства. – Узнаем! – кивнул Эльгас, принимая кубок. – Ну а дальше что? – А дальше птице нужно тело, хотя бы самое простое. Плазма воздуха и огня, что должна получиться по образцу моего пламени, даст ему магическую плоть, а иллюзия придаст нужную форму. Поэтому берите смолу и лепите, mi corazon! Даже и не пробуйте отвертеться, я видел ваше маленькое чудовище. Тогда как я прискорбно лишен всяких способностей к созиданию. Эльгас с готовностью кивнул. Лепить из глины или алхимической смолы он действительно умел и любил. Вот только что лепить? Маг задумчиво прищурился на Азфирэля, приникшего к сосуду, где рождались вихри и умирали звезды в водовороте мечущегося пламени, ухмыльнулся и принялся за дело. Ничего пригодного для формы на глаза не попалось, поэтому пришлось смухлевать – пронизать смоляную плоть золотыми магическими нитями, заменившими будущему летуну кости и жилы. Он настолько погрузился в работу, что не заметил ничего странного, когда рассеянно попросил: «У меня слишком светлое пламя, дай», и протянул руку. В ладонь ему легли нечеловечески горячие пальцы, и птичьи крылья окрасились в шоколадно-каштановый. – Еще? – голос спутника отчего-то упал до хриплого шепота, и Эльгас кивнул. – На два тона темнее.   – Вот, – сказал он, когда фигурка смоляного сокола с длинными узкими крыльями, круглыми глазами цвета звездной ночи и серебряными когтями-кинжалами сидела на его запястье. С Тилло он, конечно, по проработке и прочности не мог равняться, но делать было нечего. – Остается надеяться, что таинственная мощь твоего варева действительно способна превратить эту игрушку в... Он осекся, натолкнувшись на взгляд широко распахнутых, покоренных, влюбленных глаз. Азфирэль растянулся на полу, положил голову на сложенные руки и смотрел, как смотрит ребенок, впервые в жизни попавший в иллюзион – с чуточку недоверчивым изумлением и мечтательным восхищением. Это было... настолько волнующе, что Эльгас позабыл, чем вообще занят. Зато ярко вообразил, как наклоняется к нему, прижимая к полу, утопая в обжигающей лихорадке перегретых страстью плеч и пены кружев, и всем дрожащим телом вбирает хриплый шепот ­– что-то невыносимо пошлое, насмешливое, но полное яркого, дразнящего соблазна... Губы сами собой изогнулись в хищной, предвкушающей улыбке. Азфирэль переглотнул, словно бы ему тоже не хватало воздуха, и Эльгас понял, что сегодня так все и будет. – А кто-то еще говорил про позерство… – протянул Темный, переводя растерянный, благоговейный взгляд человека, созерцающего чудо, на лицо спутника, и это было слишком. За такой взгляд Эльгас был готов не то что куклу слепить, но и весь мир перевернуть, поменяв Шаа-Мирам и Эртар-Шеду местами. Кровь бросилась в лицо, руки задрожали, и маг стряхнул сокола в бережно подставленные ладони. – А что случилось? – Эльгас… – На лице Азфирэля медленно расплывалась абсолютно счастливая, безумно притягательная улыбка. – Genial! Increible! Вы невероятны! Я убит наповал! Вы действительно совсем-совсем ничего не замечаете, совершая что-нибудь нереальное? – Что опять? – Я думал, вы шутите, но все-таки передал вам эфирное пламя. Из рук в руки. Вы взяли его, пребывая одновременно в эфире и в физической плоскости, перебросили через свой эфирный образ обратно в физическую руку, совершенно не обратив внимания, что моя сущность несопоставима с вашей, и использовали. Причем – что особенно добивает – лишь потому, что хотели покрасить птичку в черный?! – Я это сделал?.. – Эльгас озадаченно посмотрел на свои руки. – Значит, не так уж мы и несопоставимы! – добавил он, хмыкнув. Азфирэль покачал головой и расхохотался. – Ну что ж, – продолжил он и потянулся к сосуду. – Посмотрим! – Откуда ты знаешь, когда готово? – Я не знаю, в этом-то и вся прелесть! – опять расхохотался Темный. Похоже, его рассудок тоже окончательно победило безумное возбуждение, тонкие пальцы подрагивали, глаза горели так, что от них впору было поджигать факелы. – Но это все равно, небесный мой Эльгас! Потому что это не алхимия магистра Альбериха и не медитативное творение древних, это иное, сумасшедшее, вечное, идиотское, как мы с вами! Это наша с вами алхимия, mi corazón, кровь, разрывающая жилы, и молнии, пробивающие эфир, и осадок соли из непролитых слез, и ваши вопросы, и мои ответы, и либо получится так, либо никогда не получится ничего! Какая разница, когда именно вынуть нас из колбы? Что изменится? – Так вынимай! – блестя глазами и тяжело дыша, поторопил его Эльгас, и Азфирэль, снова откровенно рисуясь, щелчком расколол цилиндр, рассчитанный на невероятные температуры сгущенной плазмы. Они затаили дыхание, когда над осколками, мгновенно распавшимися в пыль, медленно поднялось крохотное невесомое облачко, одновременно плотное и легкое, переменчиво-текучее, как вода, но состоящее из мельчайших острых кристалликов, каждый из которых лучился своим собственным цветом, но в скоплении они непостижимым образом становились почти прозрачными, если бы не… – Это же… Что это, Хведри-насмешник? – Похоже на… – озадаченно начал Азфирэль и умолк. – Ни на что не похоже! Они посмотрели друг на друга. Господин всезнайка трогательно хлопал длинными ресницами, впервые на памяти Эльгаса совершенно сбитый с толку. – Она какая-то… слишком цветная… – Азфирэль протянул руку и тут же отдернул. – Не горячая и не холодная… Не твердая и не мягкая, и… точно не плазма, – упавшим голосом закончил он. – Не облачко и не пух… – машинально проговорил Эльгас. – Не плоть она, и не дух… – Что? – Это старая дурацкая загадка, – пожал плечами маг. – Вроде как про птичье молоко, только про пресловутую всебесцветную материю – «То, о чем мечтает лодырь, для чего дурак в колоде…» – Что вы только что сказали, Эльгас? – Всебесцветная… материя?! – Эльгас отшатнулся, цепляясь непослушными пальцами за растрескавшиеся доски пола и от души расхохотался. – Да ладно! – Магистр убил бы нас на месте, если б увидел! – шкодливо хихикнул Темный. – Бьюсь об заклад, что ваши наставники съели бы собственные шляпы и закусили подштанниками! – Ты с ума сошел! Это же легендарная игрушка богов. Ее нет на самом деле! – Ну так возьмите! Облачко, играющее одновременно всеми красками, доступными глазу человека и наверняка теми, которые недоступны, коснулось руки Эльгаса и на миг прикинулось серо-серебристой дымкой, дунешь – растает. Померцало немного и обратилось солнечным одуванчиковым пухом. – Вот только что нам теперь делать? – озабоченно спросил Азфирэль. – Ведь воздушный элементаль у нас так и не получился. Они посмотрели друг на друга и покатились со смеху, всхлипывая и подвывая от приступа беспощадного истерического веселья. Прошло довольно много времени, прежде чем Эльгас, утирая слезы, продолжил: – Ты не знаешь, как именно использовали боги свою волшебную диковину? – Понятия не имею. Я слышал примерно то же, что и вы, полагаю – то ли это дыхание богов, которым можно поднять мертвеца из гроба, то ли вещество, из которого сделаны звезды, а то ли квинтэссенция вечного блаженства…  Азфирэль так и остался лежать на полу, расставив острые колени и время от времени кося на спутника ласковыми южными глазами. Сладкая судорога желания снова прошила Эльгаса, намекая, что квинтэссенция блаженства станет результатом главного алхимического процесса, который ему хотелось бы совершить сегодня с Темным. – Но я подозреваю… «для чего дурак в колоде?» – так вы сказали? Дурак – в смысле шут? Пустая карта, что сама по себе не стоит ничего, но способна быть выше короля и сильнее дракона, смешает все расчеты соперника, если повезет, но если не повезет, то обратит в прах ваши собственные… Так может, это частица Великого Хаоса, если он вообще может быть хоть как-то воплощен? – Понятия не имею. Но сегодня нам везет! Возьми да попробуй! Для чего-то ведь у нас это получилось. – И нас убьет даже Лайза, если узнает, что мы использовали несуществующее в природе вещество ради голема для доставки пары кошельков растеряхе-хозяину! – Темного снова скрутил приступ веселья, но Эльгас уже просто не мог смеяться. – А могли бы и отправить его за вином! – возразил он, растирая сведенные скулы. – Между прочим, эта последняя! – Учел! Завтра выдам Гатти две корзины! А пока… Укреплю это создание иллюзией – хотя бы до утра она продержится. Настал черед Эльгаса завороженно следить за его руками, под которыми смоляная кукла превращалась в настоящую птицу с оперением, переливавшимся черным пламенем с теплым каштановым отливом, словно обугливающиеся дрова в костре. – Теперь, увы, мне нужна ваша помощь, – потускневшим голосом сказал Азфирэль. – Я не властен дать голему даже подобие жизни. «И я не властен», – хотел сказать Эльгас, вспоминая свою неудачу с Тилло, но не сказал. Потому что он был властен, шут побери! Сейчас он был властен сотворить, что угодно, и он был прав! И южанин был прав, а самодовольный господин Куршуаве вместе с унылыми стариканами Ложи тысячу раз ошибались! Может, магия и не терпела хаотических случайностей, дурного везения и сумасшедшей любви, но магия – это не чудо. И жизнь невозможно засунуть, а потом высунуть обратно, словно руку в перчаточную куклу. Ею можно только поделиться – раз и навсегда. И плевать на все правила, ритуальные круги и магические чаши! – А ты пытался когда-нибудь? – повинуясь наитию, спросил Эльгас. – Давай!   Он накрыл руку Темного своей и вернул ее на птичью голову. – Думай, – сказал он. – А лучше чувствуй! Это твой фамильяр, твой спутник, верный друг… Твои глаза в сверкающих эфирных небесах, что отличат тьму от света, правду от лжи, врага от союзника. Твои крылья, что вознесут хоть на вершину мира, если захочешь. Отзвук биения сердца, воплощение крови, продолжение мысли и прикосновение. Он полюбит то, что любишь ты, и станет тем, кем ты захочешь, но и чем-то совершенно новым одновременно. Желай, мой прекрасный! Желай, и пламя обретет жизнь! Он мягко обнял спутника, осторожно и настойчиво завладевая его руками, так, чтобы сокол оказался в чаше ладоней. – Твоя воля и моя любовь, мое терпение и твоя страсть, твоя магия и моя – душа жизни в создании, – говорил Эльгас, из последних сил удерживая требующий выхода экстаз любви и наслаждения, опьяненный ароматом роз и бархатистой кожи, неистовым ритмом чужого сердца под нежным, горячим на ощупь кружевом рубашки. – Скажи: «Я желаю!» Ну!.. – Желаю… – хрипло прошептал Азфирэль, и солнечная сила неистовым потоком хлынула в кончики пальцев Эльгаса, обжигая холодом и жаром одновременно. Ее было слишком много для одного маленького голема, но южанин принял излишки в ладони, и Эльгас увидел, как шрамы и царапины на запястьях исчезают, а бледная кожа приобретает чуть заметный золотистый оттенок, будто тронутая загаром. Выпуклый соколиный глаз дрогнул и блеснул, наливаясь истинной окраской – цвета темного янтаря. Птица щелкнула крючковатым клювом, по спине ее и по крыльям пробежала дрожь. А затем случилось то, чего они не ожидали – голем сделал два шага к жаровне, раскрыл клюв – и облачко неведомого творения исчезло в нем! – Que fuerte! Carajo! – ошарашенно выругался Азфирэль. – Он это просто съел?! – Похоже на то… – протянул Эльгас, озадаченно провожая взглядом голема, что с металлическим щелчком цапнул южанина за большой палец, который тот не успел вовремя отдернуть, а потом вспорхнул на кривую трубку перегонного аппарата, громоздящегося в углу мастерской и замер там, уцепившись серебряными кривыми когтями. – А характер, я смотрю, у него… – язвительно пробормотал Азфирэль, изумленно разглядывая пораненный палец. Сунул в рот, слизывая кровь. – Или у нее. Мне кажется, это дама. – Разве это важно? – Важно. Вы ведь еще должны дать ей имя. – Почему я? – Вы. Я так хочу. И я не умею придумывать имена. – Ну что ж, – ухмыльнулся маг. Хриплое «я так хочу» обдало его почти ощутимым жаром, поэтому думать он не мог и выдал первую попавшуюся лошадиную кличку. – Гранта. – Гранта! Гранта! – негромко окликнул Азфирэль, но соколица только поглядела на него надменным золотым глазом. – Подожди немного, – фыркнул Эльгас. – Пускай она привыкнет. Думаю, сейчас лучше ее не трогать. А характер… – Он затрясся от еле сдерживаемого смеха. – Я же делал ее для тебя! – А не могли сделать ее для меня похожей на вас? Тогда бы я имел шанс отделаться синяками, а не пальцами…– огрызнулся Азфирэль, но глаза его истекали сумасшедшей жаждущей тьмой. – Она похожа, – хрипло дыша, Эльгас прижался губами к виску, покрытому мелкими капельками пота. – Она выбрала тебя, и тебя не оставит. Пол и потолок мастерской плыли в волнах багрового тумана – конфигурация пространства и времени теряла определенность, неудержимо сильное, тяжелое биение крови разрывало вены, пока Эльгас медлительно и жадно изучал губами изящную линию скул, преодолевал плавную линию нежной щеки, спускаясь к губам. Темный замер, не пытаясь высвободиться, лишь поднял руку – ответить? отстранить? – но маг прижал ее к своему пылающему лбу. Легче не стало – кожа Азфирэля была такой же лихорадочно-горячей. Во рту от этого жара совсем пересохло. – Еще ближе! – Эльгас словно со стороны слышал свой срывающийся, умоляющий шепот, но ему было все равно. – Не могу больше… Не хочу так больше! Он нетерпеливо развернул любовника лицом к себе, подхватил, раздвигая послушные колени, так, чтобы меж телами не осталось ни на палец свободного пространства. – Ты… – маг задыхался от пронзительного напряжения, одинакового для обоих его образов, которое трудно было списать на обычное плотское влечение. – Только сегодня! Хоть один раз... Он смотрел в тревожные глаза Азфирэля и не видел ни плавающих огней, ни искусительной тьмы, ни вообще чего бы то ни было демонического. Они пожирали друг друга одинаково загнанными, насмерть перепуганными взглядами, а пространство вокруг тяжело дышало темными, неровными вибрациями, готовое взорваться эфирным сиянием. – Не искушай… – вместо того, чтобы оттолкнуть, Азфирэль отчаянным движением опустил руку ему на плечо, больно сжал, впиваясь ногтями, комкая ткань рубахи. – Поверь мне, Эльгас… Маг упрямо мотнул головой, удерживая растерянный, мечущийся от неуверенной мольбы к жаждущей ярости взгляд черных глаз. – Ты хотел получить свой Магистерий, – собственный голос царапал горло.– Хотел выйти из колбы? Так не трусь! Откройся мне, ну… Хоть однажды, только сейчас! Пока не попробуем – не узнаем, кто мы. И кем... можем... стать... Азфирэль запрокинул голову, подставляя поцелуям кривой излом упрямо сжатых губ и беззащитно открытую шею. Но Эльгас не успел этим воспользоваться – со рваным нетерпеливым вздохом любовник толкнул его в грудь, опрокидывая на спину, дрожа и вжимаясь так плотно и тесно, как только что он сам. Они покатились по полу, сильные пальцы вдавили в пол запястье Эльгаса, разжали кулак… Со стоном он перехватил чужую ладонь, поглаживая, переплетая пальцы... И понял, что, не выходя из тела, уже находится на границе эфира, потому что звездные узлы на запястьях тоже перетекали один в другой, образуя единое теплое мерцающее кольцо вокруг сомкнутых рук. Что-то подобное Эльгас видел, когда связывал Темного кровью, но на этот раз все было не так, совсем не так… Прикосновение, а не обладание – вот чего ему тогда хотелось!.. Он свободной рукой обнял Азфирэля, не представляя, но предчувствуя боль и блаженство слияния, заставляя оба своих образа, которыми он сейчас владел одновременно, послушно расслабиться. Тонкие пальцы неуверенно скользнули по щеке, и Эльгас нетерпеливо поймал их кончики губами. Горячее тело, распластавшееся сверху, сотрясала дрожь. Слишком много страха и недоверия, которых сам маг уже не испытывал. Потому он улыбнулся, светло и свободно, открывая глаза, перед которыми дрожали расплывчатые сияющие тени эфира, и произнес единственные слова, которые мог и должен был сейчас сказать. Он даже сам не осознал, какие. Потому что все было правильно – только так, и не иначе. Лицо Азфирэля побледнело так, что почти сияло в полумраке. Пот катился по лицу, в горячечных глазах застыл даже не страх – мучительное неверие и ужас, как будто он только что получил смертельный удар. Он содрогнулся, медленно начиная отстраняться, и вдруг наотмашь ударил самого себя по щеке. А затем отвесил пощечину и Эльгасу, другую, третью, пока маг в изумлении не перехватил его руку. – Что случилось? – едва шевеля языком, выдавил он. В голове звенело от ударов, шелест неземных мелодий и эфирное мерцание все еще не исчезли, неудовлетворенное желание и мучительное зависание на грани меж мирами были сродни похмелью. – Какого… ты… – Вашу мать, Эльгас! – ожег его яростный шепот, и горячая тяжесть исчезла. Поднимаясь, Темный с ненавистью пнул стол, и с него на живот Эльгасу шлепнулась та самая толстая книженция в зеленом переплете. – Ты совсем спятил, ублюдок! – выругался маг и, морщась, поднялся. Голова трещала так, что в глазах мутилось. Он отпихнул книгу, нащупал ведро с водой и щедро полил себе на затылок. Когда холодные струйки потекли за шиворот, стало немного легче. – А теперь объясни мне, какого хрена?! – спросил Эльгас, потирая затылок, в котором поселилась ноющая боль. – Это я вас должен спросить – какого хрена, милейший господин Светлый? – прошипел южанин и полыхнул огнем в ладонях, поджигая сразу все свечи в комнате. Эльгас скривился – глаза и без того болели. Хорошо, хоть не алхимическая лампа… – Я же ясно сказал, что наша с вами близость невозможна! – Ни слова не слышал про «невозможно»! Как-то вообще не вяжется с тем, что я о тебе слышал! – огрызнулся Эльгас. – Какого хрена ты ломаешься, как купеческая дочка? Тоже мне, шлюха Богини! Если не хочешь – прекрати так смотреть! – Какая, мать вашу, разница, чего я хочу! – А какая еще может быть разница? – опешил маг, забыв даже про ноющий затылок. – Чем, желтоглазый тебя побери, я настолько хуже Карамельки, объясни уже, наконец! – Вы не понимаете. Что ж, я попробую. Учтите, господин Эльгас, в первый и последний раз. – Тогда изволь смотреть на меня. Чтобы я, по крайней мере, видел, с какого места ты начнешь врать. Темный хмыкнул и повернулся. Обежал взглядом лабораторию, но ничего пригодного для сидения не обнаружил, и по обыкновению взобрался на подоконник. Полыхнул огоньком в пальцах, поджигая сигарету. – К сожалению, такого вранья, которое вразумило бы вашу упрямую голову, я не в силах изобрести, – надменно изрек он. – Как бы вам ни хотелось утешиться какой-нибудь сопливой выдумкой, которой подобные вам молодые люди обычно лечат уязвленное самолюбие. – У вас нет причин беспокоиться о моем самолюбии. Меня это устраивает, – холодно ответил Эльгас, понимая, что южанин пытается заставить его устыдиться или разозлиться. Конечно, это у него получалось неплохо, но все же маг слишком хорошо помнил ужас в глазах и страдальческий оскал, которые никак не сочетались с нынешней развязностью. Как будто он его насиловал, право слово! А может… так и было? Их близость, физически-эфирная… Эльгас никогда такой не испытывал. Но он хотел, именно такой, все еще хотел так, что дышать было трудно. А Азфирэль, с его-то запертой на семь засовов душой? – Вы что-то там снова себе придумываете, – кивнул Темный. – Ну что ж, этого я, к сожалению, запретить вам не могу, и мне не интересно, что именно. Лишь бы усвоили, что испытывать ко мне любые чувства – затея бесплодная и мучительная. Зря потеряете время и силы. Собственно, именно потому не могу позволить себе насладиться вашей податливостью. Безусловно, я ничего не имел бы против необременительных утех с таким интригующе-приятным юношей, как вы. Полагаю, вы ласковы и отзывчивы, мало искушены в искусстве наслаждений и способны подарить невероятно вкусное желание предмету своего вожделения. Кроме того, ваши льдистые глаза действительно вынимают из меня душу! Боги милостивые, я почти увидел, как половодье затопило их, еще бы чуть-чуть, и…  Он вздохнул и отвернулся к окну. Повертел в пальцах вторую сигарету. – Но наши отношения выглядят иначе. Чем вы хуже незадачливого нахиба? Тем, что он ничего не значит. Если бы наутро мы могли расстаться, я бы уже давно соблазнил вас, – он желчно усмехнулся, и Эльгас вдруг впервые поймал по-настоящему старческое, усталое и грубое выражение на юном лице. – Но мы вынуждены будем делить кров и дорогу еще много дней, и ваша привязанность ко мне усилится. – А не слишком ли ты самонадеян? – Увы, не слишком. Положим, у меня самого достоинств не много, но я хорошо представляю себе силу Саиди, которой владею. А вот вы никак этого не поймете, как, впрочем, почти все ее жертвы. А значит, я разобью вам сердце. – Допустим, – скрипнул зубами Эльгас. – Ладно. Вам-то с этого какая беда? – Вы когда-нибудь сталкивались с любовью, на которую не можете ответить? Ревнивая тоска, ищущий, вечно голодный взгляд, жалкое счастье от малейшего внимания? Словно собачонка, которую хозяин пинает, а она все ластится? – Так! – Эльгас встал и, скрестив на груди руки, уселся на стол, чтобы хотя бы не смотреть на собеседника сверху вниз. – Еще одно слово в таком духе… – И снова будете покаянно залечивать следы ваших собственных ударов, – скорбно поджав губы, закончил Азфирэль. – Простите за грубость, но я хочу, чтобы вы поняли. Влюбленный человек для меня пища, источник силы, но там, где я получаю, вы будете тратить. И желать больше. Совсем как амир Тар-Шахреми, судьба которого вас столь неприятно поразила. Вам мало было той женщины, Хельги, кажется? Знаете, что отравитесь мной и не сможете излечиться? Даже злая дурманная хасса иной раз более милостива к своим жертвам. Именно поэтому я не завожу любовников. – Другими словами, вы питаетесь аккуратно, – съязвил Эльгас. – И боитесь переесть. Как самый деликатный из демонов, браво! Или боитесь испытать к пище что-нибудь неположенное? Повторяю – не много ли на себя берете? Кто дал вам право решать за людей, какие чувства им испытывать? – Почему нет, если я их не желаю? Маг угрюмо усмехнулся и пожал плечами. – Потому что я не позволю вам распоряжаться моими чувствами. Но хорошо, ваше желание я услышал. Дальше. – А что дальше? – удивился Азфирэль. – Разве этого недостаточно? – Да о чем ты вообще? Разве то, что происходит, имеет какое-то отношение к Богине или даже к твоему сверхъестественному обаянию? – прищурившись, тихо спросил Эльгас. – Может, скажешь, ты со всеми трахаешься в эфире? – Тем более, – отозвался Азфирэль. Глаза его были темны и непроглядны, даже отблески свечей бесследно тонули в них. – Я допустил непростительную ошибку, позволив хотя бы однажды зайти с вами так далеко. Ведь вы должны исполнить мое желание. Я говорю «должны», потому что вы мне его уже обещали. – Я помню. Сделка в Шаа-Мирам, да. Ну и что же? Чего ты хочешь?  Темный вздохнул и долго молчал, кажется, сожалея о том, что вообще открыл рот. – Я уже говорил как-то, Эльгас, что я не ищу власти. Иначе, не сомневаясь ни минуты, завладел бы всем, что у вас есть – телом, пламенем, душой, и вы бы вывернулись наизнанку ради одного слова, уж поверьте. Но я не хочу денег, любви, могущества или чего-то еще. У меня всего одно желание. Я хочу покинуть мир. В наступившей тишине Эльгас почувствовал, как с еле слышным шелестом трещинки разбежались по стеклянной поверхности ампулы, в которую было заточено отмеренное ему от века одиночество. Покинуть мир. О чем еще может мечтать бессмертный? Лучше бы он хотел его разрушить. – Интересно, как? – проговорил он безразлично, хотя уже все понял. – Смерть не приходит за мной, значит, я должен найти Ее. Только Великой Шаа-Тари под силу исправить эту ошибку. – Ты хочешь найти Смерть, – повторил Эльгас. – Саму Смерть во плоти. Ну да. Раз одна живая Богиня существует, почему бы не быть другой? – Она есть, господин Эльгас. Именно Она и существует. В последний раз я встречался с Ней двенадцать лет назад. Ваших лет, конечно. С тех пор Ее нигде нет, а значит, искать придется за пределами мира. Я пытался, но мне нужна ваша помощь, чтобы открыть Врата, через которые ушли боги. – Почему моя? – Эльгас вяло изобразил удивление, хотя на деле ничего не чувствовал. Он вспоминал проклятую Шаа-Мирам и две картины – человека на коленях перед Отнимающей Солнце, а потом – себя самого возле мертвеца под черным покрывалом. Все верно. Каждый получит свое. – Вот кого ты любишь, – сказал он, не дожидаясь ответа. – Богиню. Великую, мать ее, Шаа-Тари! Ты гонялся за ней по всему свету, искал во всех временах и вероятностях, и жаждешь упокоиться в ее ладонях. Поэтому Алая Луна не смогла взять с тебя дань – кто она такая, чтобы брать принадлежащее Смерти! На этот раз Азфирэль не стал спорить. Огоньки свечей играли на блестящем носке его ботинка, кружево манжета прикрывало изящную гибкую кисть, которой он опирался на подоконник. Глаза были темными, пустыми, а красивое лицо застыло надменной глянцевой маской. Не веря сам себе, Эльгас смотрел на человека, который в одну ночь стал дороже всего остального мира, и тут же одним словом разрушил этот клятый мир. Человека, желавшего, чтобы Эльгас помог ему умереть. Он, тьма побери, просто не имел права от него этого требовать! – И когда же ты планируешь освободиться от тягот нашего мира? – Как только получу такую возможность, конечно, – прохладным светским тоном отозвался спутник. – Но как я и говорил, сначала доставлю вас в Корону. Не беспокойтесь, многого не попрошу – всего лишь маленькое чудо, полагаю. Одно из тех, что вам так легко удаются. Почему именно вы? Не знаю. Мне вас указали. Поэтому мне нужно, чтобы вы были живы и здоровы, помогли исполнить мое желание, а затем спокойненько поживали себе дальше в Короне или в Аргелосе, или где вам заблагорассудится, и наслаждались тем счастьем, которое сумеете себе выдумать. Не волнуйтесь, дражайший господин Эльгас, смущающее вас самого влечение вызвано печатью Саиди, и ничем больше. Вы ведь не мужеложец. Для вас это лишь паскудное клеймо на репутации. Как только я исчезну, вы поймете, что все это – пустая фантазия. Теперь я объяснил достаточно? И вправду. Маг взял со стола полупустую бутылку, повертел в пальцах, глотнул, не чувствуя вкуса. Все с самого начала наконец-то стало на свои места. Задумав покинуть этот мир, Темный не справился в одиночку. Есть ведь предел и у его способностей? Но, очевидно, кто-то – может, все тот же расчудесный шут, может, сама Богиня сделали ему некое предсказание. Вот чьей волей никому прежде не интересный солнечный маг оказался на королевском празднике, где и показал себя легкомысленным идиотом, а Азфирэль убедился, что, соединив силы, способен достичь большего. «Исправить свои ошибки», как же… Он предложил королеве помощь в обмен на исполнение желания, а Эльгас стал разменной монетой в их договоре. Темный не мог позволить себе потерять ключ к цели, чем объяснялись и трогательная забота, и участие и, видимо, все остальные попытки вести себя по-человечески. Но ключ должен оставаться всего лишь ключом. Действительно. Оказывается, ему вовсе и не светило никогда стать героем или спасителем, и королева вовсе не видела в нем своего рыцаря, надежду и опору. Ха-ха. Какие смешные потуги! Опомнись, Эльгас! Ее Величество тебя даже не выбирала. Если бы она отправляла посланца на опасную и важную миссию, то, несомненно, выбрала бы Найтиса, серьезного, рассудительного, успешного – блестящего мага, обещающего вскоре стать самым молодым Главой Ложи. Найтиса – или кого-то другого, мало ли достойных приближенных. Но Темный, предлагая повелительнице свои услуги, назвал его имя, и королева с улыбкой согласилась. Какая смехотворная цена – никому не нужный, ничем не примечательный подданный. Кажется, Второй Глава Гьетар был прав, взывая к его разуму. Жаль, что Эльгас тогда его не послушал. Впрочем, и этой возможности ему не дали – ведь все уже случилось, Антонель открыл глаза, и в то же мгновенье мир изменился. Эльгас никогда не сумел бы объяснить Ложе, что там произошло. Азфирэль все предусмотрел. Приглашение, глупая услуга Найтису, шутовское представление... Во всем виновата его собственная наивность. Вообразил, что стал вдруг интересен и ценен державной фамилии... Шпилька, пафосные речи... Еще спасителем королевства себя возомни! Просто плата. Просто вещь, которой распорядились по собственному усмотрению. Ключ к исполнению желаний, расходный материал, манипулируя которым, Темный перемещается из вероятности в вероятность, а за это Эльгас получает раны, снова и снова переживает потери и вот, наконец, опять должен растоптать свои чувства, позабыть о надеждах, проглотить обиду, смириться с ролью разменной монеты. Еще и влюбился в своего покупателя. Хведри с ними обоими!   – Благодарю за объяснение, – сказал он, преисполнившись звенящей ясности и почти бесчувственной решимости. – Что ж, теперь понимаю, что вы не только предатель, шлюха и расчетливый убийца, но и трус, смертельно боящийся жизни и всего того светлого, горького и сладкого, что она предлагает. Все остальное я принял, потому что это ваша жизнь, но последнего простить не могу. Вы отвергаете предложенное по доброй воле – из страха? Из мелочной расчетливости? Так значит, вы убили себя давным-давно, и даже Смерти вы не нужны. Она, вероятно, забыла вас потому, что не подбирает протухшие останки. Поскольку вы честно купили меня у королевы, то, конечно, рассчитываете получить свою выгоду. Что ж, я привык держать слово. Но если бы не это, я заставил бы вас жить, хотя верю, что вас давно тошнит от себя самого. Простите, что пытался думать о вас иначе. Он подождал ответа – удара, вызова, или чего бы то ни было, но не дождался и вышел из комнаты, не оглядываясь на спутника. От всех этих оскорбительных упреков становилось одновременно и легче, и больнее, как будто он хлестал ими самого себя. То же самое было и с Хельгой, он помнил. Все снова, опять. Отказ, гнев и отчаяние, стыд, боль, смерть. Пустота. И все-таки снова казалось, что если слепо перешагнуть черту, за которой еще можно надеяться, то любовь перестанет рваться из глаз, дрожать на губах и таять в бессильных ладонях, не нужная, пустая. Из всех шуток, что мог выдумать Отец Демонов, эта оказалась самой жестокой. Как это случилось? Откуда явилась любовь, отчего так быстро окрепла? Отчего сегодня уже невозможно представить себе жизни без человека, который совсем недавно вызывал лишь подозрение и досаду? Как вообще можно любить это существо?! За что? Зачем? В любом случае, это был конец – необратимый и окончательный. Так честно. Так проще. Так надо. Дорога до спальни Лайзы показалась ему длиннее, чем Лестница Богов, а темная унылая комнатка – подвалами Шаа-Мирам. Все было враньем. Все, от начала до конца – и поручение, и все эти теплые задумчивые взгляды, мгновенные прикосновения. Все нужно забыть. Забыть, что такого странного пронзительного счастья, безумного всемогущества, которое можно разделить на двоих, чем в этом ужасном путешествии, он никогда в жизни не испытывал. Как это вообще возможно? Эльгас уткнулся лбом в подоконник. С того момента, как он впервые поймал загадочный черный взгляд, образ мира, времени, себя самого – чего угодно, наконец! – для него дрогнул и сместился. Он едва оглядывался на вещи – так, словно все вокруг было маловажными декорациями, досадной помехой. Его просто перестало интересовать что бы то ни было. Война? Бог и Богиня? Жрецы? Родина под властью врага? Какое все это имеет значение перед мгновенной благосклонностью шлюхи-южанина, навлекшего на Фолькмарке все эти несчастья, в самом-то деле?! Эльгас проклял себя самыми черными словами, какие только смог придумать, и услышал, как хлопнула дверь. Сердце тут же пронзила острая боль потери и раскаяние, так что он кинулся следом, но южанина уже и след простыл.   У воды, под небом, которое сегодня было непроглядным, беззвездным, всегда становилось легче дышать. Вот и сейчас – он ведь, собственно, знал, что делать, чтобы излечиться. Выбрать другой путь. Послать к Желтоглазому и поручение, и вынужденную компанию – хотя бы на время. Потом. Как бы ни было больно сейчас, потом станет легче. Должно. Может быть. Но когда он, наконец, измучил себя этими мыслями до такой степени, что смог вернуться в комнату и уснуть, ему снова приснился Азфирэль. И снова поразительно четко и ярко.   Тот обретался в ночном кабачке, вроде «Кожаного оленя», только обставленном гораздо богаче. Игорные столы были накрыты бархатными скатертями, на полу – цветные ковры, алхимический огонь в причудливых витражных фонарях. Теплая компания эсгранадских офицеров разместилась на низких уютных диванчиках вокруг центрального стола, где сухо шуршали по скатерти карты. Хозяин только и успевал менять пустые кувшины на полные. Азфирэль хохотал, обнимал за плечи соседей по столу, шалыми блестящими глазами проводил топазовый перстень, который только что проиграл широкоплечему вояке, похожему на наглого капитана Та-Рами – впрочем, все эти южане были для Эльгаса на одно лицо. Выделялся лишь тощий белобрысый юнец, не сводящий с Темного затуманенных глаз. Он краснел, бледнел и с открытым ртом внимал двусмысленным остротам, что лениво изрекали томные вишневые уста. – Увы, господа, – заявил Азфирэль, когда объявили новые ставки. – Я сегодня неудачлив и гол, как портовая девка перед начальником стражи. – Не везет с удачей, повезет в любви! – хохотнул молодчик справа, подмигивая и веером тасуя колоду. – А только в долг нельзя, господин Дехадо! Игра есть игра! – О, господин Луче, – отмахнулся Темный. – Я никогда не остаюсь в долгу… Что ж, последую вашему же неоднократному совету и поставлю себя! Кто-то присвистнул, скабрезное одобрение потонуло в хохоте и криках. «Интерес!» ­– завопил кто-то. «Играю!» – отозвался другой. Тощий порученец покраснел до самых белобрысых корней, стащил с пальца изумрудный перстень и, пустив петуха, заверещал: «Я играю!» Картежники захохотали пуще прежнего, к ним присоединился и объект вожделения, с насмешливым интересом бросив на влюбленного юнца косой взгляд из-под ресниц. – Ставки приняты, господа, – важно объявил широкоплечий. – Что ж, вот судьба и разберет – любовь или удача, – бросил Азфирэль с кривой очаровательной ухмылкой, но глаза его не смеялись. Эльгаса пробрал озноб, когда он догадался, наконец, что в них полыхает ослепительно-белый пожар безумия.   Он очнулся с заходящимся от тоски и ревнивой злобы сердцем, и решил, что с этим нужно что-то делать. Откуда, тьма побери, вообще взялись эти сны, правдивые и реалистичные до тошноты? Почему только здесь – и вчера, и сегодня? Он сел на постели и ощутил теплый пьянящий аромат дикой розы – бесполезная шпага снова цвела и пахла! Эльгаса вдруг осенила довольно дикая мысль, и он, вгоняя занозы в ладони, рванул поросль, опутавшую ножны. С сухим треском, будто рвались плотные нитки, шиповник распался в руках в нечто похожее на серые клубки паутины и растаял. Маг передернулся от отвращения, некстати вспомнил, как Азфирэль смахивал с него паука, и тщательно вытер руки краем одеяла. Следы уколов краснели на ладонях. Повинуясь наитию, Эльгас обернул шпагу щитом-оберегом от ночных кошмаров. Капельки крови с ладони бисеринками замирали в остриях солнечных глифов, и маг понял, что так правильно. – Никаких больше снов, – велел он шпаге. – Иначе я тебя развоплощу или брошу пылиться здесь на веки вечные. После этого он уснул без всяких сновидений.