Ишрам многоколонный

И потянулись унылые дни взаперти. За неделю такой жизни Эльгас лишь раз сменил шлюшечью светелку на потайной чулан в «Желтой лягушке» – таверне дядюшки Арли – прятался от эсгранадского патруля, что по наущению жрецов методично обшаривал каждый дом на улице Веселой Вдовы от погреба до чердака. Ему хотелось остаться в таверне, но этому воспротивились и Горто, и принцесса Салина – доходные дома обыскивали не в пример чаще, чем веселые, а тут еще нашелся наушник, которому не понравилось то ли пиво, то ли манеры местного вышибалы Арбусто Клеща. Благодаря заступничеству душевного саида Варихо дядюшке Арли удалось откупиться, но, к несчастью, на таверну обратил пристальное внимание старый знакомый нахиб Та-Рами, и Эльгас понял, что дорога в «Желтую лягушку» ему отныне заказана. Порез никак не затягивался, эфирный же образ отчего-то восстанавливался слишком медленно, и каждая попытка сотворить щит или отвод глаз приводила к паскудной слабости и головной боли. Последний оставшийся медальон тоже к уверенности в грядущем не располагал. Хорошо хоть, кавалера Топора с его свитой маг в своем убежище не встречал, как, впрочем, и маркизы. Они, по словам Раймона, обрабатывали народ в предместьях столицы, откуда на склады наместника постоянно отправлялись подводы, груженые хлебом, овощами, птицей и прочими припасами. – Ужас, до чего там народ обнищал! – возбужденно сверкал глазами знаменосец. – Эта сволота наши деревни обирает до последней нитки, а как мужики, обезумев от голода, за вилы возьмутся, так и объявляют мятежниками. – А дальше что? – А что? Самых злых, понятно, рубят, недорослей поглупее забирают в солдаты, а по деревне красного петуха пускают. Три дома так только на прошлой неделе сгорело! – И чем же Кровавый Топор помогает несчастным селянам? – Ха! Знаешь, скольких мы спасли от расправы? И у Рады Лезера отца и мать порубили на его же глазах, он с пастбища возвращался, чуть-чуть не успел, а потом за сараем ждал с какой-то оглоблей, чтобы на саидов кинуться, когда те мимо проезжать будут. Сам, мол, погибнет, но кого сможет, с собой заберет! На счастье, кавалер Бьорке его там увидел и удержал – сказал, мы, мол, иначе отомстим, вернее будет. И где теперь эти саиды? Носатого со шрамом, капитана, значит, Лезер сам потом отыскал и четвертовал. Да еще сколько у нас деревенских, таких вот, у кого ни кола ни двора? – Понятия не имею, – хмуро отозвался Эльгас. – Я тут вижу одних Софий да Анит. Ты про свиту Бьорке, что ли? – Не, – махнул рукой порученец. – У него больше наши, городские. Здесь ведь больше всего народу покрошили. И сейчас – нет-нет, да и новая облава – жгут ремесленные кварталы, торговцев грабят... Эльгас припомнил разбойную рожу Крэша Рубаки, да еще парочки его подручных, и невольно усомнился в том, что такие могли принадлежать честным ремесленникам или торговцам. Но спорить с простодушным юнцом было бесполезно, да и – какой смысл? Какая разница, кто именно защищает Север – благородный офицер, почтенный чиновник или последний грабитель? Захватчики не имели права распоряжаться в Короне, топтать ее мостовые, жрать ее хлеб или выкидывать на улицу обездоленных стариков. Все, кто воспротивился этому, становились героями вне зависимости от того, чем занимались раньше. Как честный фолькиец и подданный ее высочества, Эльгас отчаянно желал быть полезным. Ради этого он терпел придирки вождя и несправедливые приказы, готов был днями и ночами томиться среди усталых беленых жеманниц и довольствоваться обрывками разговоров. Он понимал, что ему не доверяют. Он и сам бы себе не доверял. Уважение и приязнь таких людей, как последние патриоты Фолькмарке, еще нужно было заслужить. Кроме того, сидя взаперти, вынужденный нырять в подпол и задыхаться в потайных застенках при одном только звуке нагло и небрежно исковерканного фолька, он вдруг осознал, что чувствуют его соотечественники. С утра, когда маг провожал глазами неторопливо проезжающих под окном стражников в эсгранадских мундирах, он ненавидел их. Всеми фибрами своей изнывающей от безделья души он ненавидел их целиком – от копыт холеных долгогривых коней до кончика пера на шляпах. Почему он должен бояться ступать по мостовым собственного города, почему должен трястись от страха при мысли о непонятных чудовищах, что поджидают за городскими стенами? Где теперь «Кожаный олень», буйные дебаты и состязания в стихах и острословии, где Андрэ Замас и его эксцентричные полотна? Почему он даже не имеет права узнать о его судьбе? Как вообще можно жить, если не можешь выйти за порог дома и отправиться куда душа пожелает – любоваться вишнями на бульвар, повстречать друзей у алхимического фонтана на Королевской площади, навестить любимую лесную полянку, провести там ночь, глядя в костер, слушая шелест берез и плеск родника, да Хведри побери, пусть даже проскучать полдня в постылой приемной старика Родегера? Зачем такая жизнь? От ароматного эсгранадского вина тошнило, соседки-прелестницы вызывали стойкое отвращение, Эльгас не мог и представить, чтобы уединиться с одной из них в жалкой келье, да и какое уж тут уединение? До сих пор маг и не ведал, до чего любил свою Корону – острые шпили башен дворца, изумрудные стяги и гордо взмывающего ввысь сокола, истертые камни мостовой, розы в высоких окнах неизвестных, но, несомненно, прекрасных дам, кипень белых вишен на широких, открытых небу площадях, аляповатые вывески дешевых трактиров, смех и ругань – на фолька! – днем и ночью парящие над узкими улочками. Захватчики лишили его Короны, присвоили себе улицы и окна, ветер с реки и улыбки друзей. А что с Аргелосом? Горто говорил, что там были особенно страшные пожары, эсгранадцы долго хозяйничали в нем, готовясь к штурму столицы. Цел ли отцовский дом, живы ли Маэлли и тетя Равала, где друг детства Артошка, способна ли его мать до сих пор улыбаться? Почему он, Эльгас, не властен даже просто узнать об этом, поклониться могилам, если больше никого из них никогда не увидит? Маг вспоминал, кого должен благодарить за это – и пальцы холодели от особой едкой злобы. Это ведь Азфирэль привел захватчиков в его любимый город, вручив тем невиданное оружие и веру в кровавое божество, которое в этом мире отчего-то воплотилось в реальность. Лживое смазливое личико, насквозь прогнившая душонка, высокомерное безразличие ко всему живому. Эльгас не понимал, как до сих пор мог находить ублюдку оправдания, лелеять самонадеянную жалость, развешивать уши и восхищаться обаятельными манерами. Оказалось, нужно было лично столкнуться с последствиями, чтобы узнать истинную цену всей белиберде, которую скармливал ему Темный. Эльгас перебирал в памяти южан, с которыми столкнулся в этом мире – нахиба Та-Рами, гогочущих близнецов из его отряда, Карамельки – омерзительного ценителя мужской услады, хитрого пройдохи Шантаны, и терзался виной за то, что не убил их, пока мог. Разговоры разговаривал, даже лечил! Как он мог быть таким слепым, таким легкомысленно-равнодушным? «Войны не нюхал, парень, сразу же видно!» То-то и оно, что не нюхал. Нюхнул теперь. Но главную лукавую гадюку он убить не мог – та ведь оказалась бессмертной. Ну что ж... «Я исполню твое желание, – думал Эльгас. – Приведу тебя к Смерти, чего бы мне это ни стоило. Это лучшее, что я могу сделать для мира». От этой мысли в груди сжималось тяжело и сладко. Ненависть оказалась еще слаще вымороченного колдовского желания, которое он испытывал в домике Лайзы, и это было правильно. Все, наконец, было правильно. Ненависть, вскормленная бессилием, пухла и раздувалась, заслоняя, заплетая солнце в тусклом, засиженном мухами стекле. Мир стискивался до чеканного шага эсгранадского патруля под окнами, до хриплых криков и пьяного смеха в нижней зале борделя, до изводящего по ночам визгливо-мяукающего стона эсгранадской певички. «Все южане – ублюдки, все до единого, – повторял он вслед за убежденным оруженосцем. – Мир станет чище, если стереть их с лица земли. Благой Сольяда был прав, свергая с небес чокнутого братца. Вот если бы он сейчас вновь поверг соперника и потопил южный континент в океане!» «Даже если это неправда, – пожимал плечами Эльгас, отвечая собственной совести. – Угнетенный народ вправе испытывать любые чувства к узурпатору и вершить любую месть, если это позволит добиться справедливости». Но Сольяды не было, и действовать за него приходилось людям. Каждый делал все, что мог, и лучшее, что мог Эльгас – выполнить приказ принцессы. Кроме прочего, Ее высочество настаивала на безупречном знании наречия захватчиков, чтобы соратники не оказались в плену безъязыкости, когда от этого будет зависеть жизнь или успех важного задания, и она, конечно, была права. Поход за Лезером продемонстрировал сложность игр с южанами, когда даже не понимаешь, о чем они лопочут, в полной мере. Пришлось зубрить ненавистный эсгранадо с помощью Горто и девочек. Маг послушно вникал, не понимая, как раньше ему могли нравится эти медово-пряные переливы гласных и звонкие окончания слов. Сейчас от приторно-пошлых созвучий во рту становилось кисло и хотелось запить их крепкой можжевеловкой. Хоть шепелявить Горто его не заставлял, и на том спасибо. Как только цветочная шпага вернулась от оружейника, маг засел за расшифровку заклятия, которое начертал на ней проклятый южанин. При мысли об Азфирэле от ненависти темнело в глазах. Нет, до того, чтобы разыскивать бездушную тварь, просить у нее помощи, вообще сказать хоть слово – он не опустится. Он должен справиться сам. Но заклинание не давалось. Буквы сакрального алфавита никак не складывались в магические слова. Читать их можно было в любом порядке, но силой от этой бессмыслицы не веяло. Как, впрочем, и от самой шпаги. Теперь это был добротный дорогой клинок – ничего больше. На третий вечер Эльгас зло помянул желтоглазого Хведри и оттолкнул бесполезное оружие. Даже опостылевшей тошноты и головной боли он не дождался, пытаясь запустить столь могущественное колдовство, а значит, эфир никак не реагировал на заклятие. Оставалось признать, что либо оно было одноразовое, и тогда все пропало, либо... – Горто, – решительно сказал он товарищу, когда тот, наконец, прихромал в «Объятья» навестить Эльгаса. – Мне нужен хоть один арбалет с действующим кристаллом. Я должен снова попасть под Песню Смерти. – Типун тебе на язык! – выругался Горто. – С утра уж удирал по крышам от белоплащника, ногу подвернул, а сердце по сию пору в пятках! Развелось их в верхнем городе... Впрочем, здесь еще ничего, а нижние районы, где больше всех наших, кольцом оцепляют, нас стерегут. Сайга Тритон успел передать – выходы один за другим закрывают, и ку-ку – больше от него ни полсловечка. Тяжело нам придется. – А я о чем? Видишь, как важно заклятье проверить! Да и не могу я больше здесь сидеть! Я тебе что, девка? Горто тяжело вздохнул. – К белоплащникам не сунусь, даже не надейся, – предупредил он. – И тебя не пущу. Ты видал вообще, что после Песни Смерти от человека остается? Или и это из памяти вылетело? – Нет, – хмуро отозвался Эльгас, вспоминая видения проклятой книги. «За него платят не золотом», – и только кровавые ошметки на полу. – А вот другое есть на примете, – продолжал Горто, язык которому развязала третья бутылка эсгранадского, доставленная дядюшкой Арли. – Все думаю и думаю... Не навестить ли нам старину Анри в его особняке? Он доступ во дворец имеет, к господину начальнику охраны в гости зван бывает... Многое должен знать, паршивец! Нам это сейчас во как пригодится. – А если не станет? Наврет с три короба, да еще стражу кликнет? – Я его, гада, как облупленного знаю, – хмуро заявил Горто. – Станет тень на плетень наводить – отличу, не беспокойся. А про стражу... нет, разговор у нас долгий будет. Придется и ему у нас в гостях побывать. Эх, взял бы я тебя, даже вопреки приказу, ну во как магическая поддержка нужна! Да ты ж все равно еще не восстановился... – А я восстановился, – небрежно соврал Эльгас. – Так что не вопрос, прикрою. Друг недоверчиво уставился на мага. – Тебя ж еще третьего дня завтраком выполаскивало. – Ну а вчера уже нет, – пожал плечами Эльгас как можно равнодушнее. – Пару щитов и сонных заклятий для тебя соображу. – Вот уж давай без сонных, – поежился Горто. – До сих пор вокруг Вороньего острова туман такой зловещий, что никто не суется. Аж жутко. Даже жрецы не разобрались, что с ним теперь делать, и вытащить никого не смогли. – И не разберутся. Это заклятье древних солнечных магов, не чета каким-то там идолопоклонникам! – Оно так. Только страшно. Как представишь, что там теперь... Врагу не пожелаешь! Не живые и не мертвые... И что, это навсегда так? Так и сгниют заживо без погребения? Высохнут во сне? Эльгас неохотно пожал плечами – он и сам не представлял, как долго продлится действие заклятья, и что именно происходит со спящими телами. Да и не хотел об этом думать. Разве саиды не заслужили смерти без погребения? А остальные... Кто там остался в камерах? Своих они вытащили, значит, наверняка какое-нибудь отребье, без которого Корона станет только чище. – Ладно, друже, – помолчав, осторожно продолжил Горто. – Раз в своих силах уверен, тряхнем стариной! Рискнем, а там – будь, что будет. Вот только очень уж приметная у тебя внешность. Не ровен час, признают, нам ведь через рогатки ехать. – Не признают, – вздохнул Эльгас. Он поднялся, распахнул дверь в коридор и окликнул: – Алли, солнышко ты мое ясное! Загляни на минутку... Альма, самая старшая прелестница веселого дома с простоватым длинным лицом деревенской хозяйки, свое дело знала. Через пятнадцать минут она, причитая и ахая, остригла светлые волосы Эльгаса, а еще через пять на непривычно коротких торчащих прядях красовался густой слой мараханской басмы. Когда же краска впиталась и была смыта, Горто оглядел друга и остался доволен. – Неделю не побреешься, мать родная не признает, – хохотнул он. – Только запомни – Бьорке о вылазке ни слова! – А то я ему друг душевный! – хмыкнул Эльгас. – С самого утра присылает справляться, как я провел ночь, да какие новости сообщить имею. Пышка Рузанна, служившая белошвейкой, принесла Эльгасу добротный синий камзол с лентами по последней моде. Камзол этот был скроен так, чтобы добавить широким плечам округлой мягкой сутулости, а тощему животу – солидности. – Через мост поедем, – говорил Горто. – Там охрана, но ты будешь лекарем, а я тебя провожаю. Твою бумагу наш писарь Майло уже подправил как надо – ни одна черноглазая обезьяна не придерется! Сам-то он из портовых, а руки золотые, раньше самому Папаше Якобу бумаги на контрабанду подделывал. Грозный Папаша Якоб до войны был, по слухам, главным заправилой бандитского сброда в Кардисе – главном морском порту Фолькмарке, и вся контрабанда действительно проходила через его руки. Так что Эльгас с почтением к столь выдающейся персоне принял обратно фирман с желтой печатью, который некогда Азфирэль выпросил для него у Карамельки. Теперь он именовался господином лекарем Бержаном из Галиады, захудалого городка в Приморье, что первым сдался эсгранадцам почти бескровно. Как только ушла белошвейка, помогавшая почтенному лекарю прибавить пяток лет и десяток фунтов веса, маг, воровато оглянувшись, вынул из сундука флягу со звездой Хаар-Тари на крышке – ту, что подобрал на поле боя и, сам не понимая, что делает, унес с собой. Настал ее черед пригодиться. Раз солнечная сила не возвращается, значит, поможет заемная. По крайней мере, Эльгас очень надеялся, что эффект пойла во фляге не подведет. Хвала Небу, на этот раз ему достался даже не перцовый кошмар, а обычная можжевеловка. Особняк казначея уютно расположился в роскошном предместье к северо-востоку от Короны, где царственная Мерельвена изгибалась широкой излучиной, подхватывая холодные воды извилистой горной змейки Катрины. Цветущее междуречье пестрело садами и крышами причудливых особняков, ранее принадлежащих цвету знати Фолькмарке, а теперь захваченных и перестроенных богатыми эсгранадскими переселенцами, которым не пришлась по вкусу столичная суета. Дальше к югу, в самом сердце огромного парка высился изящный комплекс летней королевской резиденции. Оттуда некогда и началось сумасшедшее приключение Эльгаса. Маг подавил неуместное желание еще раз взглянуть на дивный, прославленный на весь Север алхимический сад Ее Величества. Впрочем, что он сейчас бы там увидел? Ненавистные чужаки сначала все разрушили, а теперь принялись переделывать на свой лад. Поэтому он принялся разглядывать в зрительную трубу жилище бывшего друга. Немалое, надо сказать, и тщательно ухоженное. – Ты смотри, парк, – изумился Эльгас. – А вон и конюшня, и выезд богатый, и поле для игры в мяч больше, чем королевский театр! Они, на удивление успешно миновав все патрули и рогатки, добрались до предместья, а там, убедившись, что никто не следит, резко свернули с тракта в лесную рощу. Эльгас наслаждался свежим воздухом, долгожданной вылазкой и думал – а, собственно, зачем он маялся взаперти все это время? Все, о чем Ее высочество не узнает, ей не повредит, а Горто он уговорит, не впервой. У мятежников и здесь было убежище – в небольшой пещерке, вырытой в склоне лесистого холма. С одной стороны она была тщательно замаскирована непролазными зарослями шиповника, с другой нависал большой старый куст бузины. Без Горто Эльгас никогда бы не углядел лаз, ведущий в пещерку. А с вершины холма открывался роскошный вид на предместье. – А то ж, – рассеянно отозвался Горто, что-то про себя прикидывая и высчитывая. – Помнишь, как он бредил богатством? И женился, кажется, на двоюродной племяннице какого-то Аш-Суды... У невесты фамилия попроще оказалась, без приставок, но все-таки! Говорят, правда, дама не первой молодости, а уж нравом – совершенный крокодил. Как и все эти знойные смуглянки, впрочем. Но Анри, видать, и такая сгодилась. Я все жду, когда ж он фамилию на женину поменяет – Аш-Судой-то ему никто сделаться не даст. А каким-нибудь Муррихо – вполне может. Эльгас хмыкнул. – М-да... – со вздохом продолжал друг, складывая трубу и пряча в сумку. – Причудливы судьбы, что ни говори! Вот человек – был младшим писарем, каждый медяк считал, судья ему тумаки за здорово живешь отвешивал, а теперь в собственном экипаже на прием к наместнику ездит, личный повар ему блюда готовит, камердинер чулки подает. А мы с тобой так и лежим носом в грязи, и живот от голода подводит. А как он тебе завидовал, помнишь! Мол, пальцем о палец не ударил – а уж на счету среди знати! – Предательством дорогу мостить – недалеко уедешь, – хмуро отозвался Эльгас. – Лучше уж носом в грязь, да среди честных людей! – Ну вот вечерком-то мы и нагрянем, – заметил Горто. – Напомним дорогому другу, что на службе у южан не только мед хлебают. Я там в прошлый раз у соседа его, богатого торговца, раненого солдата из гарнизона изображал, да шашни завел с горничной из дома Анри. Мало ли, думаю, пригодится. Вчера заскочил, убедился, что она меня не забыла. В саду охрана, но Марси любезно указала путь-дорожку к ее оконцу. Вечером она госпоже макового отвару в питье подольет, чтобы той спалось крепче, а сама ждать будет. Так мы с тобой в дом и попадем. Ну а сейчас пошли встречать твоего лохматого неслуха, оставим караулить у реки. Чует мое сердце, лодка нам и сегодня здорово пригодится! В изящной кованой решетке, окружающей парк особняка, действительно оказалась проплешина – один из прутьев легко вынимался, так что штурмовать забор не пришлось. Горто юркнул в кусты и пополз меж ними абсолютно бесшумно, и Эльгас только восхищенно щелкнул языком – друг оказался прирожденным лазутчиком! В мирной жизни он интересовался разве что выпивкой, да еще волочился за юбками, а теперь – откуда что взялось! Самому ему пришлось труднее, но все-таки он нашел удобное укрытие в тени густой черешни, откуда хорошо были видны окна особняка – темные, кроме трех на втором этаже. В трех шагах от прижавшегося к дереву Эльгаса протопал охранник, и маг затаил дыхание. Сейчас он впервые в полной мере ощутил, каково это – быть обычным человеком, который не может пустить в ход ни отвод глаз, ни «перчатку», ни любые другие заклятья, и остается только уповать на удачу. Непривычное чувство уязвимости было таким острым и неуютным, словно он нагишом готовился вступить в колючий кустарник, но в то же время оно будоражило, рождало странный нетерпеливый зуд в груди, в ногах, в пальцах. Когда охранник прошагал обратно, Эльгас понял, что это за чувство. Ему хотелось тихо скользнуть за спину солдату, аккуратно стиснуть горло, повернуть и почувствовать тонкий, нежный хруст позвонков под пальцами. Увидеть, как тело ненавистного эсгранадца мешком свалится к ногам, и на одну бешеную тварь под солнцем станет меньше. Маг переглотнул, потому что желание уверенно стучало в висках в такт шарканью сапог по дорожке сада – сильнее, тише, тише... Все, теперь поздно. Дрожащими от напряжения пальцами он вытер пот со лба и стал ждать условного знака. – Хозяйка спит, служанку я тоже ненадолго отдохнуть положил. В людской тишина. Один наш Анри не спит, денежки небось считает, – шепнул Горто, помогая другу взобраться в окно пустующего гостевого покоя. Эльгас бесшумно прыгнул с подоконника и скривился – проклятое цветочное масло! Проклятые южане, чтоб им провалиться со своей любовью к приторной вони! Во тьме он тут же чуть не сшиб кувшин витиеватой формы, но друг успел его подхватить. Коридоры особняка, к счастью, были устланы коврами, впитывающими звук шагов. Эльгас прятал в руке огонек магического светильника – единственное, на что хватало обессиленного эфирного образа. Они поднялись на второй этаж, и Эльгас прислушался. Тишину спящего особняка нарушало лишь тиканье больших напольных часов в гостиной, да шорох шагов по дорожке в саду, но обостренное жреческим заклятием чутье улавливало звук. Шорох пера по бумаге, поскрипывание кресла. И дыхание – чуть натужное, с легким присвистом, должно быть, простуженное. Так дышит предатель. Опасность – и жертва. Враг. Горто залихватски подмигнул товарищу, зашаркал ногами по ковру и постучал в дверь. – Господин Леру! – протянул он тем озабоченно-причитающим тоном, каким обычно приказчики доводят до сведения хозяев, что в лавке пожар. – Счастье-то, что ваша светлость еще не ложилась! Тут на ночь глядя прискакали солдаты, с депешей от самого наместника! Меня из постели вытащили, страсть, что творится! – Ты с ума сошел? – послышалось из-за двери. – Или пьян? Кто это, ты, Леваль? Какие еще солдаты? Во дворе тишь да гладь! Заскрипели половицы, звякнула задвижка, дверь приоткрылась... Эльгасу хватило доли секунды, чтобы добыча забилась птичкой в лапах проворной и хитрой кошки. – Ну вот, – довольно сказал Горто, запирая за собой дверь в кабинет Анри. – Знал, что окажешься радушным хозяином. А вот Эльгас не знал, что именно помогло ему усмирить зудящее в пальцах желание ощутить, как хрустнут кости предателя. Может, интерес сначала взглянуть тому в лицо. – Орать будешь – придавлю, – пообещал маг вместо этого. Горто понятливо мигнул, взобрался на резное оливковое бюро и обрезал шелковый шнур звонка под самым потолком. Через минуту маг убедился, что друг еще и мастерски вяжет узлы. Предатель замотал головой как впервые взнузданная лошадь. Эльгас ощутил, что он набирает в грудь воздух для крика, и снова резко сдавил молодое, но уже какое-то слабое, рыхлое горло. Будто требуха под пальцами – противно, мягко, липко, не стоит внимания, еще чуть-чуть сжать пальцы, и эта без пяти минут падаль прекратит хрипеть и задыхаться. Но совсем близко, за окном шуршит шагами другая цель, более важная, хватит возиться с падалью... – Эй-эй, достаточно. Душить пока рано, – предупреждающе окликнул друг, и маг с усилием ослабил хватку. Сияющая холодная ясность в голове подернулась рябью, будто зеркало пруда, тронутое ветерком. – Привет, Анри. Значит, так. Звонок я срезал, на этаже все спят. Попробуешь кричать – умрешь раньше, чем кто-то прибежит. Ясно? – А... а вы... – пробулькал задыхающийся Анри. – Вам чего надо? Выкуп?.. – Ты смотри, Эльгас, он нас не узнает! – весело возмутился Горто. – Совсем загордился! – Эльгас?.. Казначей окончательно обмяк в кресле, к которому примотал его Горто, и маг сумел, наконец, рассмотреть бывшего друга. Он действительно как-то слишком рано для его возраста располнел и обмяк, лицо покрывала нездоровая бледность. Припухший красный нос сигнализировал о простуде, но маг готов был поручиться, что предателя точит еще какая-то хворь. Ну что ж, поделом. Горто ухмыльнулся, наслаждаясь произведенным эффектом, и деловито зашарил по ящикам бюро. Эльгас же не мог выдавить улыбки – его пальцы тянулись к рукояти кинжала, и все время приходилось напоминать им, что жалкая жизнь бледного одутловатого человечка еще зачем-то нужна. – Подскажи, где у тебя тут что-нибудь выпить за встречу, – болтал меж тем Горто. – Мы и тебе нальем, не сомневайся. А, вижу! Что у нас тут? «Пламя Солнца»? Гурманом был, гурманом и остался! Ну, за тебя! – Ввы... зачем пришли? – выдавил Анри. – Навестить старого друга, конечно, – заявил Горто. – Прости, долго собирались. До тебя теперь трудновато добраться, ну да мы постарались. – Кончай балаган, Горто, – поморщился Эльгас, ясность в голове которого подсказывала, как именно отточенное заговоренное лезвие вонзится в мягкую ямку под кадыком, медленно разведет бесполезные складки кожи и двинется вверх, ломая хрящи, рассекая связки, выпуская из заточения сначала задавленный стон, потом хрип и клокочущее бульканье, и, наконец, алый фонтан... – Спрашивай, что ты там хотел, и покончим... То есть, закончим с ним. – Вы меня убивать пришли, что ли? За что?! – А ты не понимаешь? – зловеще удивился Эльгас и чуть-чуть выдвинул кинжал из ножен. – Ты, собака, не понимаешь?! Душу продал за горсть монет, пятки лижешь черномазым, пока друзей твоих на виселицу тащат, и невинную овечку тут разыгрываешь?! – Эх, Эльгас... – вздохнул Анри. – Не хотел я вам зла. Пришли бы ко мне как люди, я бы вас при себе устроил. Помог, чем сумел. Сейчас бы вместе сидели за ужином, вино попивали. Все бы как раньше было! Не тащил я вас на виселицу, и не потащу! Только ведь вы с этими, которые народ баламутят и кварталы жгут. Зачем это, скажи, Эльгас? Горто? Это ведь вы войне закончиться никак не даете! – Не даем, – зло сощурился маг. – Потому что не должна она так кончаться! Из-за таких мразей, как ты, южане на нашей земле и хозяйничают! – Ладно, Эльгас, – Горто опрокинул в себя еще бокал темного эсгранадского вина. Причмокнул от удовольствия. – Кого ты спрашиваешь? Видишь ведь, – он повел по сторонам опустевшим бокалом. – У него тут шелка, резная мебель, дубовые панели. Ковры, мать его, тамарханские везде разложены! Винишко вот трескает, какое к столу халифа подают! А цена – подумаешь, продал пару-тройку тысяч душ честных фолькийцев! – Да не продавал я никаких душ! – завопил вдруг Анри, и Эльгас тут же прижал его горло. Хватит. Ясность в его голове только этого и добивалась. – Не хочешь по совести, так пораскинь мозгами – на этаже ты, мы да твоя смуглая обезьяна с курносенькой горничной. Ты я вижу, нас не боишься. Придется объяснить иначе. Не пора ли пригласить даму? Или начнем с горничной? Эльгас неторопливо вытянул руку и пошевелил пальцами перед лицом пленника. Разжал, потом стиснул. – Ты чего? – Горто подергал друга за рукав, но маг не слушал. – Только пикни еще хоть раз, – раздельно проговорил он, удерживая взгляд моргающих, ошеломленных глаз насмерть перепуганной падали. – Страсть как хочется проверить, дорога ли тебе твоя страстная женушка! – Не надо, – просипел Анри. – Она... Она ждет ребенка! – Хватит, – Горто тряс его за плечо. – Мы галантные кавалеры – зачем беспокоить даму? – Прелестно, значит, дорога! – ясность из головы переместилась в грудь и расцвела ликующим, ярким рассветом надо льдами. Маг восторженно улыбнулся. – Отродье предателя и южанской шлюхи! Ты действительно думаешь, что меня это остановит? – Все, Эльгас, все! – хмуро сказал Горто и сжал его запястье. – Ты что-то не в себе сегодня. Слышь, Анри? Господин маг к тебе сегодня очень не расположен, и вино ему твое не понравилось, так что проведи-ка нас мимо своей охраны как дорогих гостей, и обратно чеши, как знаешь. Эльгас поморщился, припоминая их изначальный план – в самом деле, мятежникам больше пригодятся знания предателя-казначея, чем его жизнь, и от души саданул бывшему другу в мягкий живот. – Учти, я успею тебя удавить или заколоть – на выбор, раньше, чем хотя бы пикнешь. Не забыл еще, что я маг? – Забудешь тут... – прохрипел Анри, когда снова смог говорить. – Про тебя весь город талдычит, жрецы с ног сбились, кликуши на площадях горло дерут – последний светлый маг... Надежда Севера... Знал бы, что это ты! – Знал бы – сдал бы. Но теперь поздно. Пошли давай. – Как выбираться-то думаете? – спросил Анри, пока они шли по коридору. Он заметно осмелел, расправил плечи, и Эльгас напряженно ловил все мельчайшие движения его мускулов, изменения дыхания, интонации голоса. – Тут везде патрули в ночную пору. – А ты что нам, экипаж подарить хочешь? – хохотнул Горто. – Я бы подарил. Не поможет. По ночам всех проверяют. – Ну так и не твоя забота. Твое дело своих песиков отозвать. Если, конечно, хочешь, чтобы они продолжали тебя и дальше радовать. Анри хмуро смолчал. Они вышли из дома и зашагали к калитке. Плечистый эсгранадец тут же вырос перед ними и что-то спросил, но Анри покровительственно похлопал его по руке. – Все нормально, Рами. Лекарь приезжал, а теперь ему срочно в дом саида Ширани надо, у того жена на сносях. Желтый круг лампы высветил изящную калитку из стальных прутьев, переплетенных в виде оливковых ветвей, Эльгас прислушался, не идет ли стражник за ними, готовясь хватать предателя за горло, пока Горто вновь связывает ему руки... – Ну что? – спросил Анри, останавливаясь. – Будем прощаться? – Ты хоть открой ее нам, – возмутился Горто. – Может, она заперта! Мы отвернемся, а тебя уж и след простыл, а вокруг кольцо стражи! Пленный казначей пожал плечами и толкнул калитку, Горто вынул из кармана заготовленную веревку, и тут... – Помогите, стра-а-ажа! Гра-а-бют! Убива-а-ют! – хлоп! хлоп! – распахнулись окна в особняке, надсадный старческий вопль огласил сонный парк. Завизжала женщина – наверное, освободили связанную горничную. Какому-то слуге, видать, не спалось, чтоб его Хведри задрал и выпотрошил! – Твою мать! – выругался Горто и рванул Анри за собой. – Бежим! – Это не я, честью клянусь! – возмутился тот, но Эльгас подтолкнул его в спину. За спиной загрохали сапоги, замелькали факелы, но они уже летели со всех ног – по улице, оттуда – в ложбинку и вниз, к смутно мерцающей вдалеке речной глади, где на потайной отмели должен был ждать Раймон с лодкой. Анри тоже бежал, не сопротивляясь, то ли потому что до смерти боялся бывших друзей, то ли, наоборот, потому что старые привычки взяли верх над новыми. Наконец, стражники разобрались и высыпали вдогонку, арбалетный болт сбил перо со шляпы Горто. – Держи грабителей! – орали сзади. – Сюда! Сюда! Продрогший юнец скорчился под бережком, обхватив себя руками, и сладко спал, паршивец. При виде несущихся во весь опор друзей он захлопал глазами, словно осоловелый сыч. – Грабители? Где грабители? Кого грабят?.. – Да это мы грабители, идиот! – прошипел Горто. – Отвязывай, живо! Но Эльгас не успел прыгнуть через борт лодки, в которую пихнули разевавшего рот в попытках отдышаться казначея, потому что стражники догоняли, а с другой стороны улицы раздался слитный конский топот, и в глаза ударил яркий свет. Не факелы и не фонари... Эфирное пламя... Патруль... Жрецы! –Todos de pie! Baje las armas! Холодная ясность рассудка вспыхнула ослепительной белой звездой и разлилась ледяным потоком в крови, заполняя все тело – каждую косточку, каждую мышцу невероятной легкостью и знанием. Враги. Ненавистные. Подонки. Падаль. Мясо. Самый ненавистный – на вороном жеребце слева. У него пронзительные черные глаза, седые волосы и арбалет в правой руке. Его терзает болезнь, которую не умеют лечить посвященные бога войны, поэтому он судорожно кривится и хватается за бок. Ему не стоило рождаться на свет, но раз уж это случилось, пришла пора исправлять ошибку. Эльгас думал об этом, перемахивая через труп первого приблизившегося солдата. Кинжал уже был в его руке, кинжал, на котором голубели руны, разбивающие магические щиты. Этот глупец на вороном, сменивший белый плащ на темную одежду, не успеет даже коснуться тетивы своего проклятого арбалета. Он об этом еще не знает, но он уже мертв. Маг плавно развернулся в прыжке, уведя левое плечо в сторону за секунду до того, как в него впился бы арбалетный болт, и выпустил кинжал из ладони. Наверное, со стороны это было красиво. Движения, которыми управляет ликующая холодная ясность, должны быть бесконечно притягательно, чарующе красивы, ведь среди них нет ни одного неловкого, неправильного, лишнего... Словно в полете сокола или прыжке дикой кошки. Клинок вошел именно туда, куда направляла рука, точка в точку. Иначе и быть не могло. Руны полыхнули и погасли. Щиты жрецы Хаар-Тари ставить умеют, но и это их не спасет. Кинжал отныне бесполезен, но к чему он, когда в руки ложится пресловутое непобедимое оружие? Стрелы Бога... Неистовые, молниеносные, не знающие пощады... Тонкий звон хрусталя. Кровавое месиво на месте ближайшего всадника. Вопли. Чья-то сабля... Смешно. Ведь Эльгас знает, в какую точку на руке, держащей ее, нужно нанести удар, и среди его движений по-прежнему нет ни одного медлительного, неловкого или неверного. Жалкий хруст кости. Снова тонкий звон хрусталя. Оставшиеся в живых патрульные разевают рты в вопле безумного ужаса, разворачивают коней, ударяя шпорами в бока, но это им не поможет. Песня Смерти догоняет всех. Закончив, Эльгас оборачивается в сторону дороги к саду, где через темные кусты несутся прочь врассыпную слуги господина казначея, и натыкается взглядом на совершенно круглые глаза Раймона, в которых ошеломление мешается с восхищением и страхом. Он так и оцепенел с окровавленной рапирой в руке, на лбу – крупные капли пота. У Горто же лицо белое и дрожат губы под черными усами. – Друг... – хрипло бормочет он, протягивая пустую, перепачканную кровью руку. – Все. Все. Мы свои! Не надо! Еще чуть-чуть, пронзительная ясность, бесконечный рассвет, хрустальный перезвон льдинок божественной музыкой в ушах... Ликующий смех, огненные крылья и сияние глаз на белоснежном, безупречно правильном, дивном лике... – Не надо!!! – С ума сошел? Чего орешь? – грубовато спросил Эльгас, стряхнув наваждение и заставив пальцы по одному выпустить ложе арбалета, чтобы тот мягко шлепнулся в траву. Потом нагнулся и вытащил из ложа кристалл. Подбросил на ладони. – Ну вот. Предателя забрали, и я тоже в накладе не остался. Будет на чем защиту испытывать. Сталкивай лодку! Действие пойла Хаар-Тари закончилось к утру. Пленник томился покамест в потайном подвале, завтра Горто собирался переправить его в другое убежище. Друзья притворялись, что пытаются заснуть. Юный знаменосец принцессы, впрочем, и вправду спал. Горто курил в потолок и ворочался, время от времени прикладываясь к фляге. Эльгас подбрасывал на ладони честно завоеванный трофей, разглядывал, как рассветные лучи отражаются в гранях, испещренных ползучими узорами то ли трещин, то ли неведомых знаков, и слушал заунывное пение с нижнего этажа. Высокий рыдающий голос повторял на разные лады один и тот же неразборчивый куплет. Слышался хохот и звон бутылок – последние гости покидали «Объятья Луны». – Ну, что молчишь? – наконец не выдержал он. Друг завозился на тюфяке, свернул новую самокрутку, и Эльгаса передернуло. От запаха табака все еще противно ныло в груди. – Ты сам как черномазый, – не выдержал он. – И что вас тянет дышать этой гадостью? – А ты, Эльгас, расслабься, – задумчиво посоветовал Горто. – Глотни вина, что ли. Или водки. Так ведь недолго и с катушек съехать. Серьезно, бери бутылку, потом другую – и вливай в себя, пока вместо потолка зеленых павлинов Эртар-Шеды не увидишь. Девку какую-нибудь кликни. Вон Лили по тебе уж неделю сохнет. Проспишься – тогда и поговорим обо всем. – Хведри-насмешник, мне ваши разговоры уже поперек горла! Что я опять сделал не так? Южан перебил? Вас из передряги вытащил? Так объясни, что я должен делать? Целоваться с этими саидами и перебежчиками? Чего вы все от меня ждете? – Мы понять не можем, чего ждать, Эльгас. Вернулся какой-то не такой, вот и все дела. Ты меня спас уже дважды, и я тебе по гроб жизни, сам знаешь. Но от твоих фокусов мороз по коже дерет. Я аж поверил, что ты и правда сейчас приволочешь эту беременную южанку! Прости, конечно, но видел бы ты свое лицо тогда... – Фокусов! – буркнул Эльгас. – Эти фокусы вам жизнь спасли! Если бы не идиотизм Бьорке, ничего бы и не случилось! И никого я волочь не собирался, я хотел, чтобы предатель в штаны наложил. Но сам он не был уверен в том, что говорит правду. Он следовал ясности, и сейчас уже не знал, смог ли бы остановиться, если б Анри не поверил. Но он ведь поверил, так о чем рассусоливать попусту? Поэтому он спросил: – А ты сам? Столько лет на войне? Ты их разве не ненавидишь? Горто вздохнул и выпустил изо рта колечко дыма, задумчиво пронаблюдал, как оно плывет в сторону открытого окна. – Ненависть, друже, штука такая... Как обоюдный клинок. Я тебя, в общем-то, понимаю. В начале войны я тоже на дыбы вставал от одного только шепелявого говора. Все через это прошли. А кто не сумел, вроде капитана Минара, тем уже земля стала пухом. – Какого еще капитана? – А, ты не знаешь... Был у нас такой. Честный солдат, отважный друг... Легенда. Как он из окружения свою роту вывел, как, раненый в голову и в правую руку, с одной левой подстрелил главнокомандующего амира – поэмы слагали! Ни богов, ни демонов, ни Песни Смерти не боялся. А потом... Война закончилась, а капитан Минар выжил. Протомился он с нами год. Мы ведь, Эльгас, не воины, кто бы что ни говорил. Мы мятежники. Бандиты, одним словом. Поднять знамя, вывести полк под барабанный бой побеждать или умирать – это не про нас. Нельзя. Вот капитан Минар терпел-терпел – да и собрал остатки своих, пробрался прямо в летний дворец наместника и устроил резню. Вопреки воле принцессы и кавалера Бьорке, конечно. – И что дальше? – Что? Детей они убивали, Эльгас. Младших сыновей наместника вместе с няньками и наложницами. Сам наместник с наследником, как на грех, в ту ночь в городе остались, подвели Минара прознатчики, а может, просто не повезло. Стражи в доме хватило ненадолго, пока подоспели солдаты, всех уже вырезали. Ну а как подоспели – тут и конец пришел капитану Минару. Ох как южане залютовали! Горожане взвыли, ну а мы тогда и лишились большинства сторонников и убежищ. Тебя как раз после того выдали… Предатель один, ты, значит, не помнишь – ну да и тьма с ним, его наместник вместе с тобой казнил. – Я не режу детей и женщин, – буркнул Эльгас. – Если это был намек. – Да я не об этом. Просто иногда думаю – зачем он это сделал? А вернее – почему? Как так выходит, что герой обращается в безумца? Только вот нет уже капитана Минара, и спросить некого. И я думаю, все дело в войне. Ненависть – она голову туманит, вседозволенность – расслабляет, перестаешь различать хорошее и плохое. Ну, Анри – ладно. Сгубила его зависть. А другие... Слуги, селяне, лавочники – какие ж они предатели? Они жить хотят, только и всего. – Жить под захватчиками? – А жизнь, она везде жизнь. Я вот своих бросить не могу, но у меня, по чести, ничего другого никогда и не было. А другие хотят, чтобы дом был, дети отцу помогали, хотят лавку открывать с утра, на базар рыбу нести... Жену, в конце концов, обнимать, а не шлюху, как мы с тобой. Потихоньку учат эсгранадо, несут саиду мзду за то, что тот их не трогает. Так ведь и раньше несли, только северянину. Разве сложно их понять? – Не сложно, – буркнул Эльгас. – Зачем тогда наш мятеж? – А потому что все жить хотят. Сдайся мы – у нас тоже выбор будет. Несколько дорог, – Горто коротко хохотнул. – Бьорке там или Ее высочество, ждет почетная плаха. Меня, Тайко, Лезера и прочих – виселица. Крэш Рубака да другие головорезы в порту отсидятся до первой облавы или сбегут разбойничать в Сеговию. Ну а ты – птица особого полета. Застенки Храма Звезды тебя примут с распростертыми объятьями! Вот и суди сам, что остается? – Значит, не веришь Ее высочеству? – Спи, Эльгас, – Горто кинул ему бутылку. – Пойду, побеседую с нашим другом. Ты пока не ходи, а то еще прибьешь ненароком. А над такими вопросами много не думай. Встретили нынче солнышко, и ладно.