Ишрам многоколонный

Бьорке вернулся с новостями. В давешний зал, куда мятежники собрались на совет, он вошел, ни с кем не раскланявшись, придерживая эфес шпаги забинтованной рукой. Маркизы на этот раз с ним не было. Все, как и в прошлый раз, заняли места в креслах и на кушетках, тут и там запестрели нарядами веселые девицы, по салону поплыли клубы табачного дыма, карточный стол передвинули к окну и на нем тут же раскинулась партия. Горто, покусывая самокрутку, уселся на край стола, и Эльгас занял место рядом. Веснушчатая Софи и рыженькая Лили тут же обвили его шею с обеих сторон. Барышня Сюзон раскрыла рояль, и миловидный юнец в эсгранадской форме подскочил к ней с нотами наизготовку. Шелестели веера, девицы хихикали. – С ума сойти, господин маг, – щебетала Софи. – Какие страсти о тебе рассказывают! Вчерашний саид мне до утра клялся, что непременно тебя изловит, выпорет, привяжет к стремени и так доставит на суд наместнику! А другой говорил, что порубит на части и пустит на корм рыбам! Я так хохотала! – Ты дурочка, Софи, – возражала Лили, томно откинув хорошенькую головку на плечо Эльгасу. – Всякую ерунду пересказываешь. Господин Эльгас твоих саидов одной левой на луну закинет. Милый господин Эльгас, расскажи, их там действительно было двадцать человек с арбалетами? И пятеро жрецов в придачу? – Умираю от любопытства! – теперь уже Софи терлась беленой шечкой, изображая разнежившуюся кошку. – Целая армия, – невозмутимо подтвердил Эльгас, чуть отодвинувшись от прелестницы, щедро посыпающей пудрой его камзол, и поудобней обхватывая за талию другую, поскольку, покачнувшись на подлокотнике кресла, та больно вцепилась ему в бок. Кавалеры тоже горячо обсуждали его деяния. – А остров-то Вороний – раз и нету! – А говорили, жрецы новое колдовство изобретают... – Какое там! Жрецы сами до смерти обделались, ищут, кто это сотворил! Так Морис с Шельмой и попались. – Говорят, облако смерти! Маг из Ложи слово произнес проклятое, которое сто лет в Фолькмарке не звучало, и все, кто его слышал, упали замертво в тот же миг! И свои, и чужие, и птицы, и лошади, и даже крысы в подполе передохли! – Считай больше – сто! За это самое слово Король-Солнце казнил мятежного брата, и с тех пор оно под запретом! Ложа умереть предпочла, а не воспользовалась проклятием. А этот отщепенец был. Говорят, его из Ложи-то прогнали взашей, и перстень отобрали волшебный. Даже представить страшно, что там за сила, и что с нами будет, коль проклятие на свет выпустили! Тут голос понизился до страшного шепота. Эльгас выглянул из-за взбитых к вискам локонов Лили и узнал одного из бывших пехотных генералов. Он продолжал настойчиво убеждать в чем-то группу товарищей, страшно вращая глазами и размахивая тростью. Кавалер Бьорке и его свита заняли места в противоположном углу залы, и тоже совещались вполголоса, причем рыжий Рубака раз или два оглянулся, чтобы наградить мага особенно зверским взглядом. – Не то еще услышишь, – предупредил Горто. – У нас отвыкли от магии, тем более, такой. В городе что творится – страсть! Кликуши на площадях конец света объявили. Народ пуганый, кто потрусливее, собирают вещички, запрягают лошадей – и к воротам. А оттуда уж их южане разворачивают. – ... Да он же за нас! Да он белоплащникам ... вставит и штопором закрутит! – Как бы самим из-за него не... – Вот вы у него сами и спросите! – смешливый молодчик в модном камзоле снова повысил голос. – Вон он сидит, его магическое сиятельство господин Эльгас. Говорящие резко обернулись, и Эльгасу довелось лицезреть прелюбопытную картину – как у коренастого любителя россказней о проклятьях магов одна половина лица багровеет, а другая каким-то невероятным образом начинает напоминать сморщенный лимон. Маг вяло пожал плечами – точнее, повисшими на них прелестницами, – поскольку не имел ни малейшего желания оправдываться или подтверждать свои подвиги, и сделал вид, что увлеченно слушает игривый лепет Софии. Тут в боковую дверь влетел запыхавшийся Раймон, за ним вплыла, покачивая роскошными статями, госпожа маркиза и, к удивлению Эльгаса, направилась к ним, а вовсе не к кавалеру Бьорке. Он торопливо поднялся, не представляя, куда деть девиц. Но Горто выручил – ловко подхватил Софи к себе на колени, а разочарованно застонавшую Лили толкнул в объятья остолбеневшего знаменосца. – Давно не виделись, милый Эльгас! Надеюсь, ты тоже скучал, иначе это совсем не вежливо! – маркиза повела густо подведенными огромными глазами, и маг склонился к протянутой для поцелуя руке. Поскольку красавица не изъявила желания проследовать дальше, Эльгас торопливо подвинул ей свое кресло и пристроился на подлокотнике. – Госпожа Айвори-Саль в очередной раз меняет фаворита... – шепотом протянул кто-то, и послышался сдавленный смех. Кавалер Бьорке сделал вид, что ничего не услышал, и Эльгас окончательно убедился – милые поссорились. Что ж, подавленный вид господина Топора не мог не веселить душу, и маг улыбнулся даме. – Мы с Эльгасом добрые друзья, господа, только и всего, – объявила маркиза, разворачивая зеленый эсгранадский веер. – Непременно желаю выслушать все подробности твоих подвигов из первых рук! Но не сейчас. Сейчас будет говорить ее высочество. Принцесса выглядела такой же взволнованной, как и Бьорке, наверное, поэтому сразу предоставила слово ему. – Что ж, господа, – начал Кровавый Топор. – Мы в осаде, впрочем, все об этом уже наслышаны. Повторю вкратце. В ответ на эскападу господина мага на Вороньем острове наместник объявил ужесточение мер безопасности. В предместьях погромы, ремесленные кварталы и порт взяты в кольцо, затруднена связь с портовыми союзниками, а значит – и со всей Фолькмарке. Усилены патрули в Верхнем городе, жрецы Хаар-Тари снуют повсюду, растревоженные слухами о невероятной магической силе, которой мы располагаем, и отныне каждый мятежник или просто подозрительный горожанин под угрозой Песни Смерти. Что еще – возобновлен строгий комендантский час, поэтому всякого рода ночные вылазки придется пока прекратить. Столица вот-вот перейдет на военное положение. – С этим все уже столкнулись, полагаю, – заметил высокий мастеровой с сухим бледным лицом – Эльгас его видел впервые. – И наслышаны о господине маге. Все хотят знать – сколько правды во всем этом? И что теперь будет? Эльгас посмотрел на ее высочество, ожидая позволения говорить, но Салина едва заметно качнула головой. – Господин Эльгас действовал по моему приказу, – негромко сказала она. – И последствия его работы ты еще увидишь, мастер Милош. Пока же пусть тайна остается тайной. Продолжай, Сигур. – Действительно, все мы уже столкнулись с первыми последствиями работы господина Эльгаса, – криво ухмыльнулся Бьорке, чуть качнув забинтованной рукой. Маркиза тихо хмыкнула. – Но посмотрим с другой стороны. Паника разрастается. Эсгранадцы лютуют теперь не только среди бедноты, но и в кварталах зажиточных северян. Те, что поддержали режим захватчиков и попытались к нему приспособиться, скоро разочаруются. Угроза же магической войны между жрецами Хаар-Тари и Новой Ложей Севера пугает всех до единого. Наша задача – воспользоваться этим наилучшим образом, склонить северян на свою сторону и возглавить открытый мятеж. Магической войны?.. Новой Ложи Севера? И простаки действительно в это верят? Эльгас растерянно оглядел лица слушающих, затем перевел взгляд на принцессу. Никто не выглядел удивленным – одни угрюмо кусали губы, другие недоверчиво щурились, третьи искоса поглядывали в его сторону. Раймон пыжился, выпятив грудь – старался для Ее высочества. Эльгас полагал, что половиной слухов обязан именно ему. На губах маркизы играла таинственная кошачья полуулыбка. Мастер Милош открыл рот, чтобы спросить еще о чем-то, но тут распахнулась дверь. Влетела взъерошенная девица в прозрачном розовом пеньюаре. – Обыск, господа! С солдатами два жреца! Господин Тайко передал – обыскивают дом господина Сабриана, а потом у нас будут! И воцарился хаос. *** Эльгас вывернул из Крученого переулка, куда привел подземный ход, по которому он выбрался из «Объятий Луны», скрываясь от эсгранадского патруля. Куда идти дальше, он не представлял, и потому шагал, куда глаза глядят. Разбегались в спешке, и на сей раз ему удалось – впервые за все эти дни – оказаться на улице без очередного искренне обеспокоенного его безопасностью соглядатая. За ним увязался только Раймон, оставив обожаемую принцессу на попечение мадам Лотри и маркизы, и это было высшим проявлением дружбы и преданности с его стороны. Но знаменосец не докучал, тащил какую-то корзину, изображая слугу. Эльгас миновал конный разъезд, нагло ухмыльнувшись молоденькому нахибу с растерянной физиономией, который, похоже, слегка заплутал в тесных грязных переулках Нижнего города, и вышел на Крестовую площадь, привлеченный базарным шумом. Летняя сельская ярмарка в этом году была бедной. Торговые ряды раза в три короче и просторнее, чем обычно, наемные зазывалы – лишь у самых зажиточных торговцев. Конские ряды почти пустовали, за тощую овцу или молочного поросенка просили втридорога. Вид жалко скучившихся возле прилавков с репой и луком, нищенски одетых фолькийцев угнетал. Эльгас прошел было мимо, но знаменосец потянул его за рукав, указывая в дальний угол площади, где обычно стучали кружками по прилавку веселые пропойцы и скреплялась добрая половина торговых договоров. Маг поднял бровь. – Тебе что, выпить захотелось? – Нет, – сурово ответил мальчишка, почитавший тягу к спиртному недостойной слабостью. – Но там наверняка колченогий Хори ошивается. Это наш человек, на войне ногу потерял. Кавалер Сигур просил передать ему послание. У кабака и нынче толпился народ. Угрюмого вида кабатчик выставлял на прилавок пенные кружки, молодые подмастерья, гомоня, разбирали угощение и наперебой теребили за плащ крепкого чернобородого мужичка со смешливым лицом завзятого хитрована. Из выкриков Эльгас разобрал, что мужик – пришлый, да еще и сказитель. Заскучавшие гуляки просили новостей из Биркеланна, из Сулады, но чужак отнекивался. – Новости все любят. Да одни за них монетой звонкой платят, а другие – и веревкой крученой, – хитрован широко развел руками по сторонам и слушатели разочарованно закивали. – А вот байку на потеху скажу, коль слушать станете. Мужичок поудобнее устроился на бочке у прилавка. – Только, чур – не перебивать и не спорить, пока до конца не дойду. – Только, чур, ври, да не завирайся! – оскалил белые зубы веселый паренек эсгранадской наружности. Впрочем, держался он с компанией подмастерьев-северян, и на фолька говорил чисто. Его поддержали дружным смехом. – Жил некогда на свете один добрый кавалер, и все у него было. С серебра ел, из золота пил, и женка-то у него собой хороша была, сыновей подарила славных, и соседи при встрече кланялись, а мужики шапку долой скидывали, да только чего-то ему все не доставало. – Вот враки-то и начались! – довольно крикнул эсгранадец. – Чего ж тогда ему надобно? – А ты не мешай, пусть врет складно, – осадили его. – Жалко тебе, что ли? – Король, видать, был, аль маркиз, – важно заметил старик с тачкой старьевщика, двумя пальцами оглаживая бороду. – Может и король, может и маркиз, а может – Ганка-пекарь, – усмехнулся рассказчик. – У того тоже дом был – полная чаша, а он в кабаке все спустил. Чего тому кавалеру недоставало, трудно сказать. Только тосковал он да сетовал – вот тут, говорит, пусто, все томит да томит. Мужичок постучал себя по груди, и Эльгас остановился, заинтересованный необычным зачином. – Когда тоска совсем его изглодала, впору в петлю лезть, пошел тот кавалер по свету, – продолжал рассказчик. – Искать лекарство от своей беды. И вот долго ли, коротко, а застигла его гроза в поле. Вымок до нитки, думает, где бы пристанище от напасти сыскать, и вдруг видит – ручей, а на ручье – мельница. Постучал кавалер, и отворил ему мельник, весь из себя маленький да щуплый, в чем душа только держится. Разговорились они за добрым ужином, и поведал ему кавалер про беду свою. – Пустота какая-то вот здесь жмет, – жаловался. – Как будто нет в груди чего-то, что у других людей имеется. Солнце не греет, сон не идет, в руках и ногах слабость, хлеб не мягок, ласки не сладки, все счастье в дыру пустую улетает. Любое дело из рук валится, потому как – где в нем смысл? Что за наслаждение? Не знаю уж, что и выдумать, чем огонь в крови зажечь? – Беде твоей нелегко помочь, – говорит мельник, а сам глаз щурит, желтый, как у козы. Второй-то глаз под повязкой спрятан – на сучок, говорит, напоролся в потемках. – А все ж таки постараюсь! Потому как не простая у меня мельница, а волшебная. Богами возведена в дни незапамятные, чтоб на весь мир счастье намолоть! И течет из нее не мука, а напиток чудодейственный. Глядишь, и заполнит твою пустоту. На, отведай! И сует кавалеру чашку, а в ней до краев вода налита, вроде самая обычная, родниковая. Решил кавалер, что мельник-то шутником оказался, а все ж таки осушил чашу в один присест. И – чудо! Вкус-то на языке какой – то ли сладкий, то ли горький, пряный, сытный, будто и не воды выпил, а у Солнечного Короля на пиру побывал. И то еще не все – чувствует молодец, как в груди будто, где ничего раньше не было, пожар яростный разливается. Будто бы и бабу ласкаешь, и в баньке горячей паришься, и на скакуне лихом ветер обгоняешь, и на облачных перинах нежишься. И все как-то за раз. Так оно молодцу дивно стало, так хорошо, что рассмеялся он во весь голос, и мельника обнял. – И серебро отдам, и золото, – говорит. – Проси, что хочешь, ничего не пожалею, а только дай мне пить твоей водицы вдоволь! – Э, – говорит мельник. – Мне-то не жалко, да и мельница не моя. Хошь – поработай за меня немного, и я тебе эту чашку за так подарю. Только уговор – месяц поработаешь, чашку получишь, да и гуляй себе, а вместо себя другого пришлешь. А мне идти пора, подзадержался я в ваших краях. Глядит кавалер, а чашка-то у него в руке вновь полнехонька. Волшебная, должно быть, оказалась! И согласился он – кто б на его месте отказался? Да мельница-то чудесная, небывалая, и зерно в нее для помола, небось, прямо с небес течет – не видал кавалер, что в короба засыпается, и откуда оно там берется. Мельник, прежде чем исчезнуть, только плечами пожал – не открывается, мол, короб тот. Знать, волшебный. Кто их, богов, разберет? А в назначенный срок появилась на столе перед кавалером чаша, полным-полнехонька животворным счастьем, и взял ее кавалер, да и пошел себе дальше по свету. Дорогу к дому позабыл – на что ему теперь житье старое, постылое? Как одолеет прежняя тоска, как защемит в груди, да придут мысли трудные о том, чего же ему в жизни не хватает – так и хлебнет из чаши. И идет себе дальше веселый, мысли горькие прочь улетают, а в крови небесный огонь пылает. И хлеб сразу вкусным кажется, и любая селянка – королевной, и кажется, будто вот-вот он до самого солнца дойдет. А наказ кавалер выполнил – кого ни встречал на пути, пригорюнившегося, в петлях судьбы замороченного, тому рассказывал про чудесную мельницу и давал из чаши хлебнуть. Так вот и пошла по свету молва, и стали стекаться к мельнице нищие да обездоленные, бандиты лихие, гуляки праздные, короли и принцы, которым тесно в родном королевстве стало. Удали искать, силы невиданной, что небесным пламенем в крови пылает, да любой путь освещает. Потом и родители стали подросших сыновей отправлять за счастьем. Не стало от работников на мельнице перебоя. А желтоглазого мельника так никто с тех пор и не видел. – Хороша сказочка! – хмыкнул краснощекий кузнец и причмокнул, опрокинув в себя чарку. – И сказал не соврал – как хлебнешь ее, горькой, так на сердце сладко станет. Соседи согласно загомонили, затолкались у прилавка, протягивая кабатчику тяжелые кружки. – Хороша, да не вся! – хитро сощурился мужичок-рассказчик. – Самое сладкое напоследок осталось! – Ну давай, давай, сказывай! – Дальше! – А дальше бы усы обмочить, – зевнул рассказчик. – Чтоб байка костью поперек горла не встала. – Налей ему, Стефан! Поднеси, не томи народ! Неспешно ополовинив огромную кружку, мужичок обтер губы и обвел глазами столпившихся. Внимали все. – И вот жили в одной деревне три брата, два умных, да младший – дурак. Братья день-деньской работали не покладая рук, землю пахали, зерно собирали, на мельницу везли, да муку на рынок носили, и некогда было им гадать, есть у них счастье, нет ли. А дурак день-деньской в реке кораблики пускал из березовой коры, в лесу грибы и орехи собирал с окрестными ребятишками, да мастак был музыку нехитрую ладить – дудочку там из тростника вырезать или струны на деревянный короб натянуть, да и в плясовую с девками. Те визжат, хохочут, только разве ж это счастье? – А взял бы музыку свою нехитрую, да и пошел на площадь – медяки собирать, – строго сказала высокая крепкая баба, волочившая тяжелую корзину стираного белья и остановившаяся передохнуть и послушать. – Там, глядишь, маркиз бы какой заприметил, али сам король, и стал бы дурак на пирах песни играть, хозяина славить. Все вы такие – задним умом крепки. Пропойцы! – Точно-точно, – ухмыльнулся чернобородый. – Да только на то и дурак, что умным не уродился. Вот услыхали раз братья про чудесную мельницу, да и послали меньшого дорогу к ней искать – вдруг хоть на что-то недоумок сгодится? Ведь счастье в хозяйстве вещь полезная, а у рачительного хозяина любая мелочь к делу пристроена. Пошел дурак и, как все прочие, в свой час добрался до чудо-мельницы. Туда уж тропка была проторена широкая, утоптанная, не тропка, а целый тракт, и харчевни по бокам понастроены. Не было у дурака с собой денег, да и без денег на белом свете прожить можно, если ты добрым людям за хлеб и кашу готов ответить помощью да веселой байкой. Увидал дурак мельницу, а при ней – веселого молодца. Он как раз свой оброк заканчивал, и вечером на столе должна была перед ним появиться неисчерпаемая чаша. Показал он дураку все, да и объяснил, что делать надо. – А где зерно-то, что в короб сыплют? – спросил дурак, почесав в затылке. – Его небось, еще натаскать надо? Засмеялся молодец и сказал: – Об том не беспокойся, дурья твоя голова! Короб, вишь, есть, а зерно в него никто отродясь не засыпал! Сама мельница мелет, на весь мир, на добрый пир, а что мелет – то никому не ведомо. Боги в нее, видать, звездное зерно с неба сыплют, небесное пламя разливают, счастье в короба засыпают! Страсть как дураку захотелось собственными глазами на звездное пламя да небесное счастье поглядеть. – А что ж, коли заглянуть одним глазком? – Нельзя этого, – строго ответил молодец. – Не дается короб рукам человеческим. Не открывается. Это уж все знают. – Все знают, а мне-то откуда ж знать? – сказал дурак и полез на мельницу. – Не смей, дурья голова! Нельзя простаку в божественные тайны нос совать, еще чего разломаешь, и чудо пропадет! Проклянут тебя люди! – завопил молодец и бросился на него с кулаками. Но дурак оказался проворнее, дернул он крышку, ну а короб – возьми и откройся! Рассказчик умолк со значением, ему в руку тут же сунули вторую кружку пива. Неторопливо сдув с нее пену, мужичок напился, отдуваясь и фыркая. – Доброе у тебя пиво, Звонарь, – проговорил он, поднимаясь. – Так бы пил и пил, ан пора мне! Подзадержался я у вас! – Ты что ж это, сказочник! – заговорили со всех сторон. – Ты куда это, холера окаянная?! Давай досказывай, не томи людей! – Хватит артачиться! – Что ж там, в коробе том? Чернобородый заметно поскучнел, махнул рукой. Оглянулся по сторонам, понизил голос. – В коробе, в коробе... Нешто сами не догадались? Глядит дурак, а у короба ни дна, ни верха нет, размером он с целый мир земной да горний, и сыплются в тот короб тела человеческие – руки, ноги, головы – мужские, женские... Парни бравые, кровь с молоком, все в мундирах да с саблями, бабы брюхатые, дети малые, старики... Все сыплются в коробок, а жернова их, знай, перемалывают, и льется в чашу кровь густая, кипучая, небесного пламени полная. Вот оно как. Толпа загудела. – Ох, лишенько, – простонала одна из женщин высоким певучим голосом. – Ну и сказки у тебя, окаянный! Тьфу! – Непросто, мужик, сказываешь, – прицокнул языком старик. – Мельница желтоглазого шутника на весь мир мелет, оно верно. – А что, то верно – будто сам Хведри Желтоглазый встарь такую шутку выдумал, что до сих пор кровь человеческая рекой по земле льется? – Кто ж еще? Отец демонов всегда рад над семенем людским поизгаляться! – Может, и желтоглазый, может, и звездноокий, – небрежно согласился рассказчик. – Кто его знает? Как сказывали, так и повторяю. – А что дурак? Развалил он ту мельницу по камушкам? – подал голос один из молодых мастеровых. – Ух – и нету! – Окстись! Кто ж божественную затею отменит? – И то верно, – хохотнул чернобородый сказитель. – Ноги у дурака подкосились, холодный пот по спине ручьем. Хотел он мельницу развалить, чтобы духу ее здесь не было, да набросился на него народ, что своей очереди ожидал. Поколотили недоумка. Вопил дурак благим матом, объяснял, что в коробе, а люди слушают его – и будто не слышат, глядят – и будто не видят. Все про звездную благодать рассказывают, про славу честную да доблесть яркую. Отбежал дурак в сторонку, поднял валун, да и швырнул в спицы колеса, чтобы заклинить, значит. Но валун отскочил обратно, чуть самого не зашиб, еле увернулся. А колесо крутится себе и крутится, будто заговоренное, и даже щепочки с него не отлетело. – И что дурак? – А что дурак? На собственном горбу узнал, каково тягаться полоумному с божественным мироустройством. Видно так уж на свете заведено, что пока есть охотники крутить мельничное колесо, не остановится оно. Срубил он кленовый сук, да смастерил себе из него скрипку. И пошел по свету петь песни о звездном пламени, мельнице богов, да огненном напитке, что кровь зажигает тем, у кого другое пламя в душе погасло. Кто ему поверит – тот, значит, и сам дурак, ну а кто не верит – так кто же дуракам верит? – Патруль, патруль! – горячо зашептала вдруг та, с певучим голосом. – Солдаты и жрецы с ними! Расходились бы вы добром, соседи! – Как бы в короб не угодить, – согласился старьевщик и заспешил прочь, к торговым рядам, где никто не слушал сказок. Юноша-эсгранадец оскалил белые зубы и зашептал что-то своим товарищам. Ему возражали, завязался спор. Широкоплечий светловолосый подмастерье покрепче перехватил кузнечный молот. Эльгас же рассеянно оглянулся на ярмарочные ворота, не в силах выпутаться из наваждения. Сказка казалась странно знакомой, каждое слово врезалось в память, будто строки заклятья. Бежит, бежит вода, хрустальным смехом позванивая на камнях, скрипит огромное колесо. А в груди все томит, будто не хватает чего-то... Волшебная чаша, звездная ясность... Только дурак... со скрипкой... – А вон папаша Хори! Бежим к нему! Он всегда всем нашим... – возбужденно зашептал Раймон, который все это время не развешивал уши, а обыскивал ряды. И потянул Эльгаса за собой. – Ты чего это, старик! Не узнаешь? Патруль! Спрячь нас, а потом поговорим! Знаменосец обращался к нищему сапожнику, скособочившемуся на колоде возле покосившейся будки. Левая нога старика была отнята по колено, рядом лежал костыль, да еще крепкая палка. Он неспешно сдвинул бурую войлочную шляпу, полоснул их недобрым взглядом светлых глаз из-под нечесаной челки. Потом оглянулся и поманил мальчишку к себе. – Я вас не видел и знать не знаю, – сказал он веско. – Чешите отсюда разом, куда хотите. Если спросят меня – впервые вижу. – Папаша Хори! – возмутился Раймон. – Да я же... Да у меня же знак самой... – он ткнул пальцем вверх. – Да ты же всегда... – Я же, ты же... – пробурчал колченогий сапожник, сдвинув густые брови. – Всегда – это пока вы дома не жгли, и войну с магами не затевали! А теперь я с вашей братией дел не веду, понятно? – Что? – знаменосец захлопал глазами и выронил корзину, которую тащил, притворяясь слугой. – Это мы жгли? Это мы... – Я предупредил. Чеши отсюда, парень. Топору так и передай – папаша Хори – честный фолькиец. Войну мы проиграли, но город-то жив! И громить нас почем зря прекращайте, а то вишь ли! Повадились! Саидам никогда не пособлял, и вам не стану, раз вы теперь добрых людей поджигаете, да саидам заместо себя подсовываете. Еще и жрецов на город натравили. Как хотите улепетывайте, вон скачет, ворона белая! – Стой-ка, – Эльгас шагнул вперед, чтобы лучше разглядеть лицо несговорчивого сапожника. Но тот неожиданно резво схватил палку и замахнулся на них: – А нну, проходимцы! Проваливай, раз платить не хочешь! Щас стражу кликну! Эльгас зло помянул несносного Хведри и дернул за руку остолбеневшего Раймона. Компания подмастерьев все еще спорила, южанин, кажется, подначивал товарищей на какую-то выходку. Его пламенные глаза полыхали ненавистью и азартом. Осторожные фолькийцы урезонивали его. Что ж, вот и союзники – стоит начаться драке, подмастерья бросят спорить и кинутся на подмогу. Так что же? Улепетывать? Или устроить кровопролитие прямо посреди площади, подтвердив тем самым слова сапожника? Ведь в суматохе наверняка пострадают невинные... Но он ведь там. Ненавистный. Черно-белый. Вот мерно цокают копыта его лошади, все ближе... Вот правое переднее глухо стукнуло о камень... Вот гортанный выкрик – солдаты велят прекратить торговлю... Выхватить палку у сапожника... Сначала предателя, потом грязных южан... Ненавистного достать не выйдет, он под магической защитой. А если выйдет? Ведь до сих пор у него все и всегда получалось. Это ведь так просто – холодная ясность – вот она, рядом, и разве дело тут в магии или оружии? Когда ты прав, когда уверен, – воля станет щитом, а клинком – слепящая ярость... Только и всего... Но тут ударили барабаны, разрывая туман в голове, и воцарилась почти что тишина. Жрец, сопровождаемый эскортом красных мундиров, въехал на помост в центре площади. Народ шарахнулся, и вокруг чужаков образовалось пустое пространство. Жрец сдвинул капюшон белого с черной оторочкой плаща, неторопливо развернул фирман с печатью наместника, картинным жестом показал его толпе, и стал говорить. Эльгас как зачарованный смотрел на врага. Точеное надменное лицо его, обрамленное аккуратными черными локонами, неприятно напоминало Азфирэлевское, и в груди ледяной отравой расползалось какое-то чувство. Хотелось завыть от тоски, от злобы, бессильной ярости, желания перегрызть глотку, втоптать кровавые ошметки в мостовую Короны... Но арбалет хранился в тайнике, а служителя Хаар-Тари охраняла магия, и с этим ничего было не сделать. Только когда Раймон судорожно вздохнул и скрипнул зубами, маг вдруг осознал, что жрец говорит о нем. Скупо и скорбно роняя слова, черноволосый ублюдок разъяснял толпе, что с таким трудом восстановленный мир и порядок в Фолькмарке находится под угрозой. Разбойное отребье и недалекие смутьяны, мол, жаждут новой войны, а руководит ими презренный маг-ренегат, коего некогда приговорила к смерти сама северная Ложа. Горожане молча внимали рассказу о том, как долгие годы преступник скрывался в диких восточных странах, разыскивая самые темные и опасные тайны власти, не чураясь мерзкими кровавыми обрядами тамошних колдунов, и вот теперь, наконец, объявился. Оказалось, что сельские угодья и предместья столицы разоряет мятежный сброд, желая обречь Корону на голодную зиму, но честные и добрые эсгранадцы изо всех сил препятствуют погромам, а мудрый наместник Аль-Муэда обещает поставки хлеба из южных земель, ведь отныне Севера и Юга больше не существует. Есть Великий Альянс Вечного Древа Жизни, каждая ветвь которого питается от целого. Оказалось, на домах многих почтенных фолькийцев – торговцев, ювелиров, алхимиков, чиновников и высокородных особ ночью появились зловещие магические знаки, предвещающие ужасную смерть их обитателям. Служители Хаар-Тари, дескать, без устали проводят очищающие ритуалы, охраняя покой мирных жителей. Кто-то в толпе завизжал, на другом конце площади откликнулись плачем. – Мамочки мои! У соседа, у кузнеца-то и впрямь черная печать намалевана, сам вчерась видал! – ахнул тощий скорняк в войлочной шапке. – Жуткая! Мы-то думали, озорники углем нацарапали, а оно вот оно как! Кто-то услышал: – Так то ж кузнец, не чиновник! – Так то-то и оно! Теперь и за нас взялись! – Молчать! – скомандовал начальник патруля. – Тихо! Но глаза жреца блеснули удовлетворением, когда он оглядел толпу и сделал предупреждающий знак начальнику стражи. Дождавшись, когда первые шеренги чуть приблизятся к помосту, чтобы ничего не упустить, белоплащный продолжил свой скорбный рассказ. Оказалось, лишь самоотверженными стараниями посвященных Единого Бога, великого Хаар-Тари, магическая чума, выращенная Эльгасом в проклятой земле Вороньего острова, до сих пор не проникла в город. По словам жреца, для такого проклятья нужно было провести черный ритуал с пожиранием человеческого мяса, вымоченного в крови девяти новорожденных младенцев, совершить совокупление с козой на костях, взятых из могилы последнего умершего в городе, и проделать еще что-то несусветное. Эльгас фыркнул и оглянулся по сторонам – уж такой белиберде никто в здравом уме не поверит. Но соседи глядели на жреца, раскрыв рты, и меж рядами плыл гул и ропот. Женщины вскрикивали, зажимая рты платками, мужчины плевали и гадливо морщились. В конце концов жрец поведал, что на острове они нашли лишь изъязвленные, обезображенные, изломанные трупы солдат и заключенных без единой раны, нанесенной оружием, и... Тут черномазый ублюдок сделал паузу и тяжело вздохнул. – Глядите, народ великой Фолькмарке! Смотрите сами и не говорите, что не видели! Один из солдат шагнул вперед, держа на весу мешок, заляпанный бурыми пятнами. Южанин мрачно зыркнул в толпу и медленно развязал веревку... Толпа с визгом снова качнулась назад, заволновалась, словно бушующее море, и над площадью воцарилась остолбенелая тишина. Солдат держал отрубленную голову. Кому она принадлежала, было непонятно – на лице, сплошь покрытом белыми струпьями и уродливыми нарывами, навеки застыла смертная маска непостижимого ужаса и страдания. – Вот что проклятье Вороньего острова сотворило с молодыми и здоровыми солдатами, охранявшими покой Короны от убийц и смутьянов, – доверительно поведал жрец. – Но Эль-Хаар-Тари Звездноокий и его верные слуги из Храма Звезды не допустят распространения заразы для жителей нашего прекрасного города! Слушайте, верные подданные наместника и паства Светозарного, что вы должны делать, если хотите защитить своих детей от темного колдовства и мучительной смерти! – Ноги делать надо, – шепнул побледневший Раймон, дергая за рукав. – Он сейчас объявит приметы и награду. – Подожди, они... Они что, ему верят? – шепнул Эльгас, оглядывая своих белых от страха, багровых от гнева, обескураженных соотечественников. – Верят захватчику?! Рядом тихо хмыкнули, и маг резко обернулся к позабытому папаше Хори. – А что ж, – протянул тот, скорчив гримасу, что придала его красному опухшему лицу явственное сходство со свиным рылом. – Один чужак тут байки сказывал давеча – ему верили, а второй чем хуже? Убедились? Проваливайте, говорю, и своих предупредите –баста! Иначе вовек от крови не отмоетесь. Война магов – это вам не богатеев грабить да стражу в подворотне подстерегать! Никто не препятствовал им пробраться за коновязями мимо мясной лавки и выскользнуть с торговой площади кривыми переулками, ведущими к улице Медников. Знаменосец спотыкался, постоянно озираясь в поисках слежки, и Эльгасу это вконец надоело. Он вообще кипел от злости. Выслушать столько гнуснейшей, подлейшей клеветы и трусливо сбежать вместо того, чтобы сначала вбить ее в глотку лицемерной гадине, а потом показать легковерным болванам, кто на самом деле разжигает войну в Фолькмарке! Вместо этого он мог отвесить простодушному юнцу подзатыльник и быстро нырнуть в узкий проход между скособоченными домами. На широкой и длинной улице Медников им делать было нечего, там солдат небось тьма-тьмущая. Если бегство почтенного лекаря с площади было замечено, то жрецы найдут их и так. Втайне Эльгас на это даже надеялся. Драться на площади было нельзя, а вот в переулке, без лишних зевак – совсем другое дело! Но их не преследовали, и Эльгас вдруг понял, куда теперь направить стопы – он ведь так и не побеседовал со стариной Анри! Горто вернулся сегодня к самому собранию, и тоже ничего не успел рассказать. Одна беда – дорога до квартала, куда друг определил пленника, была слишком длинной. Нужно раздобыть лошадь... Тьфу ты, мула, конечно, мула! Маг напомнил себе, что теперь он – лекарь Бержан из Галиады, человечишка робкий и прижимистый, так что вызывать лишние подозрения не стоит. До рыбачьих складов они добрались уже на закате. Эльгас немного заплутал, разыскивая проезд в обход моста, на котором дежурила охрана, и сейчас они мерно трусили вслед за запряженной волами подводой, что растележилась на всю узкую объездную дорогу, увязая колесом в каждой выбоине. И вдруг позади послышались крики и раскатистый начальственный голос. – Гнездо мятежников... пособники мятежа, не желающие выдать своих главарей... по указу наместника Короны... высокого господина Аль-Муэды... выжечь дотла! Запахло чем-то ядреным, алхимическим, а потом ветер донес резкую вонь паленой шерсти и стук копыт. Рябой селянин на подводе щелкнул языком, выругался и принялся погонять волов в жалкой попытке ускорить их задумчивый шаг. Раймон же вскрикнул и пятками пришпорил мула, разворачивая его обратно. Эльгас обернулся, лихорадочно раздумывая – то ли хватать несносного мальчишку за шиворот, то ли скакать за ним. Над Жестяной улицей, с которой они только что съехали по склону, медленно воспарил клуб дыма, свернулся в воздухе хвостом гигантской черной собаки, и тут же порывистый ветер подхватил его и понес прямо в лицо путникам. Раймон закашлялся, но отважно понесся вверх по склону, и маг обогнал его. Южане лютуют, мальчишка прав, людям требуется помощь! К тому времени, как они добрались, большой дом уже полыхал вовсю, облитый алхимической горючей смесью. Вокруг суетились люди, тащили бадьи с водой. Тушить огромный, стреляющий кусками горящей пакли и обломками досок факел никто уже не пытался, соседи поливали стены своих домов в тщетной попытке уберечь их. Кто-то тащил тюки, кидал из окон нехитрую домашнюю утварь. Пищали перепуганные ребятишки. – Господа хорошие, ваших мулов, умоляю! Запрячь бы... воды бы... Маг ошалело кивнул и спешился, вручая поводья встрепанному старичку с торчащей вперед жиденькой бороденкой. Курчавая голова Раймона уже мелькала среди водоносов, расторопно становящихся в цепочку, и он там деловито распоряжался, хотя какой-то долговязый молодчик с бешеными глазами и трясущимся подбородком отвесил ему звонкую оплеуху. В руки Эльгасу упала рыдающая женщина средних лет, простоволосая, в накинутой на плечи шали, перепачканной пятнами сажи. – За что? Да за что же?! Мятежники... Благое Небо, пощади! Какие ж мы мятежники? Да мы ж подати платим исправно, живем тихо, саид ни разу и слова бранного не сказал! Да мы душегубов этих и в глаза не видали! Маг погладил даму по волосам, пытаясь успокоить ее внушением, но та только заплакала горше, мелко вздрагивая, словно маленький ребенок. Эльгас огляделся в поисках соседских женщин, чтобы вручить погорелицу на их попечение, но снова раздался стук копыт. Из-за угла вывернули еще двое в форме эсгранадских стражников и осадили коней прямо рядом с ними. Маг дернулся было в сторону, но пострадавшая почти не стояла на ногах, самозабвенно рыдая у него на груди, и пришлось только ниже наклонить голову. – Эх, что за неделя! – сокрушенно всплеснул руками один из стражников, и Эльгас изумленно вскинулся – этот был фолькиец. Коренастый, с румяным деревенским лицом, и очень белесый – брови и усы на круглой физиономии были почти неразличимы, и даже на голове волосы походили на пух одуванчика. – Ведь только толпу на Медников разогнали, а тут, гляди ж ты, опять погром! И опять с алхимической дрянью, где только берут ее эти душегубы? Его товарищ, низенький толстый южанин с густыми черными бровями и жесткой щеткой усов над мрачно сжатыми губами, сплюнул. – Не тушить, – резюмировал он. – Carajo! Как это?.. Зря стараться! Эй, добрый человек, – окликнул он Эльгаса на чудовищном фолька. – Как началось, расскажи! – Да я, собственно, и не знаю, саид, – развел руками маг, вспомнив, что он – почтенный целитель. – Проезжал мимо, гляжу, полыхает. Ну и поспешил – ведь люди же! А ну как лекарь надобен? Женщина вдруг рывком отлепилась от его груди и, всхлипнув, бросилась наземь возле копыт лошади стражника. – Господин Кузино, да что же с нами будет? В бумаге сказано, что мятежники мы, а мы ведь люди честные! Подати платим, ни разу слова поперек... – Тихо, тихо, любезная! Осади коней, – окликнул стражник-фолькиец. – В какой бумаге? Кем сказано? – Да ведь важные саиды приехали, в красных мундирах, фирман зачитали. Господин наместник, мол велели... Я сама-то не слышала, мы ведь стирку затеяли, а сынок мой видал! Она обернулась, выглядывая сынка среди тушащих пожар. Стражник-фолькиец спешился. Эльгас думал, что он решил помочь женщине, но тот, казалось, разыскивал что-то в пыли, бормоча себе под нос: – Что за бумага? Хоть бы глядели, кого слушают. Хведри разбери этих простофиль, мечутся ведь как куры... Небось все уже затоптали... – Это мятежники! – низко прогудел его товарищ. – Как на Перевальной. И mezcla de truenos та же. Дегтем воняет и еще какой-то дрянью. Эй! Dónde está tu hijo,mujer? – Зови сынка, – толкнул женщину в плечо фолькиец. – Ну давай, давай, потом погорюешь! Тут уж все равно поздно. Хоть сами живы остались. Кто тех, с фирманом, видел? Какие у них лошади? Эльгас удивленно вскинул брови и решил дослушать все до конца. Странная парочка явно кого-то искала и, судя по всему, даже не их с Раймоном. Несколько зевак обступили стражников и загомонили. Вдруг их с ревом растолкал тот долговязый, что распоряжался тушением пожара. Он размахивал палкой и проклинал тиранов-лиходеев во главе с наместником, но эсгранадец быстро охолонул его, приложив эфесом сабли. Женщина запричитала, припав уже к его груди. – Не губите, саиды! Сынок-то мой с горя рассудком повредился... Ведь все же сгорело... как гром среди ясного неба! За что покарали?! – Р-разберемся! – солидно повторял господин Кузино. – Господин капитан никаких указов насчет карать не имеет, так что разбираться надобно. Самосуд это. Мы затем и приставлены, чтобы порядок наводить. А теперь – кто, значит, очевидец – докладывай по порядку. Кого видали? Докладывать стали наперебой. Знатных саидов в мундирах было шестеро. Или пятеро. А может, больше. Зачитали фирман с белой печатью – мол, наместник Аль-Муэда, славится его имя в веках, приговаривает пособников мятежа к страшной смерти и лишению всего имущества. А как же это так, когда на Жестяной улице сроду никаких мятежников не водилось! Да и вдова Куте добрая женщина, все ее знают, подозрительных гостей сроду у нее не видали... Впрочем, господина Кузино отчего-то интересовали лошади, на которых приехали офицеры с фирманом. А лошади были – ууу! Из конюшен наместника, сразу видать. Вороные? Была вороная кобыла, самый главный на ней сидел. А может, и две их было... Хотя нет, вторая караковая была. Два гнедых жеребца, караковая, и вороная под главным, который в шляпе с алым пером. Он еще фирман читал. А тот, который горючую смесь бросил, приговор приведя в исполнение, тот рыжий был с глазами дикими, желтыми, как у Отца Демонов. Или это конь у него был рыжий? – Так, так, в сторону. В сторону, братцы! – фолькиец выбрался из кольца осадивших его погорельцев и направился к горящему дому. – Где стояли, кто наблюдал? Двое зевак двинулись было за ним, но мрачный эсгранадец удержал их. Фолькиец меж тем склонился почти до земли, упал носом в пыль и пополз по мостовой, напоминая деловитую ловчую собаку биркеланской породы, не обращая на летящие искры и крики ни малейшего внимания. Эльгас с удивлением следил за его перемещениями. Что они все-таки ищут? Следы? Чьи, Хведри задери? Кобылы? Где-то забил пожарный колокол, и тут же прогоревший остов дома с грохотом провалился. Горожане хлынули в стороны, и эсгранадец заорал, остерегая напарника, с неподдельной тревогой. «А ведь они, похоже, в дружбе, – хмуро подумал Эльгас. – Еще один перебежчик, чтоб ему пусто было...» Доморощенный сыскарь вернулся, не получив, к неудовольствию Эльгаса, горящим бревном по голове. И, похоже, что-то нашел. – Точно она! – сказал фолькиец, важно выпятив губы и кивая. – Мало что разберешь, конечно, но видно, куда следы ведут. Наметом уходили. Поглядим на углу – там, я приметил – лужа шириной с Мерельвену, никак не объедешь. В грязи всяко должна отметиться. Стражники деловито потопали вверх по Жестяной улице, и Эльгас, разбираемый любопытством, двинулся за ними. На краю лужи они действительно остановились и пошли в разные стороны, разглядывая следы и возбужденно переговариваясь. – Вот! – наконец воскликнул ловчий фолькиец, наставив палец на пятно, к сожалению, неразличимое с того места, где стоял Эльгас. – Четкая, как печать у наместника! Потому как кобыла – животная о четырех ногах, ну а у кого крыльев нет, того завсегда разыскать можно! Вот она и подкова, а вот и луна, аккурат между пятым и шестым гвоздочком! Кобыла саида Най-Тагри, Голондрина, три дня назад из конюшни сведенная! «О как, – подумал Эльгас. – Меченая подкова, только и всего. Так они тут кобылу ищут. Еще бы – куда о погорельцах заботиться, когда у знатного саида кобылу свели!» Стражники потопали обратно, а Эльгас, подождав, зачем-то подошел к луже взглянуть на находку горе-сыскарей, но так ничего и не разобрал в мешанине отпечатков колес и копыт. Деловитого стражника уже вновь обступили погорельцы, а тот распоряжался, начальственно размахивая руками и покрикивая. – Зайди завтра в управу, почтенная, – сказал он вдове. – На вот бирку, все честь по чести. Засвидетельствовано. Наместник помогает жертвам разбойников. Получишь, сколько положено. Эльгас не стал слушать дальше. Все ясно, погромы велено сваливать на Миллу Солнечную Деву и ее шайку. Небось кричат, что это мятежники нарядились в красные мундиры, сели на украденных лошадей и явились жечь да обирать добрых фолькийцев. Может, и он сам ехал впереди на вороной Голондрине, сплясав перед этим на костях козы, сваренной в молоке ее детенышей, читал фирман задом наперед и малевал углем похабные картинки на домах почтенных вдов... Верят ли в это люди? Судя по словам папаши Хори, верят. Верят, тьма побери, и все тут! Тут из вереницы водоносов кубарем выкатился Раймон, а следом за ним плечистый белобрысый парнишка примерно его возраста. Оба поднялись, чихая от пыли и дыма, и тут же снова схватились, отчаянно пытаясь повалить друг друга на землю. – А ну возьми свои слова обратно, предатель! – вопил Раймон, а плечистый напряженно пыхтел и махал кулаками. Хведри, упрямый щенок и тут нашел себе врага! Эльгас решительно вмешался в схватку и не без труда отодрал петухов друг от друга. С верхнего конца Жестяной опять послышался стук копыт, и на этот раз отряд, судя по всему, двумя стражниками не ограничивался. Издалека послышался окрик на эсгранадо. – Пошли отсюда, да поживее, – хмуро велел он оруженосцу. – Попадем как кур в ощип, а тут уж ничем не поможешь. Пусть молятся на своего Аль-Муэду и ждут, когда тот грошик от щедрот подаст на милостыньку. Раймон размазывал по лицу кровь и глядел исподлобья, раздувая ноздри, как обиженный бычок, но послушался без единого слова. Эльгас усмехнулся про себя – приятно, что хоть для кого-то его авторитет неоспорим. – Чего не поделили? – спросил он, свернув, наконец, с Жестяной улицы к рыбачьим складам. – А чего этот деревенщина треплет о чем не знает? – сварливо отозвался Раймон, шмыгая разбитым носом. – Ну а ты что кулаками, как деревенщина, размахался? – сумрачно осведомился Эльгас. – Про благородные манеры забыл? – Ты бы и сам ему врезал! Он говорит, это мы. – Что «мы»? – Ну, что это мы Жестяную пожгли. Эльгас промолчал. Очень хотелось вернуться и тоже облагодетельствовать соотечественников какой-нибудь горючкой. Оказалось, Горто определил Анри в охраняемую пристройку к лодочному сараю, который содержал на подставное лицо кто-то из «своих ребят», тех самых, что выручили на Вороньем острове. Караульщика ни у двери, ни во дворе Эльгас не обнаружил, но выяснилось, что просто они с товарищем мыслили одинаково – Горто тоже сегодня гостил у пленника. Вообще, он оказался гораздо щедрее к бывшему другу, чем, на раздраженный взгляд Эльгаса, стоило бы. Пристройка была жилая, добротная, щели между бревнами тщательно законопачены, вот разве что окно наскоро забито досками. Связывать узника никто не стал, земляной пол тщательно застелили рогожкой и старенькими половиками, да и на столе красовались остатки почти что пиршества. Даже вино Горто притащил. Анри сидел на постели и кутался в одеяло, время от времени чихая. Горто неторопливо смаковал табачный дым, расположившись в углу напротив стола. Эльгас подозрительно окинул их взглядом – уж больно уютно смотрятся... по-старому, будто ничего и не произошло между ними! – А вот и Эльгас, – сказал Горто на удивление домашним, расслабленным тоном – как будто действительно ничего не произошло. Будто они встретились где-нибудь в гостях у Лиса в канун Винтарквельда и собирались провести тихий вечерок у камина. – Садитесь, друзья, наливайте. Если голодные – там еще копченый окорок остался. Господин Леру нас сегодня угощает. – В смысле?! Он что, за хозяина у тебя тут? Анри хлюпнул покрасневшим от насморка носом и показал на карман, на котором раньше болталась цепочка от часов. – Кормить узника ведь чем-то нужно, – невозмутимо кивнул Горто. – Мы – голодранцы, он – казначей. Справедливо, когда богатые платят за бедных, а не наоборот. А в харчевню любой рыбацкий парнишка за медяк сгоняет. Эльгас поднял брови, но потом только махнул рукой. Усталость от сегодняшнего глупого дня одолевала все сильнее, и ему казалось, что последние нервы он уже израсходовал на пожаре. Во всяком случае, спорить и злиться больше не хотелось. Устраивать допросы – тоже. Поэтому он молча налил вина и придвинул к себе деревянную плошку с едой. Раймон последовал его примеру, сурово зыркнув на пленного казначея и громко шмыгнув разбитым носом. Эльгас слушал, о чем Горто расспрашивает бывшего друга. Анри отвечал не чинясь, не вставая в позу, и вообще ничем не выдавал приверженности наместнику или другим южанам. Чуял, подлец, что не стоит лезть на рожон! Впрочем, возможно, ему и в самом деле было все равно, кто правит Фолькмарке – лишь бы у сытной кормушки пригреться. Разговор вертелся вокруг какого-то Ра-Мады, кажется, начальника охраны при дворе наместника. Горто интересовало, у кого этот Ра-Мада обедает, водит ли дружбу со старыми боевыми товарищами, сколько у него домов в Короне и ее окрестностях, расспрашивал и про Храм Звезды – но про белоплащных Анри почти ничего не знал. Про них, кажется, вообще никто ничего не знал – или боялся узнать лишнего. – Ладно, Эльгас. Передаю господина Леру в твое распоряжение, если хочешь. Только не бей – ну его. – Хочу, – ответил Эльгас. – Знать хочу. Почему? Анри не стал переспрашивать. Завозился на своем тюфяке, шмыгнул носом. Отвернулся. – Жить я хотел, Эльгас. При штурме меня не убили, а потом... Вы все куда-то пропали, судья, у которого я служил, еще раньше из Короны удрал – куда мне было деваться? К вам в подполье идти? Не знал я про вас, да и... Не понимаю я вас, Эльгас. Можешь сколько угодно честить предателем, но ответь – а вы-то чего добиваетесь? Вооруженного захвата столицы? А эсгранадскую армию чем отражать будете? Что, у вас там, в катакомбах, целая рать запрятана? Да и... видел я, что жрецы с фолькийскими ратями делали. После этого и понял, что южане пришли насовсем. Или – знаешь, даже не после этого. После того, как наместник восстановил городскую управу и северянам-старожилам хлебные посты занимать разрешил. Не только своих поставил. И всех обязал фолька учить, а бумаги на двух языках вести. Когда меня, бывшего знаменного Биркеланнского полка его высочества принца Альгерта, в канцелярию приняли. Кто пришел уничтожать, так не поступает. Жить они хотят, ну и мы хотим, разве нет? – Как поганая собака лизать сапоги захватчику – это жизнь? – Лучше уж так, чем ждать, пока всех по одному на виселицу перетаскают. Вот ты на что, Эльгас, надеешься? На свои магические штучки? А простым людям на что прикажешь? «А на что мы, и в самом деле, надеемся?» – подумал Эльгас. То есть лично он-то, понятно, рано или поздно собирался оставить за спиной и захваченную Корону, и мятежников, и даже Раймона с Горто. Но сначала хотелось сделать хоть что-то. Только вот что – если и в самом деле, вокруг один сплошной тупик? ...Что, если то же самое случится и в его мире?... – Говори, да не заговаривайся, – хмуро поправил Горто. – Мне вот тоже магических даров от рождения не отсыпали – ничего, как видишь, справляюсь. Зато не совестно людям в глаза смотреть. Вот ты морду от нас воротишь – ну признайся, стыд глаза колет? – Колет, – тихо согласился Анри. – Но не за то, что не скорблю по невинноубиенной династии Сокола, семейке Бьорке или других чванных придурков. Да и на Ложу с Орденами мне плевать. Невинных там отродясь не бывало, уж поверьте. Но вас я всегда любил. Думал, что оба мертвы давно, огонь для вас жег в канун Винтарквельда. Иначе, может, по-другому бы повернулось – либо я вас уговорил, либо плюнул на все и остался с вами. И были бы мы вместе, в радости и в печали, за пиршественным столом или в могиле – кто знает? Но теперь уже поздно. Как поступать-то со мной будете? Убьете? Эльгас промолчал, отворачиваясь от бывшего друга. Никак он не хотел с ним поступать. Ярость ушла, презрения не хватало, а жалости волю давать не хотелось. Жалкий Анри. Всегда был жалким, болезненным, завистливым... Бесталанным, по большому-то счету, и очень невезучим. Только вот при южанах счастье привалило – так стоит ли удивляться, что он молиться на них готов. Мелким человечишкой, по сути, был и оставался Анри Леру. Но ведь были они почему-то друзьями в той, прошлой жизни? И кто из них был лучше другого? Эльгас вдруг понял, что скучает по холодной ясности рассудка, которая не допускала ни подобных мыслей, ни сомнений. Сила Хаар-Тари точно знала, кто друг, а кто враг, а самое главное – кто таков Эльгас, и каким ему следует быть. – Там видно будет, что с тобой делать, – прокашлявшись, ответил Горто. – Убивать пока не станем, не боись. Если будешь полезен – то и отпустим. Заночевали они там же, в пристройке. Эльгас был почему-то уверен, что Анри бежать не станет, и радовался, что хоть сегодня можно не возвращаться в постылый бордель. Горто, может, и сторожил – во всяком случае, сквозь сон магу чудился запах табака.