Ишрам многоколонный

Вернувшись в шлюшечью светелку, Эльгас тут же позабыл и о божественном промысле, и о собственной усталости. Неподвижная Гранта тяжело дышала, бессильно раскрывая блестящий клюв, и было видно, что она очень страдает. Эльгасу удалось дать ей немного воды, но ничего больше он по-прежнему не мог.   Что же делать, тьма побери? Если он не в силах исцелить птицу, то кто же может? Солнечных магов больше нет, целители наверняка окажутся столь же бесполезны, ведь Гранта не из плоти и крови, она…   Алхимическая смола, ну как же! Алхимик! Нужен алхимик, и у мятежников он есть!   Маг вскочил и вихрем кинулся к сундуку со своими вещами. Гранте нужна удобная переноска, ведь безумного старика не приведешь в убежище Ее высочества. – Эльгас, ты это куда собрался? – всполошился только что продравший глаза Раймон. – Госпожа маркиза сказала… – К Хведри! – возмущенно отказался маг. – Я не в состоянии лежать в постели, пока тут такое творится.   Он щедро напоил Гранту облегчающими боль снадобьями, устроил для нее в сумке удобное гнездышко и, поколебавшись, взял шпагу, а в другую сумку упрятал арбалет. Ходить без оружия сегодня было не лучшим выбором – кто знает, как отреагируют жрецы и наместник на сегодняшний удар. Вряд ли им удастся избежать беспорядков в городе. Раймон удовлетворенно сверкнул глазами и деловито нацепил перевязь с рапирой. – Ты-то куда? – попытался урезонить его Эльгас. – Я тебя одного не оставлю! – гордо отрезал знаменосец, и Эльгас махнул рукой. Юному паршивцу всегда было проще разрешить, чем спорить.   До складов, где он устроил магистра Альбериха, быстрее было бы добраться подземным ходом, но ползти, согнувшись в три погибели, и тащить сумку с Грантой было слишком неудобно и опасно. Так что придется срезать путь через улицу Медников, а заодно послать Раймона к дядюшке Арли за припасами для старика.   Но… сначала еще кое-что. Еще кое-кому он должен передать хотя бы несколько слов. Поэтому Эльгас быстрым шагом направился в сторону старой рыночной площади.   Мальчишка-чистильщик был на своем месте. Эльгас подождал, пока он отпустит очередного клиента, прокашлялся, набираясь решимости, и двинулся к нему. Мелкий пройдоха окинул их с Раймоном внимательным взглядом из-под нестриженной челки. Деловито ухмыльнулся краем широкого рта – узнал, значит. – Ты знаешь, где найти саида? – тихо спросил маг, бросив монетку в ящик со щетками. – Того, который… – А то, – приосанился Гатти. – Саид Дехадо часто дает мне поручения. И ваши тоже приходят. А как это вы, господин, жрецов-то нагнули? – Что? – Да все говорят! – возбужденно зашептал Гатти. – Мол, Ложа Севера снова жива! Великий солнечный маг проклятье наслал! Теперь, кто против нас, у того на лице струпья повылезают. Теперь-то белые плащи тихо сидеть будут, хватит им по улицам шастать. Другие, правда, другое говорят. Будто бы звездный бог на жрецов прогневался – дескать, мало жертв ему приносят, так что новой войны ждать. А как взойдет Южная Звезда – так и въедут в город три всадника на звездных конях – голод, мор да лихоманка. И тогда в домах, что знаком отмечены, разом все сгинут! – Бред-то не повторяй, – ошарашенно велел Эльгас. – Что еще за сказки? – А взаправду-то как оно было?! – Не было никаких болячек, – терпеливо объяснил Эльгас. – Жрецы выдумали. И знаки – все это выдумки. – Господин Эльгас так сделал, чтобы жрецы сами своей пакостью подавились, – авторитетно заявил Раймон, расправив плечи. – И в следующий раз так же будет, если наших притеснять вздумают! А потом и вовсе поганой метлой их погоним! Понял? Так и передай тем, кто болтать будет! – Так взгреют меня, – пожал плечами мальчишка. Кажется, он был несколько разочарован правдой, в которой не фигурировали струпья на лице и звездные всадники. – Чего саиду-то передать? Вечерком приходите за ответом. «Гранта пострадала, спасая мне жизнь. Я вылечу ее, как только смогу».   Эльгас смотрел на записку, думая, добавить ли что-то еще, но на клочке бумаги все равно больше не было места. В конце концов, сжав зубы, дописал: «Прости», и сунул в руку мальчишке. Раймон удивленно хмыкнул, но спрашивать ничего не стал – решил, вероятно, что речь о каком-то тайном мятежном поручении.   Маленький оборванец степенно кивнул и обратился к своим суконкам, но Эльгас схватил его за плечо. – Вот что еще узнай на словах – чем он кормит своего сокола? Не забудешь?   Проныра презрительно фыркнул и замахал хорошо одетому белобрысому юнцу, который только что вывернул на площадь и растерянно озирался по сторонам. – Две минуты, господин! Пока ждете даму, освежите ботиночки, господин!   Мятежники притащили в лодочный сарай весь ученый скарб старого алхимика, а пленный предатель Анри приспособился помогать по хозяйству. На бывшего друга Эльгас снова предпочел не обратить внимания, а за магистра порадовался – Альберих выглядел гораздо здоровее и благополучнее, чем раньше. Он был закутан в новую меховую накидку, восседал в удобном кресле, положив ноги на скамеечку, а на столе перед ним дымилась горячая кружка.   И чувствовал он себя тоже превосходно – во всяком случае, Эльгаса узнал и дружелюбно поприветствовал. Бывший казначей шумно обрадовался гостю и налил подогретого вина из котелка, но Эльгас сделал вид, что не замечает протянутой руки. Да и какое вино – ведь лето на дворе, а он не дрожащий от озноба старик. К тому же он вовсе не собирался уютно рассиживаться за беседой. – Вот, магистр, – сказал Эльгас, сглотнув комок в горле – смотреть на искалеченную Гранту без слез он по-прежнему не мог. – Сделайте что-нибудь! – Птица? – старик удивленно вскинул брови. – Но, прости, что здесь могу сделать я? – Это не просто птица, это алхимический голем, усиленный магией… Можно ли поправить алхимическую основу? – Вот как?   Альберих подвинул к себе тревожно попискивающего сокола и принялся изучать. – Не загораживай свет, юноша, – любезно попросил он через несколько минут. – И подай, если не сложно, вон тот ларец с верхней полки.   Эльгас отстегнул шпагу и положил ее на край стола, чтобы не мешала – требуемый ларец служил основанием для шаткой пирамиды растрепанных фолиантов, свитков и плоских коробочек. Пирамида опасно балансировала на самом краю ветхого шкафа, приволоченного с какой-то свалки, так что для начала требовалось обезопасить магистра от низвержения всей этой груды прямо ему на голову.   Анри бросился помогать. Эльгас молча сунул ему в руки ворох свитков и потянулся за ларцом. – Что это такое, юноша?! – от резкого вопля старика, который только что размеренно кивал головой и бормотал себе под нос, Анри рассыпал свитки, а Эльгас чуть не сверзился с хлипкого трехногого табурета. – Что это такое? Кто это сделал?!   Магистр Альберих держал в руках шпагу, наполовину выдвинутую из ножен, и на лице его застыл ужас. – Хм… – начал было Эльгас, но безумец не дал ему ответить. – Два этих творения принадлежат одному и тому же мастеру, правда?! Нет, магия и алхимия вместе… Невозможно! Кому это под силу? – Успокойтесь, почтенный магистр, – Эльгас схватил кружку с укрепляющим настоем и поднес к губам старика. Только бы тот от возбуждения снова не лишился рассудка. – Успокойтесь, это совершенно невозможно. Вам показалось. – Нет уж, мне не кажется! Голем и фамильяр в одном флаконе, шпага, сделанная не из стали, а из… из чего? Солнечная магия? Ты что – гений, юноша? Или где-то раздобыл этот артефакт, позвольте узнать? И таскаешь его повсюду как самое обычное оружие? Еще, небось, тычешь им направо и налево? – Нет-нет, магистр, – Эльгас убедился, что старик проглотил лекарство, и только тогда перевел взгляд на шпагу. – Я вовсе не гений. Я… хм… нашел ее в… эээ…   Цепкие прозорливые глаза впились в его лицо, словно хотели вытащить душу и рассмотреть под увеличительным стеклом вместо искалеченной Гранты. – Мы отыскали ее у южан! – нашелся Эльгас. – Отбили вместе с другим оружием. А фамильяр… хм… – Очевидно, выкрали из сокольничьей наместника, – кивнул Альберих. – Не утруждай себя, юноша. У меня в руках два творения одного и того же гениального мастера, творения, подобных которым никто и никогда в современности не видел. Я умоляю – скажи, кто этот человек? Это знание умрет вместе со мной, ему уже недолго осталось, но заклинаю – не дай мне умереть в неведении! – Я не могу представить его вам, – покачал головой Эльгас. – К тому же я помню слова, начертанные на эфесе, – продолжал магистр, благоговейно пробегая пальцами по спирали асфарийских символов. – Они нанесены не человеческой рукой, гравер никогда не касался этого металла, верно? Они родились сами, выросли, подобно узору прожилок на лепестке цветка… Ты уже приходил ко мне с этими стихами! Я тогда решил, что это глупая шутка. Но теперь – ведь ты же хотел понять? Давай обменяемся знанием, юноша! Если расскажешь, кем была создана эта шпага, может, я смогу поведать больше! Из чего это? Не металл, не плазма, а – что? Что за дивная материя? – Из розы, – хмуро сознался Эльгас. – Когда-то это была роза. Эта вещь защитила меня от Песни Смерти, – продолжил он, не в силах вынести потрясенного взгляда старика. – Я думал – дело в заклятье, но когда вы прочитали эти слова, я понял, что речь о некоем городе, который вы отказались называть. – Сплав магии и алхимии в одних руках, – зачарованно пробормотал старик, отвернувшись от Эльгаса. – Мечта мудрецов древности, светлая греза неведомого создателя Алмазной Скрижали… Кто бы мог подумать, что эта сказка вдруг воскреснет сейчас? Назови мне хотя бы имя создателя, юноша. Я должен знать, что не сплю! – Собственно, не в одних, – пожал плечами Эльгас, вспомнив искреннее возмущение южанина. – Два человека случайно создали их вместе, когда еще думали, что им по пути. – Но это невозможно тем более! – возмущенный старик даже вскочил на ноги, и Анри услужливо набросил ему на плечи упавшую меховую накидку. – Сколько мы пытались… Ты думаешь, соперничество Орденов и Ложи возникло на пустом месте? Да, мы сотрудничали, мы пытались, но то, что выходит из совместной работы магов и алхимиков, нельзя и сравнить с фамильяром, пытающимся укусить за палец, когда ты осматриваешь его! Да будет тебе известно, юноша – если тебе до сих пор неизвестно, – что поврежденный фамильяр просто исчезает! Не говоря уж о големе! Голем с нарушенной структурой – всего лишь обычный кусок смолы! Почему твой сокол выглядит самой обычной живой птицей с перебитым крылом, ты можешь объяснить? Почему он страдает от боли, дрожит и отбивается? Это ты ему приказал? – Конечно, нет, – поморщился Эльгас и осторожно прикоснулся к маленькой теплой головке, чтобы успокоить Гранту. Соколица тут же притихла, и маг беззвучно попросил ее довериться старому алхимику. – Будь это в моей власти, я бы велел ей, напротив, никогда не чувствовать боли! – Только не лги мне! Не лги, заклинаю! Ты? Это ты – создатель?! Из чего его создали, позволь спросить? Если шпага из розы, то сокол – из… из… Небо, я даже не в силах предположить! Божественной амальгамы? Амброзии? Всебесцветной материи? – В основном из куска старой алхимической смолы, – пожал плечами Эльгас, решив благоразумно пропустить мимо ушей замечание о Всебесцветной материи, не то старика еще удар хватит. – Потому-то я и принес его вам – может, удастся просто восстановить поврежденные участки? – Из куска алхимической смолы… – повторил несчастный магистр. – О Небо… И меховым кулем рухнул обратно в кресло, словно ноги его не держали. – То есть, ты и вправду гений? – слабым голосом спросил Альберих. – Но ты же невежда, юноша, прошу прощения за прямоту? Как это может быть? – В основном это творения человека, которого я не могу вам представить. Я просто делал, что попросили. – О, я и так понял. Скажи, твоя возлюбленная – дочка Симура Сарканан? Как ее… как же ее звали… впрочем, это неважно. Скажи, она вернулась в дом отца? – Лайза? – удивился Эльгас. – Но почему вы так… – Я прекрасно помню дикую, странную, ни на что не похожую манеру учителя Золотого Берега. Это я уничтожил его школу. Ужасно, но так было нужно. Проклятье девушки сбылось, проклятье настигло нас всех… – Нет-нет! – Эльгас торопливо поднес к губам старика кружку с лекарством. – Все уже позади, не тревожьтесь, магистр! – Сначала я даже думал, что ты отыскал где-то творения Симура, но нет, конечно, нет. Я бы знал, если бы он сумел достичь таких высот. Но его дочь… Скажи, она вернулась в дом отца? Я бы хотел увидеть ее. Попросить прощения… она не простит, о, она не простит!   Разубеждать старика не было смысла – вероятно, Азфирэль действительно перенял манеру своей подруги и учительницы. Пусть так – тогда и не придется упоминать его имени. – Лайза Сарканан не вернулась домой, – сказал маг наконец. – Я не знаю, что с ней сейчас, но… но знаете? Она вас простила! Лайза счастлива там, в Кхмели, и потому не собиралась возвращаться. И она действительно гениальный ученый. – Уж это я вижу. Да. Ее месть свершилась. Только тот, кто создал Песню Смерти, может найти способ и защитить от нее дорогого человека, – проговорил магистр. – Эта шпага уникальна, друг мой. Она создана для тебя, но для других, боюсь, бесполезна. – Вот как? Я-то надеялся с ее помощью раскрыть секрет щита для всех северян. Но ведь в тот раз шпага защитила не только меня, но и маркизу! – вспомнил Эльгас. – Правда, она сломалась, и я не знаю, сохранила ли свои свойства… – Гениальный невежда… – Альберих изумленно и долго изучал лицо собеседника своими глубокими, внезапно будто вновь помолодевшими глазами. – Ведь шпага всего лишь артефакт, носитель… Кому из вас пришел в голову остроумный способ заставить его стать вместилищем живого чувства? Не просто куском стали, в который вложено определенное намерение, запись произнесенных кем-то и когда-то слов, запечатленного поцелуя? Нет, не просто, ведь ты сказал, что это роза, живая роза, стебель, сорванный с куста, способный благоухать, ронять лепестки, пускать корни и ветви, вновь расти и плодоносить! Даже сломанный цветок будет жить, если дать ему воды и заботы. Она несет в себе способность меняться, вновь и вновь воскресая из плена однажды отзвучавших слов. Понимаешь, это все еще роза! – Что это значит, магистр? – Значит, дочка Симура ничего не рассказала. Это не шпага сама по себе закрывает тебя от Песни Смерти – как и от любой другой угрозы, полагаю. Это ты защищаешься, владея ею, и можешь защитить других, если захочешь, конечно. – Как это сделать? – Ах, юноша… Ты меня поражаешь! А еще больше поражает сила, которой владеет любящая женщина. Почему же она сама ничего тебе не рассказала?   Эльгас только хмыкнул. Ему надоело это слышать. Как бы объяснить, не вдаваясь в детали, что дело не в любви, а только лишь в причуде, украсившей расчет? – Простите, магистр… – неловко сказал он. – Но Лайза вовсе не моя возлюбленная. У нас… были другие отношения. – Разве? Тогда кто ты ей – брат? Сын, может быть? Нет? Что за чушь, юный маг Эльгас, я никогда не поверю, что абсолютно чужие друг другу люди могут сотворить подобное! Для совместного творения такого уровня, друг мой, требуется не только понимание и со-чувствование, но и невероятная схожесть. Не страсть, но единение высшего порядка, которому до сих пор не найдено слов в нашем языке. Суть божественного андрогина, мой юный наивный друг! Может быть, любовь на такое способна, я не знаю. Успокойся, юноша, меня твои отношения с девушкой не касаются, если ты, конечно, не потомок Симура Сарканан. Но… раз вы сумели сотворить это, значит, вошли вместе в божественную обитель через одну из небесных башен. – Врата Иш… – Ну разумеется. Что ты об этом знаешь? – Четыре входа, что ведут в мир Смерти. – И? – И все, – пожал плечами Эльгас. – Отчаяние, страх… что-то там еще. Гнев и алчность, кажется. Подождите, магистр. Вы имеете в виду, что если эти четыре чувства отдают нас в полную власть Смерти, то… – То защитить могут пять остальных, разумеется! Вера, Надежда, Мудрость, Мечта и Любовь. Последняя издревле считается всеобъемлющей, собирающей в себе все остальные начала. Твой артефакт создан, чтобы открыть дорогу в небесный город через врата Любви, друг мой. Шпага напоминает тебе о том моменте, когда вы вместе с госпожой Сарканан восходили в город любви. Найдешь путь туда снова – сумеешь защитить от Песни Смерти себя и кого хочешь. По крайней мере, я так думаю, – вздохнул магистр. – У меня не вышло познакомиться с тайнами жрецов Шаа-Тари. Что же касается сокола, то, поскольку его материя теперь обладает свойствами плоти живого существа, ты должен справиться лучше, чем я. Почему ты не исцелил его солнечной магией? – Потому что я… не могу, – сознался Эльгас. – Я лишился силы, выпустив на волю Сонное Проклятье. – Так это и вправду ты?! – Анри выпустил из рук кружку, которую держал, и она глухо лопнула, брызнув в стороны глиняными осколками. Эльгас с тревогой взглянул на предателя – увлекшись откровениями магистра, он как-то выпустил из внимания, что разговор подслушивают. Ох, не нужно бы Анри все это знать… – Я ничего не слышал, Эльгас, – торопливо пообещал тот, правильно истолковав взгляд. – Я уже говорил – не хочу вреда ни тебе, ни Гортаву, ни уважаемому магистру. А уж в волшебных делах и вовсе не смыслю.   И, спрятав глаза, опустился на карачки, по одному собирая осколки в подставленную чашку. Маг решил больше не обращать на него внимания. – Да. Наверное, это что-то нарушило в эфирном теле. Не знаю. Не к кому обратиться за помощью. Хорошо хоть, могу не быть бесполезным, но вот лечить… – У тебя пропали способности к лечению после боевого заклятья? – рассеянно переспросил магистр, разглядывая Гранту. – Боюсь, и тут я бессилен. И не вполне понимаю, о чем речь, собственно. Насколько мне известно, разрушение эфирного образа несовместимо с жизнью. Или ты маг, юноша, или тебя попросту нет. Ты уверен, что дело в этом, а не в твоем собственном сознании? – Мой образ цел. Просто я… Постойте! Вы утверждаете, что я сам блокирую свои способности? – Я ничего не могу утверждать, юноша, я ведь не Солья. Но раз ты сумел отыскать врата великого города, то… Если ты спустился через одну из башен, кто мешает подняться через другую? Грубо говоря, хочешь лечить – лечи, кто же тебе не дает? – раздраженно замахал руками алхимик. – Кто вообще способен что-то с тобой сделать, кроме тебя самого? Уж точно не после всего, что я здесь выслушал! – Хорошо… – медленно произнес Эльгас и опустился на тюфяк, на котором ночевал в прошлый раз. – Допустим, вы правы. Но что же вам известно об Иш… о том городе, уважаемый магистр?   Альберих судорожно выпрямился и откинулся на спинку кресла. Лицо его вдруг словно выцвело и постарело сразу лет на пятнадцать. Это был неимоверно дряхлый старец с погасшими глазами – человек, у которого совсем ничего в этой жизни не осталось. – Боюсь, мой дорогой последний маг Ложи, – ответил он. – Что ты знаешь о нем гораздо больше. В юности я надеялся подняться на самую вершину, мечтал о любви, верил в мудрость и…  не узнал ничего, кроме неугасимой алчности. С тех пор я все спускаюсь, спускаюсь, спускаюсь вниз, и совсем уже скоро увижу Ее лицо.   Последние слова он произнес шепотом, и маг содрогнулся, поняв, о ком он говорит. Он молча склонил голову, отказываясь спрашивать дальше, и взял поданный услужливым Анри бокал вина. – Я попробую кое-что сделать для этого сокола, – сказал Альберих, когда Эльгас совсем уже собрался уходить. – Ниче го не обещаю, но, возможно, мне удастся восстановить крыло.   Эльгас горячо поблагодарил старика, и надежды в его сердце стало чуть больше. Во что бы то ни стало, но он вернет Гранте небо! – Ну что ты, господин Эльгас, – проговорил старый алхимик на прощание тихим и возвышенным тоном. – Это ты принес мне надежду. Встретить тебя – все равно, что узреть зеленый росток на выжженном поле, которое уже успел оплакать. Ведь если година бедствий породила столь гениальный союз – значит, наше искусство не умерло. Напротив, теперь я верю, что магия и алхимия стоят на пороге совершенно новой эры. Береги свою даму, молю, как ее любовь охраняет тебя! Не потеряй! Союз ваших душ может спасти больше, чем Фолькмарке. Ваш гений породит новую науку, что будет не чета старой. Спасибо тебе, юноша! Я благословляю тебя так, как благословил бы Солья, если бы мог видеть то, что вижу я. Впервые за эти годы я усну спокойно.   Раймона Эльгас оставил присмотреть за Грантой и заодно за магистром – тому могла понадобиться помощь или необходимые ингредиенты для тинктур. Самого же его странное жгучее беспокойство гнало обратно на рыночную площадь, и он просто не в силах был ждать до завтра. Да и Гатти обещал обернуться к вечеру.   «Бешеной собаке сто майле не крюк», – хмуро думал Эльгас, гадая, что же именно весь день заставляет его, задрав хвост, носиться по городским улицам, ежесекундно рискуя нарваться на патруль. Впрочем, он мало чем отличался от остальных – вокруг все тоже куда-то спешили, сталкивались плечами, слышалась ругань. Люди толпились возле рыночных лотков и магазинчиков, горячо обсуждали утреннее зрелище, в кабаках и тавернах было не протолкнуться, везде хлопали двери, все окна были нараспашку. Над Короной витало опасное лихорадочное оживление, и в разных концах улиц уже слышались крики, звуки ударов и визг стали.   Но Эльгас мчался вперед, ничего не замечая. Он и сам не мог понять, что с ним творится. В голове крутились обрывки речей безумца, из которых он пытался выудить разумное зерно. «Твой артефакт создан, чтобы открыть тебе дорогу в небесный город через врата Любви. Найдешь путь туда снова – сумеешь защитить от Песни Смерти себя и кого захочешь. Если спустился через одну из башен, кто мешает подняться через другую?» Как это понимать? Где искать эти башни и эти входы, да и вообще – что особенного в этой дурацкой легенде о городе, которого давно нет, а может, и вовсе никогда не было? Высокопарная метафора? Тьма побери, почему он опять должен разгадывать мифологические шарады? С другой стороны – что проку слушать безумца? Любовь! Пусть старик, мучимый виной за прошлые прегрешения, выдумал историю о влюбленной дочери алхимика, но сам-то Эльгас прекрасно знает, что любовь здесь ни при чем! Не Лайза создала шпагу с защитным заклинанием, а расчетливый ублюдок, чье сердце о любви знает не больше, чем вот этот булыжник!   Эльгас со злостью поддал ногой ни в чем не повинный камень.   Старик не прав. Дело не в любви, дело в том, что ее никогда и не было. Как Ишрама. Лишь дети и безумцы верят в сказки. С другой стороны – допустим, он сам блокирует свои способности. Но как убрать этот барьер? Ведь он пытался… Воля? Желание? Но больше всего на свете он желал вылечить Гранту, и все-таки ничего не добился. Так в чем же дело?   И что ему тогда отвечать на предложение Хаар-Тари? Вправе ли он поставить под удар друзей и ее высочество, отказавшись от подарков мстительного бога? Нет, если он не может предложить ничего взамен, то не вправе. Придется и дальше хлебать опостылевшее зелье дурацкой мельницы богов, да просыпаться с похмела посреди лужи крови.   Сердце тоскливо защемило, как только он вспомнил подернутый белесой пленкой янтарный глаз Гранты. Ее жалобный писк по-прежнему раздирал уши, так что хотелось сжаться в комок и зарыдать, как ребенок, запертый в темной комнате.   Но Эльгас перестал плакать, оставшись в одиночестве, уже очень давно – через месяц после того, как умерла няня. Отцу было все равно, плачет он или нет. Эльгасу было не все равно – он не желал, чтобы Гранта пищала от боли. Он не может позволить кому-то снова становиться щитом между ним и смертью. Значит, он должен справиться со всем сам. Но… Эльгас сбил шаг, поскольку в ноги полетел булыжник. Маг подпрыгнул от неожиданности и уставился на серый камень, который, подскакивая, медленно подкатился к сапогу и остановился. В подворотне напротив послышался сдавленный крик и топот, тяжелое загнанное дыхание. Звуки быстро удалялись и скоро стихли.   Эльгас глянул в небо над островерхими крышами домов. Солнце перебрасывало последние лучи через коньки крыш, озаряя рыжим пламенем куски черепицы. Он и не заметил, что уже так поздно. Просыпается ночная Корона, от которой дневным ее обитателям лучше держаться подальше, но на площадь он еще успеет – осталось два поворота. Почти сразу же маг заметил у лестницы знакомую белобрысую головенку. Гатти, очевидно, дожидался его, так как лоточники уже начали расходиться. – Ну что? – спросил он, подставляя сапог под щетку. Сердце замирало в сладком ужасе, будто ему снова семнадцать, и он ожидает приговора от горничной какой-нибудь надменно-пленительной виконтессы. – Передал, – пожал плечами Гатти. – Ответа не будет. Саид поставил пару клякс, да у него руки так тряслись, что перо не удержал. Сказал на словах – мол, рад, что господин маг жив и здоров, волноваться не о чем. Птицу, мол, ее дивная внутренняя суть питает, она же и восстановит рано или поздно. Наверное. – Почему руки тряслись? – тупо спросил Эльгас. – Что еще за чушь?             – А саид мертвецки пьян был, – охотно выложил посланец. – Даже на ногах не держался. С ним это часто бывает – уж будто вы не знаете.   Не знаю, озадаченно подумал Эльгас. Он, напротив, ни разу не видел Азфирэля пьяным, несмотря на то количество вина, которое он употреблял ежедневно. Собственно, маг решил, что алхимическая кровь вообще не воспринимает алкоголь, а тело не нуждается в пище или в отдыхе. Может, он слишком сильно уверился в неуязвимости Темного? Что, если тот страдает от ран или болезни? С другой стороны – если так, чем он теперь сможет помочь, даже если упрямый гордец позволит ему проявить участие?   Он нахмурился и подставил Гатти второй сапог. Что-то здесь было неладно, и Эльгас даже решил, что, вылечив Гранту, возвратит ее хозяину лично. Может быть.   Или Азфирэль так же остро воспринимал страдания фамильяра, как и он сам? Даже острее, ведь они связаны… Эльгас представил, как внезапная, неожиданная, непонятно откуда прилетевшая боль скручивает южанина в тот момент, когда Гранта кинулась под Песню Смерти. Стало еще гаже, и отвращение к собственной глупости выросло до невообразимых размеров. Гатти вдруг сверкнул хитрым взглядом из-под челки и поманил его к себе: – Я знаю, почему так, господин. Утомился после такой-то ночки. – Какой-такой ночки? – скривившись, подозрительно спросил Эльгас. – Так это же саид вам помог. Ну, со жрецами-то! – Как? С чего ты взял?! – Так я у него плащ жреческий заприметил. Белый с черным, значит, и весь в крови. Зачем бы еще? И лыка с утра не вяжет, а кровь-то еще свежая! Ясно, это он жрецов на воротах подвесил! Эльгас уставился на мальчишку. Такое ему не приходило в голову. Конечно, воображения Гатти не занимать, но – что, если он прав? Маг с содроганием припомнил утреннее зрелище. Хватило бы Азфирэлю на такое силы и жестокости? Да с лихвой! Ведь именно он прислал зеркало – так что мешало самому заглянуть в него и узнать о коварном замысле? Не говоря уж о том, у кого он вообще его достал… Сердце мучительно сжалось – как бы маг ни ненавидел жрецов Хаар-Тари, ему все-таки не хотелось допускать участия бывшего спутника в этом действе. Мысль о том, что теперь он должен Темному еще и за это, сводила с ума. Тьма побери, он ни у кого не просил таких подарков и не принял бы их! Пусть уж лучше счеты с богом! Которые, впрочем, тоже пора закрывать. Сегодня же сожжет проклятую фляжку, и никогда больше не прикоснется к девятилучевой звезде. – Вы той сторонкой уходите, господин, что к реке, – шепнул вдруг чистильщик-посланец, и в последний раз провел суконкой по блестящему носку сапога. – С Лестницы патруль идет, видите, раскудахтались?   Эльгас поймал краем глаза суету за торговыми рядами. Двоих молодчиков от пивного прилавка как ветром сдуло, а припозднившиеся тетки спешно утрамбовывали отрезы контрабандного шелка в необъятные шали и юбки. Он кивнул Гатти, уронил на ящик монету и пошагал к жирно-блестящей, по-жабьи развалившейся во всю ширину проулочка луже, которая вольготно чувствовала себя здесь в любое время года. За проулочком был спуск к рыбацким хибарам, а там недалеко и до причала, где Мако держит лодку. Возвращаться через подземный ход в бордель не очень хотелось, но не бродить же ночью по неспокойным улицам. Гранта в надежных руках, а он сегодня и так наплевал на все меры предосторожности. До бесконечности везти не может.   Но среди рыбацких складов и причалов Эльгас заплутал. Когда впереди мелькнули огни и послышалась эсгранадская речь, он предпочел мгновенно нырнуть в заросли ивняка, меж которыми мелькала узкая тропка. Встретить патруль по ночному времени – хуже не придумаешь! Тропка вывела на крутой, заваленный мусором косогор, и мага мгновенно пробрало сырым речным ветром. И не только им. Он узнал окрестности – эта самая тропа приведет его к дому под холмом, а там…   Эльгас замер. Сюда он вовсе не собирался, да вот подлец Хведри, смотри ж ты, вывел! Колени подгибались – зачем ему туда? Оправдываться за Гранту? Полюбопытствовать, какого лешего Темный следит за ним? Совсем глупо – ведь только это в очередной раз спасло ему жизнь. Рассказать про Хаар-Тари? Выяснить, кому же из них двоих он все-таки обязан подарочком на воротах? Стоит, но как же не хочется растравлять душу этими глазами и мнимым участием, и как заполошно об одной мысли об этом колотится сердце…   Но торчать посреди берега и служить пищей для комаров, а также мишенью для всех отчаявшихся окрестных бродяг было глупо, и он, стиснув зубы, зашагал по знакомой тропинке. Всего вероятнее, Азфирэль напивается по ночам в компании эсгранадцев, сверкает им белозубой улыбкой, разбрасывая томные взгляды из-под ресниц, и разговора вовсе не состоится.   Тропка ушла в чавкающую под ногами топь, повторяя крутую излучину вслед за серебрящейся в ночи Мерельвеной, и дом Лайзы Сарканан темной громадой вырос перед ним, как и в прошлый раз, неожиданно.   Он был тих, мрачен и, видимо, пуст. Все так же поскрипывал полуоторванный ставень, все тот же огромный засов перегораживал парадную дверь. Эльгас постоял перед ним – ни огонька не мелькнуло в мертвых занавешенных окнах. Сам не зная, на что надеется, он нырнул в заросли бурьяна на едва приметную стежку к черному ходу и тронул дверь, на которой сам в прошлый раз оставил запирающее заклятье.   Возвращался ли Азфирэль сюда вообще? Он ведь не спросил у Гатти, где именно господин совершенство нынче предпочитает квартировать. Даже собственные чары на двери он сейчас не одолел бы, что уж говорить о…   Дверь тихо, без скрипа подалась навстречу. Она вообще не была заперта.   Эльгас вошел в темную кухню. Магический огонек – все, на что его хватало, да и тот вышел дрожащим, квелым, слабее самого крохотного светляка. – Эй! – окликнул маг. – Есть кто-нибудь?   Ему не отозвались, и все-таки он мгновенно ощутил – есть. Пустой дом дышит иначе. Слабый запах табака коснулся обоняния, и Эльгас вздохнул, усмиряя отчаянный стук сердца – сложная, глупая, драгоценная встреча ему все-таки предстоит.   Он прошел по длинному угрюмому коридору прямо к маленькой горенке Лайзы, в которой сам ночевал когда-то. В конце концов, другой постели в доме нет, а если бы южанин был занят алхимией или пьянством, он зажег бы лампу. Наверное.   Полузадушенный огонек едва осветил знакомую комнату, неразобранную кровать и одетого человека на ней. Азфирэль даже не снял сапог, закинул руки за голову и выглядел скорее застывшей в неизменной позе куклой, чем человеком. Но в сторону гостя обернулся, и в свете огонька блеснули его глаза. Шальные, расфокусированные, они блестели так, что нельзя было ошибиться. В самом деле. Мертвецки пьян.   Это подтвердилось, когда Темный после недолгого созерцания гостя пришел к неким выводам и порывисто вскочил. Его шатнуло, он больно вцепился в плечо мага и повис на нем. – Да не может быть! – зашептал он на эсгранадо, дыша в лицо Эльгасу смесью табака и перегара. – Ты! Саиди! Ты решила навестить меня! Именно теперь…   Маг изумленно поднял брови, потому что настолько пьяным быть просто невозможно. Темный либо совсем спятил, либо он плохо разобрал слова… Но он не успел ничего сказать, да и вообще потерял дар речи, потому что губы обожгло исступленным поцелуем. Азфирэль тут же обхватил за плечи, утягивая вслед за собой к кровати, а так как держался на ногах он откровенно плохо, то очень скоро они на ней оказались. Темный возбужденно дрожал, осыпая бывшего спутника поцелуями, с наслаждением вдыхая запах, мечтательно стонал и шептал что-то быстрое, дикое, из которого разобрать можно было снова и снова лишь «Саиди!»   От изумления, острой жалости и тревоги Эльгас не мог пошевелиться, мозг отчаянно пытался осмыслить происходящее, но жар, исходящий от спятившего южанина, вползал в вены, заставлял дыхание сбиваться, а губы – отвечать на поцелуи все охотней и охотней. – У меня как раз так много желания, – смеялся и стонал одновременно Азфирэль, который снова откинулся на подушки и настойчиво тянул гостя к себе. – Я в нем сгораю, уже давно, так давно, ты предупреждала… Ты так давно не приходила… Возьми все! Забери что пожелаешь, моя богиня, оно прорастет снова как самый упорный сорняк! Сладкое, чарующее, запретное… Что может быть слаще того, что ты сама же и запретила, правда?   От этих слов, хотя адресованы они были и не ему, у Эльгаса закружилась голова и он подался навстречу поцелуям, всем телом впитывая нетерпеливые стоны и этот нежный полубезумный смех.   Он никогда даже не представлял в циничном южанине столько требовательной страсти и покорности, и от этого казалось, что они оба смотрят сон. Эльгас растерянно держал в объятьях льнущее к нему гибкое, дышащее лихорадочным пламенем тело, а ладони, повинуясь инстинкту, уже ласкали гладкую спину под рубашкой, с силой сжимали неуступчивую, неженственную твердость плеч, и было истомно-сладко, и так хорошо! Как сильно он соскучился по нему за то время, что пытался ненавидеть! В дрожь бросало от смутного чувства, будто нечто бесценное, безумно-хрупкое только что сунули ему в руки и не объяснили, как с этим обращаться.   «Саиди… – горько, трепетно, безнадежно – против воли – отдалось и в нем. – Неужели ты и впрямь так жестока, как говорят? Подари мне хоть эту ночь!» – Возьми меня! Как мне лечь? – шепнул то ли спятивший, то ли пребывающий невесть на каком свете бывший спутник, крепко обхватывая его коленями за талию и подаваясь еще ближе, совсем вплотную. Светильник давно погас, и маг не разбирал ни лица, ни выражения глаз, но от этих слов руки и колени разом ослабли, а плоть закаменела так резко и бесповоротно, что Эльгас не сдержал стона.   Азфирэль, не дождавшись ответа, хмыкнул и принялся расстегивать пояс. Щелкнула пряжка, южанин порывисто изогнулся, стягивая с бедер узкие замшевые штаны, под которыми ничего больше не оказалось – лишь обжигающая нежная кожа и откровенное желание. Глаза почти привыкли к полутьме, и Эльгас видел лишь отблески, мягкие тени, быстрые движения нервных пальцев, тяжело вздымающуюся грудь, кружево манжета, полуприкрывшего кисть…   Такая развязная, откровенная страсть, заставляющая самозабвенно ласкать себя, зажимая в горле хриплые стоны, оглушала, и хоть предназначалась не ему, страсти было слишком много, чтобы не утонуть в ней с головой. Смотреть на мечущееся под тобой гибкое, бесстыдно-открытое только лишь для собственного наслаждения тело, отвечать на лихорадочную потребность – не в тебе, не в тебе! – было нечестно и стыдно, отказаться – совершенно невозможно.   Ослепляющее чувство быстро сгущалось в груди, тяжелело, раскаляясь с каждой секнудой, и хотя он все никак не мог поверить, что эта дичь происходит на самом деле, а не в бесстыдном сне, все очень быстро теряло значение. Кого видит в нем в этот миг перепутавший иллюзии и реальность посвященный Луны? В каком облике являлась к нему Богиня? Очевидно, не в женском, а в остальном – в темноте спьяну перепутать немудрено. Но не все ли равно, потому что от такого наваждения теряют не только рассудок – самого себя, всю жизнь меняют на одно мгновенье. – А может, ты – греза? Еще интересней, я давно не видел снов, – горячо проговорил вдруг Азфирэль, словно подслушав его мысли. – Но это неважно, все неважно, просто возьми меня…   Эльгас выполнил бы его просьбу, если б мог. Но он не представлял, что делать с мужчиной на ложе, а распаленный, потерявшийся в самом себе Азфирэль этой ночью явно не учитель. Неопытность, неловкость, боль… Нет уж, это последнее, что он хотел бы продемонстрировать великолепному спутнику!   Маг расстегнул на нем только рубашку, обнажив исчерканную свежими шрамами грудь, которую теперь можно было покрывать ласками и поцелуями, вдыхая томный, хмельной аромат южного сада. Стягивать до конца штаны и сапоги было бесконечно долго, и раз уж Азфирэль сам этим не озаботился... значит, они обойдутся так. – Ммм… подари мне покой, подари мне себя – на мгновенье, на полчаса, на ночь, на целую вечность… – бормотал Темный, требовательно сжимая его плечи, притягивая к себе, заставляя улечься сверху, обхватывая коленями бедра и сам становясь – горячей тьмой, не человеком, не демоном – таинственной чужеземной ночью, что дышала, шептала, ласкала – и убивала желанием раствориться в ней навсегда. – Ты пришла спасти меня, греза моя… мрак сомкнулся надо мной… мрак и тишина… впрочем, ты знаешь! Будь со мной, будь хоть иногда, приходи из тьмы! Пусть я не вспомню, мне не… аахх… Ведь уже все решено… Греза моя, когда я буду умирать, навести меня снова!   Эльгас целовал его, заковывая, пеленая эти слова в сети из влажных касаний и упоительных ласк.   Он молчал, боясь неверными словами или голосом что-то нарушить, пробудить разум упрямого любовника. Пусть продолжает видеть в нем… кого? Да кого бы то ни было! Это больно, но боль придет потом, а сейчас страшнее всего – прекратить, остановиться, не попробовать хоть однажды этих ласк и этих низких мурлыкающих стонов…   Пусть обманом. Что еще хоть когда-то было меж ними, кроме лжи и недомолвок? – Возьми меня, – снова предложил Азфирэль, распахнув свои огромные неотмирные глаза, дрожа и выгибаясь в его руках. – Прямо так. Чего ты ждешь?   Эльгас качнул головой. – Не сегодня.   Темный разочарованно застонал. – Как хочешь, – отозвался он. – Так более правдоподобно, да? Как будто ты – это действительно ты.   Эльгас был слишком увлечен пересчитыванием его непомерно длинных и острых ресниц, поэтому не слишком вникал в слова. Да и вообще он не желал слов. Он никогда еще не целовал человека, что был не просто забавой, восторгом вожделения, отвлечением бунтующей плоти – ведь после Хельги ему не случалось любить.   Но горечь и вина остались в Шаа-Мирам, и его тут же захлестнуло давно сдерживаемое чувство, будто все это время оно жадным зверем сторожило в засаде, и голод его рос с каждым часом, пока сердце Эльгаса охраняли воспоминания о призраке. Без них он оказался беззащитным перед страстью, словно амулет от штормов и водоворотов, врученный некогда Хельгой, потерял силу.   Впрочем, наверное, так оно и было.   Теперь эта страсть оказалась жгучей, словно перцовое пойло стражника Шантаны, томительной и тягучей, лишающей силы в ногах, неотвратимо-смертельной, словно удар навахи в спину, дурманной, манящей, мучительно-сладкой, как объятия пуховой перины после дежурства в военном госпитале. Эльгас не знал, что с ней делать и потому каждое прикосновение, каждый вздох переживал всем собой, без остатка.   Но для Темного он был лишь безликим фантомом, помогающим забыться, и это не могло продолжаться долго. – Тогда расслабь меня, – шепнул южанин. – Дай мне уснуть. Я больше не могу…   Он потянул руку Эльгаса вниз, и маг, переглотнув, погладил его истекающий влагой клинок, сжал в ладони и услышал глубокий удовлетворенный стон. Ласка не казалась неприятной, хоть и нельзя сказать, чтобы он хоть раз представлял себя в такой роли. Но сейчас, в этом странном полусне-полуяви, переступить и эту черту было просто. В голове мутилось, воздуха не хватало, Эльгас перекатился набок, чтобы освободить самого себя – казалось, от жара можно умереть на месте. Темный дождался, когда он разберется в собственной одежде, и протянул руку, погладил, размазывая моментально выступившие крупные капли. – Нетерпеливый… Я так и думал, – прошептал он. – Значит, будем как мальчишки. Иди ко мне.   Эльгас подвинулся ближе, поймал приоткрытые, на все готовые губы, прижался, ощущая горячую плоть собственным непреклонным желанием, а любовник обхватил оба ствола сильными чуткими пальцами и стал поглаживать мелкими неторопливыми движениями, удивительно нежно, и наслаждение было таким острым, что перед глазами немедленно поплыли белые круги. – Так никогда не было… даже странно… оааах!..  но мне нравится,  – южанин, похоже, не умел молчать ни в каких обстоятельствах. Эльгас кивнул бы, если б мог, но ему тоже нравилось – так сильно, что приходилось впиваться зубами в подставленную шею, в плечо, в проклятое кружево баснословно дорогой рубашки, чтобы не сыпать проклятьями и случайно не попросить любви. – Порвешь ее, я не обижусь, – глаза Азфирэля сверкали так, что освещали ночь не хуже крупных звезд. – Как будто… не просто сон…   Тогда Эльгас со стоном искреннего, чуточку мстительного блаженства дернул сухо треснувший рукав, накрыл своей широкой ладонью влажную руку любовника, и так они двигались вместе, пока наслаждение не стало слишком сильным.   И снова, к изумлению Эльгаса, первым признался в этом Темный. – Не могу больше, – выдохнул он сквозь короткие отчаянные стоны и больно прикусил плечо любовника. – Но хотел бы… мне та-ак… – Не… надо… – с облегчением согласился Эльгас и тоже отпустил контроль, потерявшись в сладкой тягучей дрожи, всепоглощающем белом пламени, что вспыхнуло в голове и, хвала всем милостивым и немилостивым обитателям Эртар-Шеды, не имело никакого отношения к Хаар-Тари.   Когда маг вернулся в тишину сонного дома, он понял, что остался один, потому что то ли нахлеставшийся полыновки, то ли обкурившийся какой-нибудь хассы или еще чего похуже, Азфирэль провалился в глубокое забытье. По крайней мере, на осторожные движения любовника он не реагировал. Меж ними медленно стыло разлившееся удовольствие, которое они, наконец, сумели разделить на двоих.   Тишина, смыкавшаяся над ними, вдруг прояснила рассудок, и Эльгас с леденящим ужасом понял – он совершил самую дикую, беспросветную глупость, какую только мог выдумать. Он по-прежнему не знал, что произошло с бывшим спутником, но тот, скорее всего, ничего определенного наутро и не вспомнит. В лучшем случае – свои грезы, чем бы они ни были навеяны. Но как теперь жить ему самому?   Эльгас провел по гладкой, чуть влажной щеке, коснулся темных волос – спутанных, резко благоухающих садом после дождя, – прощаясь, вбирая в себя, навсегда запоминая это нежное тепло. Больше всего на свете ему сейчас хотелось бы положиться на судьбу, притянуть к себе спящего южанина и дышать им до самого утра. Провести одну ночь в его объятиях, и чтобы завтра все было как раньше, как будто и не было ссоры и разлуки. Но… ссора была, причем именно по этому самому поводу. Как раньше уже ничего не будет – язвительная отповедь до сих пор стояла в ушах.   Эльгас привел в порядок их одежду, тщательно стер следы пролившегося блаженства и тихо вышел, плотно притворив за собой дверь. Это было постыдным бегством, но оно было единственно возможным. Объясняться с бывшим спутником, а теперь еще и бывшим случайным любовником Эльгас не мог. Да и что объяснять? «Зашел извиниться за фамильяра, ты вдруг принял меня за свою богиню, поэтому я украдкой разделил с тобой ложе, а сейчас будем решать, что дальше?»   Невозможно. Эльгас никогда не крал ласк обманом и не брал насильно. То, что на сей раз он не устоял, само по себе было позором, и лучше уж Темному никогда об этом не знать. Он оставит краденную ночь себе, как бы жалко это ни звучало.   «Я в нем сгораю… сколько ни возьми, оно прорастет вновь как самый упорный сорняк!» Кого способен пожелать господин совершенство? Аш-Амиру, как Мушмула и прочие жрицы Красный Луны? Стремиться к одной Богине и быть привязанной к другой, потому что она одна в целом свете способна усмирить кипящее в крови безумие – что за ужасная судьба!   Что-то все царапало и царапало тонким коготком, пока он брел обратно по берегу Мерельвены под сереющими рассветными небесами, а в голове пьянящим прибоем теснились воспоминания и отголоски этой сказочной неправильной ночи. Может, он вообще случайно попал в другую реальность? Или Саиди заманила его в новую иллюзию? Эльгас хмыкнул – вряд ли кому-то, кроме Азфирэля, обладай он хоть самой божественной фантазией, пришло бы в голову рассматривать порванный рукав в качестве памятного знака. Да для него это, небось, что-то вроде крови на простынях в брачную ночь!   Эльгас остановился на отмели, опустил руки в прохладную ласковую воду и понял, что улыбается. Он желал нести спутника на руках до самого дома, какой бы он ни был, этот дом. Когда-нибудь да будет. Теперь он знал, каким может быть Азфирэль, и такому ему самое место было на руках.   Осталось только объяснить ему, что таким – страстным, откровенным, открытым – можно быть не только в полном расстройстве сознания. Маг невесело расхохотался над собственным отражением в воде. Подумать только, сыскался соперник сразу двум Великим Богиням!   День занимался теплый, но пока напоенный влагой воздух пробирал холодком, остужая разгоряченное, словно бы разом полегчавшее тело. Эльгас плеснул в лицо, смывая с себя сонную одурь вместе с поцелуями, хоть их и было жалко, и тут вдруг понял. «Возьми меня…» «расслабь меня…» «прямо так…» «чего ты ждешь?» Когда же именно Азфирэль перешел на фолька? И почему?   Впрочем… даже офицеры Первой Северной армии все больше общались на диковинной смеси северного и южного наречия, а уж Азфирэль-то владел обоими в совершенстве, и вероятно, в бреду не разбирал разницы между ними. Зато уж точно, со вздохом подумал Эльгас, даже в бреду он не отказался бы от мерзкого, отвергающего всякую возможность сближения «вы», если бы только подозревал, что происходит.   И только когда Эльгас преодолел половину обратного пути до лодочного сарая, он вдруг осознал – все вопросы, раздирающие его сознание еще вчера – раненая Гранта, грозный Хаар-Тари, Песня Смерти и мятежники, – остались, но отчаяние ушло, утонуло в бездонных глазах, переполненных тьмой и страстью. В груди разгоралось яркое горячее солнце, и этот рассвет ничем не напоминал ледяную ясность боевого безумия. Он был уверен, что примет все необходимые решения, как только выспится, и знал, что попыток самоубийства в них больше не будет.   Теперь он будто все время ощущал фантомный вес Азфирэля в своих руках, требовательные прикосновения сильных, жадных пальцев, как наяву слышал его горький смех и безумный шепот. Все это было столь новым, непохожим на все прежнее, что Эльгас ощущал себя заново родившимся. Теперь он знал, за что именно готов отдать все на свете королевские подарки и божественные обещания. Жаль только, никто не собирался предложить ему Азфирэля взамен сладких сказочек и иллюзорных миров.   Так он и ввалился в убежище магистра Альбериха, рассеянной улыбкой поприветствовал вскинувшегося Анри, а потом рухнул на тюфяк рядом с дрыхнущим без задних ног Раймоном и провалился в сладкую тьму.