Ишрам многоколонный

Эльгас брел через задний дворик борделя, потягиваясь и лениво кивая высыпавшим проветриться прелестницам, для которых день тоже только начинался. Вчера они с друзьями так хорошо гульнули, что целого дня не хватило, чтобы толком отоспаться. Обратно в «Обьятья Луны» он попал только к вечеру. Не то, чтобы маг соскучился по неумытым заспанным шлюхам или полуночным завываниям, просто за Горто прибежал мальчишка со срочным посланием от Солнечной Девы, и Эльгас решил составить ему компанию. После всего, что друг вчера сказал, разлучаться с ним не хотелось. Тем более, магистру его помощь не требовалась, тот вообще никого вокруг не замечал. Гранта мирно дремала, не реагируя на голос Эльгаса, но, похоже, от боли не страдала. Прощенный Анри тоже передумал отправляться к своей разлюбезной жёнушке. «Побуду здесь хотя бы, пока не закончит работу, – кивнул он на старика. – Боюсь за уважаемого магистра, да и мало ли что потребуется». Впрочем, Эльгас полагал, что у пленного казначея просто раскалывается голова после вчерашнего, и в таком виде он домой являться не намерен. Кто знает, что он там еще наплел своей Замире, которой Горто взялся передать еще одно письмецо. Одним словом, через дворик «Обьятий Луны» Эльгас шагал, широко зевая и раздумывая, не вздремнуть ли еще часок в своей светелке, раз уж антипохмельные чары для него сейчас недосягаемы. Он как раз огибал коновязь, как вдруг снова врезался в кого-то, выскользнувшего из-за угла, да так резко, что даже выронил сумку, которой легкомысленно размахивал. Тьма побери, это опять оказалась безумная Фарима! Да что ж за проклятье такое! Почти невесомая девушка отлетела назад и заплакала – жалобно, навзрыд, как обиженный ребенок. «Боится светлоглазых», – припомнил Эльгас и быстро прикрыл лицо рукой. Шлюхи, лузгавшие семечки у коновязи, визгливо расхохотались, но добрая толстуха София и на этот раз выручила Эльгаса. Она подхватила на руки крохотное, совершенно птичье по сравнению с ее собственным мощным корпусом, тельце и унесла его в дом, ласково приговаривая на ходу. Маг же, ошалело крутя головой, выдохнул. Хведри, что за напасть? Два раза на одном и том же месте! Меньше всего на свете он хотел бы пугать это несчастное, богами обиженное создание! Наклонившись за сумкой, он осторожно опустился на корточки и неверяще провел пальцами по истоптанному копытами песку, которым был посыпан внутренний двор. На одном из наполовину затоптанных, но свежих отпечатков подковы красовался четкий полумесяц. Тот день недельной давности вдруг ясно встал перед глазами. Сказка про мельницу богов, жрецы на площади, пожар, перепуганная женщина в шали, запах горючей смеси, крики и причитания… Шестеро южан, приказавших жечь дома на Жестяной улице за пособничество мятежникам. «Луна, аккурат между пятым и шестым гвоздочками, – услышал он уверенный голос дотошного стражника Кузино. – Кобыла саида Най-Тагри, Голондрина, три дня назад из конюшни сведенная!» Что меченая Голондрина делает у коновязи «Объятий Луны»? Кто сейчас гостит у девочек? Хведри, может, доморощенные сыскари нашли-таки скотину и вернули ее законному владельцу? – Ты чего в земле роешься, как курица? – послышался изумленный голос Горто, и Эльгас поднял на него невидящий взгляд. Что-то во всей этой истории с кобылой ему не нравилось, паскудно царапало, тоскливо сосало под ложечкой... Если установить нынешнего хозяина кобылы, то можно отыскать, наконец, виновника поджога на Жестяной. В конце концов, Эльгас очень хотел знать, кому именно они обязаны бессовестными поклепами и наветами. – Горто! – сон может подождать, и похмельная голова тоже. – Пойдем-ка, осмотрим лошадей втихомолку, пока гости не засобирались восвояси... Лоснящаяся, черная как смоль красотка с белым пятном на груди в форме ласточки и с меченой передней подковой обнаружилась с самого левого края, перебирала тонкими изящными ногами и гневно фыркала. На удилах повисли клочья пены – кто бы на ней ни приехал, он очень спешил. Насколько кавалер должен торопиться в веселый дом, чтобы так небрежно отнестись к лошади, стоящей целое состояние? Или он посещает какой-то из домов по соседству? В любом случае, раз не велел конюху позаботиться о животном, значит, торопится обратно – стало быть, долго ждать не придется. Эльгас проверил седельные сумки, но ничего особенного не обнаружил – запас еды на день, да фляга с водой. Он хмыкнул – кто бы ни был нынешним хозяином кобылы, это не блестящий лощеный бездельник. – Горто, позови Кларину, – попросил он друга, успокаивающе поглаживая прядающую ушами красавицу по крутой горделивой шее. – Пусть узнает у матушки – не гостит ли сегодня некий саид Най-Тагри? – А кто таков? – А Хведри его знает. Но мадам не ошибется. Но еще прежде чем друг возвратился, маг услышал тяжелый размашистый шаг – откуда-то слева, со стороны улицы. Он мгновенно нырнул в тень и спрятался за тюком сена. Предчувствия не обманули Эльгаса – широкоплечий верзила в шляпе и плаще появился в круге света и принялся отвязывать несчастную взмыленную Голондрину. Кобыла коротко заржала, а пришелец выругался. Эльгас поднял голову, совсем уже собираясь окликнуть незнакомца, как тот повернулся, таща за собой упирающуюся скотину. Редкая рыжая бороденка, светлые дикие глаза из-под нахмуренных бровей, шрам на щеке... Маг подавил восклицание и прижался к тюку сена, за которым прятался. Слова потерялись, и теперь он даже не знал, что собирался сказать Крэшу Рубаке, который лихо оседлал Голондрину и понесся в сторону Часовой улицы. В голове не было ни одной связной мысли, пока он отвязывал мирно стоявшего по соседству тонкого гнедого конька. Дробот копыт по мостовой гулко отдавался в этом безмыслии. Любой ценой нужно было узнать, куда это сегодня на ночь глядя собрался самый рьяный и преданный подручный кавалера Бьорке. «А тот, который горючую смесь бросил, приговор приведя в исполнение, тот рыжий был с глазами дикими, желтыми, как у Отца Демонов!» Исходил ли от седельных сумок Голондрины легкий запах дегтя и горючей смеси? Исходил или нет? И кто тогда был вожаком на вороной кобыле? Он ехал за Рубакой через Часовую площадь, потом через разграбленные кварталы часовщиков и ювелиров, а затем – по узким вонючим улочкам кожевенного района, мимо дубилен и огромных чанов с краской. Распяленные на палках кожи в сумерках бросались навстречу силуэтами огромных летучих мышей. Гнедой недовольно храпел и дергал мордой, а Эльгас напряженно раздумывал. Никакой любви к Бьорке или, тем более, к Рубаке, он не испытывал, но и подозревать в таком варварском предательстве не собирался! Как вообще можно предъявить соратникам столь ужасное обвинение? ...Но что, если это правда? Эльгас дернул поводья, огибая уродливый железный крюк, на который можно было и налететь, будь уже хоть чуточку темнее. Что за ужасный день, и что за ужасные подозрения! Думать о том, что южане на сей раз вовсе ни при чем, а вот папаша Хори имел полное право на заковыристые проклятья, как, впрочем, и любой честный фолькиец, было невыносимо. И даже Анри в таком случае выходил ничем не хуже ни заносчивого Бьорке, ни его самого. Смутная тень всадника впереди вдруг исчезла, и Эльгас придержал коня. Скорее всего, Рубака нырнул в какой-нибудь зачуханный переулочек, и вот тут начались сложности. Гоняться за головорезом в столичных трущобах… Жить без магии становилось совсем невыносимо – ну хоть бы простецкий отвод глаз! Не пропустить бы место, где нужно свернуть – ага, вот и темный провал между красильней и глухим забором. Рубака исчез тут или чуть дальше? Гнедой Эльгаса вдруг призывно заржал, и рядом отозвалась другая лошадь. Маг еще не успел толком сообразить, что к чему, но инстинкты не сплоховали. Поднятый на дыбы гнедой забил копытами в воздухе, и только это позволило Эльгасу избежать удавки, плетью свистнувшей в воздухе. Тут же кто-то вцепился в повод, осадив жеребца, а рука всадника попала в железные клещи. Вывернутое запястье словно бы прижгли каленым железом, резко дернули, и, повинуясь нестерпимой боли, Эльгас полетел с коня на землю. Над ним склонилась широкая разбойничья рожа, в свете факела светлые глаза полыхнули золотом. От боли, помутившей зрение, даже показалось, что зрачки в них – горизонтальные, как у козы. – Вот оно что… – протянул Рубака с нескрываемым удовольствием в голосе. Во мраке за его спиной переступила копытами Голондрина. – Я-то гадал, что за саидский прихвостень за мной увязался? А это ты, господин маг… Врали, стало быть, люди, что с магами простым кулаком не управишься. Ну а я им не верил – и правильно! – Не успел я тебя на конюшне окликнуть, – морщась, проговорил маг. Проверить бы запястье – не дай Небо, перелом – а лечить нечем. Но никак нельзя сейчас отпустить взгляд головореза. – Вот и решил нагнать – может, чем подсоблю. А ты куда это наладился в такую темень? – А куда – не твоего ума дело, господин маг, – ожидаемо ответил Рубака. Хведри, сейчас разбойник ускачет на краденой Голондрине, прихватив гнедого, нужно срочно что-то придумать… – Ты что, никак решил – я по собственной воле за твоей рыжей мордой гоняюсь? – спросил Эльгас, надменно прищурившись. От боли получилось плохо, ну да ничего не поделаешь – не Азфирэль. – Увы, не в моем положении перекладывать неприятные обязанности на других, это может позволить себе только командир Бьорке… Вот он и позволил. Передать просил – срочно меняй кобылу! – Чего?! – Приметная слишком. Ищеек за ней пустили. С самого поджога хвост за тобой. Мастеровые тебя стражникам описали – и кобылу, и рыжие волосы, и как вы фирман читали. Вырвавшееся обвинение прозвучало неумно, нагло и очень опрометчиво, маг тут же прикусил язык, и тело напряглось в ожидании удара. Кулаком в зубы? Или сапогом? Но Рубака только выругался. Крепко, грязно и от души. – Это ж с какого погрома?! Когда ж это было? Сегодня без бумажек обошлись, всем плевать. А ты, господин маг, – в желтых разбойничьих глазах вдруг мелькнула какая-то мысль. – откуда такой осведомленный взялся? Командир тебя не мог послать, он сейчас на… не твое, в общем, дело, где! Эльгас слушал – и не слышал. «Сегодня без бумажек обошлись…» Сегодня… Значит, было еще и сегодня? Значит, и в самом деле?! Как бы то ни было, сейчас Рубака неимоверно опасен, ведь тайна кавалера Бьорке выплыла на поверхность. А у него, Эльгаса, поврежденная рука и никакого ору… Стой! В самом деле никакого – только лишь арбалет Песни Смерти в сумке. Хведри побери, о чем он думает? Как можно поднять оружие на боевого товарища? Мороз пробежал по спине от этих мыслей. Уподобиться проклятым жрецам… да ни за что! Даже ценой собственной жизни! – Мы ведь добрые товарищи, – сказал Эльгас, осторожно отодвигаясь к Голондрине –гнедого держал за повод ощетинившийся Рубака. – Ну пусть не мы с тобой лично, но Ее высочество сказала… – Кто? Картонная принцесска?! – фыркнул разбойник. – Ну ты, маг, и даешь! Дамочки рот раскрывают, когда им позволяет мужчина. Вот что! Не нравишься ты мне, а цацкаться с тобой некогда. В руке Рубаки появился тяжелый острый тесак, разбойник ухмыльнулся. Вороная, к которой отшатнулся Эльгас, заржала и забила копытами, эхом ей отозвался заливистый свист с улицы. Метнулись длинные полосы света. – Всем стоять! – надсадно заорал чей-то голос. – Именем наместника, стой, разбойник! Широкоплечая тень, застившая глаза Эльгасу, резко дернулась, арбалетные болты бессильно звякнули по мостовой. Топот копыт оглушил громом и резкой болью, и маг бессильно распластался на жестких булыжниках. Он понятия не имел, что там в темноте, за шумно дышащей кобылой, но сил нырнуть в спасительную темень не осталось – голова раскалывалась и вибрировала, а по лицу что-то текло, заливало глаза. Эльгас попытался отползти, но наткнулся на живое и теплое, прямо рядом с виском в булыжник ударило копыто, и он застонал от невыносимой боли. М-да, сдохнуть, корчась под лошадиными копытами – вот уж достойная судьба для последнего мага Ложи, Надежды Севера! – Флягу давай, – деловито распоряжался чей-то голос. – Да смочи ты платок, видишь, бедолага без сознания?! Его трясли и переворачивали две пары рук, лоб снова опалила резкая жгучая боль, и Эльгас захлебнулся стоном. – Тихо, тихо, приятель, – кто-то усадил его к стене, и мага тут же вывернуло – ему казалось, что он пытается усидеть на бешено вращающейся карусели, цепляясь за торчащие уши черной лаковой фигурки… Черная лошадь! Голондрина! Рубака! Стало чуть легче, Эльгас разлепил глаза, но ничего не увидел – вокруг царила изумрудная тьма. Он снова прижал ко лбу мокрую тряпку. Пальцы тут же стали липкими – выходит, кровь из рассаженного лба все еще течет. Похоже, Рубака приложил его напоследок эфесом и бросил. А может, копытом прилетело? – Дай воды! – скомандовал кто-то, и раздалось эсгранадское ругательство. К губам поднесли флягу, и Эльгас с усилием сделал несколько глотков. – Жив, приятель? Ты кто такой будешь? – спрашивали его на фолька, и маг вдруг сообразил – а ведь выговор знакомый! Да это же, Хведри его возьми, давешний стражник Кузино! Точно, а с ним наверняка тот толстенький южанин. Легки на помине! Нашли-таки драгоценную кобылу! А где же рыжий ублюдок? Впрочем, наверняка уже ловит ветер на столичном тракте – гнедой Эльгаса был более свеж, чем запаленная красотка Голондрина. Или убит? Маг снова постарался справиться с головокружением и открыть глаза – на этот раз получилось. И точно – перед глазами нарисовалась деловито-участливая круглая физиономия белобрысого сыскаря. Он снова сунул ему флягу. – Лекарь Бержан я, – морщась от боли, выдавил Эльгас. Отчего-то увидеть знакомое лицо было приятно. – Возвращался от больного кожевника и вот, наткнулся на вашу патрульную доблесть. – Чего этот головорез от тебя хотел? – нахмурился стражник Кузино, обшаривая его взглядом. После внимательно изучил исправленный ловкачом Майло фирман, который Эльгас протянул ему. К счастью, ничего подозрительного не обнаружил. – Чего ж еще, – прохрипел маг и жадно приложился к фляжке. – Коня отнял, сволочь! Мой Гнедой хоть куда был, а у этого кобыла запаленная. – Как выглядел? – спросил толстенький южанин. – Гнедой? Так у него правая нога в белом чулочке, а между глаз звездочка, – не без удовольствия объяснил Эльгас и выслушал отменную порцию ругани на эсгранадо. Незаметно проверил ноющее запястье – вот счастье-то – обошлось без перелома. – Ах, головорез… – протянул он наконец, понятливо кивая. – Сам рыжий, а глаза желтые, как у демона. А больше ничего не видел. – Как это не видел? Increible! Vale, господин лекарь, потрудись припомнить, – велел южанин, и маг поморщился от любимого словечка Азфирэля. – Либо ты – помогать стражам порядка, либо… – Либо я не успел различить подробностей среди копыт и арбалетных болтов, – оборвал его Эльгас. – Мои глаза занимались тем, чтобы не выпасть из черепа, ежели что, доблестный саид. Кузино прыснул в кулак, южанин надулся. – Кажется, я тебя где-то уже видел, господин Бержан… – Пожар на Жестяной, – вздохнул Эльгас. Пусть лучше въедливый стражник успокоится – а то мало ли до чего додумается. – Вдова с сыном, кобыла саида Най-Тагри под седлом у мятежника. Что там с мятежниками, доблестные стражи? Поймали поджигателей? – А сие – служебная тайна, господин лекарь, – важно нахмурился Кузино. – Сейчас рыжего приведут, и будут они у нас в кармане. Где это ты про кобылу проведал? – Да от вас же, господин Кузино, – пожал плечами Эльгас и вскрикнул от боли – висок прострелила белая молния. – Вы же следы искали на пожарище. Какие-то гвозди, подковы… Южанин воззрился осуждающе, но с каким-то поистине трогательным недоумением – глаза выпучились еще больше, усы задергались, над верхней губой выступил пот. Видимо, свою операцию друзья почитали тайной. Это было бы очень смешно, если б не так болела голова и не так паскудно было на сердце. – Да вон же она! – воскликнул Эльгас, криво махнув в сторону Голондрины, как будто только что разглядел. – На такой кобылице только знатному саиду и ездить! Стать-то какая! – Проверь, что во вьюках, – кивнул Кузино другу. Тот, спохватившись, зашарил по седельным сумам, но Эльгас уже знал, что стражники ничего там не обнаружат. В проулке затопали – видимо, возвращались остальные члены патруля,  отряженные в погоню. Маг с тревогой бросил взгляд – но Рубаки среди них не увидел. Ушел-таки, паршивец. И Эльгас не знал – рад он этому или разочарован. Он не договорил, не схватил первого подручного Бьорке за грудки, чтобы выбить – знал ли командир о поджогах? Знала ли принцесса? Нет, конечно, Рубака проговорился – ее высочество ни при чем. Картонная принцесска… Значит, Кровавый Топор самоуправствует? Впрочем, все это еще может оказаться ошибкой. Почему бы головорезам не бесчинствовать за спиной начальства, ведь это в их природе? А Бьорке – благородный кавалер, он не может запятнать свою честь настолько, чтобы грабить тех, кого обязан защищать. Но и не знать не может, тьма его побери! Вытянутые лица двоих вернувшихся южан в новеньких мундирах стражи говорили сами за себя. Упустили, голубчики. Кузино, оглядев их, нахмурился. – Ладно, поднимай этого, – скомандовал он. – Где живешь-то, господин лекарь? – Что, в обязанности доблестной стражи входит развозить по домам тела тех, кого она не смогла защитить? – не удержался Эльгас. – Спасибо и на этом, господин Кузино! – Ты болтать-то брось! – обиделся толстенький дружок фолькийца. – А то мы – проверять, кто ты есть такой! И почему покрываешь головорезов! – Проверяйте! – разрешил Эльгас. Арбалет в сумке – стоит протянуть руку, и двумя стражниками в Короне станет меньше. Те двое неудачливых поимщиков, может, и успеют юркнуть в проулок, а может, и нет. Но маг не хотел убивать. Еще шаг к Хаар-Тари… Сколько шагов осталось до того, как станет поздно? Может, этот – последний? – А только Гнедого мне саид Варьихо подарил за службу, – сварливо продолжил он, с удовольствием замечая, как добродушное лицо Кузино потускнело при упоминании этого имени. Очевидно, капитана стражи, сдружившегося с трактирщиком Арли, он знал. – Душевный он человек, и за порядком в своем квартале следит не в пример некоторым! Эх… ни коня, ни сумки с лекарствами! Все мятежникам досталось… Маг удрученно покачал головой и охнул – перед глазами вспыхнули злые звезды, и он снова сполз по стене на мостовую. – Эй… ладно! Ты держись, господин лекарь! – Кузино похлопал его по щекам и снова предложил почти опустевшую флягу. – Как, говоришь, твой гнедой выглядел? Белый чулок на правой ноге и пятнышко во лбу? Не горюй, найдем твоего коня, Небом клянусь! И мятежника разыщем. – Вверяюсь… твоей чести! – прохрипел Эльгас, поскольку приметы выдумал. Он даже не успел толком разглядеть скакуна, которого отвязал от коновязи при «Объятьях Луны». Вполне возможно, тот тоже принадлежал какому-нибудь знатному саиду. Впрочем, он не сомневался, что гнедого эти гении лошадиного сыска отыщут. Ведь нашли же Голондрину, кто бы мог подумать! Стражники помогли ему добраться до «Мыши и лягушки», где, по словам Эльгаса, он временно обретался под покровительством саида Варьихо. Вымышленный дом лекаря Бержана в предместье будто бы тоже сожгли мятежники. Поскольку дядюшка Арли, не моргнув глазом, подтвердил легенду и захлопотал над раненым постояльцем, то доблестные стражи, просветлев лицами, отступились. Очевидно, им не терпелось поскорее вручить драгоценное животное законному владельцу и получить заслуженное вознаграждение. Эльгас тоже вздохнул с облегчением – на этот раз ему удалось избежать искуса мельницы богов. Но впереди была другая задача – посложнее. Кто же все-таки виноват в погромах столицы? Прикинув так и эдак, он решил начать с маркизы. Не может быть, чтобы она совсем ничего не знала о затеях своего любовника. Но с этим приходилось потерпеть. Голова раскалывалась так, что впору было лезть на стены и, вдобавок, опять начало мутить. Сотрясение, не иначе. Эльгас неверными пальцами долго не мог ухватить застежку на сумке… тьма побери! Ведь лекарство для Гранты он оставил магистру! Дядюшка Арли такими богатствами не обладал, зато сноровисто послал кого-то за лекарем. Эльгас ждал на тюфяке в темной клетушке, куда определил его трактирщик, и старался не открывать глаз, потому что потолок утомительно вращался. Маг недобрым словом помянул свою треклятую выдумку насчет потери памяти после удара – знал ведь, что накличет! Перед закрытыми глазами метались отблески пожара, в ушах грохотали копыта… Звонко ржала красавица Голондрина, обидчиво пыхтел усатый южанин, деловито утирал пот со лба стражник Кузино. И хищно скалился рыжий головорез. «Сегодня обошлись без бумажек»… сегодня… – Дядюшка Арли! – позвал Эльгас хозяина и тут же получил ковш с колодезной водой, от которой заломило зубы. – А что слышно? Были сегодня пожары? Жгли предместья? – Да не предместья, господин маг, – морщась, словно от зубной боли, шепнул трактирщик. – Слышно, за Часовой башней заполыхало. Не знаю точно, но, говорят, до сих пор потушить не могут. Ветер-то к реке, у нас не почуешь. За Часовой башней! Так ведь это уже торговые кварталы! – Кто поджигатель? – вырвалось у Эльгаса. – А кто ж его знает, господин… – еще тише отозвался дядюшка Арли и зачем-то обтер руки фартуком – так, словно стирал с них липкую невидимую паутину. – Кто ж его знает… Говорят, южане, да зачем наместнику Часовую-то палить, там ведь лучшая торговля. Того гляди, загорятся склады – и пол-Короны останется без хлеба. Маг растерянно хлопал глазами. Что творят шавки Бьорке? Куда смотрит их надменный командир? Значит, стражники преследовали Рубаку с самого пожара? Вот бы узнать, как именно они его разыскали – не по следам же на мостовой! А ведь могли бы и поймать. Если бы не Эльгас, вовремя приведший бандиту сменную лошадь. И как же ему самому удалось оказаться у коновязи так вовремя… не столкнулся бы с Фаримой, проглядел бы отпечаток подковы. Стоп! Еще ведь был предатель… которого они с Горто так и не нашли. В зеркале Ра-Мады подсказок не оказалось, но, если Бьорке или его подручные настолько обнаглели, что среди бела дня режут мирных жителей, рискуя жизнью и честью Ее высочества, не стоит ли искать предателя среди них? Или нет никакой связи? Разбой и донос – разные почерка, и пишут ими обычно разные люди. Впрочем, откуда ему-то знать наверняка? Рубака и не на такое, небось, способен. Ох, нужно бы поговорить об этом с Горто. Эльгас приподнялся, чтобы выглянуть в окно – не видать ли клубов дыма? – но голова пошла кругом, и он снова повалился на подушки. Да чтоб этому желтоглазому другой Желтоглазый в штаны самаритского перца щедрой горстью отсыпал! С сотрясением мозга приходилось смириться, как и с неспособностью исцелить хотя бы себя самого. И потому маг устало закрыл глаза. От микстуры, принесённой носатым неопрятным лекарем, Эльгас наотрез отказался. Он был твердо уверен, что болеутоляющее лекарство не должно пахнуть ни прогорклым крысиным жиром, ни лисьим пометом – более точно он этот запах не смог охарактеризовать. Дядюшка Арли лишь виновато пожал плечами в ответ на угрозу напоить шарлатана его собственным паскудством, если тот посмеет еще хоть кому-то его назначить. Где возьмешь другого целителя посреди ночи, да еще после комендантского часа? Впрочем, исполнить угрозу Эльгас не мог, потому что у шарлатана – чуть скоси глаза – постоянно вырастал второй нос и подбородок, и чтобы избавиться от этакой мерзости, приходилось протирать глаза и снова падать без сил на подушки. Какая-то смуглая девочка – служанка, наверное, – без устали меняла холодный компресс у него на лбу, и в конце концов боль растворилась в мешанине видений. Окончательно проснулся он только к вечеру и уныло попробовал разобрать – что было сном, а что явью. Кажется, он слышал голос Горто, кажется – снова сухо трещали молнии  над горизонтом, а может – грохотали копыта? Он открыл глаза и на табурете рядом с собой увидел ту самую склянку с лекарством, которую оставил магистру для Гранты. Эльгас подскочил на постели. Голова вознаградила этот порыв сокрушительной болью, но он проигноривал предупреждение. Потому что на подоконнике сидела Гранта! Здоровая! Живая! – Ты… прилетела?.. – с замиранием сердца выговорил Эльгас. – Значит, магистр справился! Соколица расправила крыло, и маг счастливо расхохотался. С виду гладкие перья ничем не отличались от прежних. Гранта сверкнула золотым взглядом, и Эльгасу почудилась в нем снисходительная усмешка. – От хозяина набралась? – спросил маг и погладил мягкие перышки на голове. – Спасибо, ты поразительная умница! И откуда только узнала, что мне тоже необходимо подлечиться? Но я-то справлюсь, а ты возвращайся к хозяину. Тебе лучше быть возле него, чтобы набраться силы. И больше не защищай меня – ты не должна умирать ради таких дураков, как мы. Твою боль я больше не вынесу. Гранта сделала крутой вираж под потолком, вероятно, чтобы показать, как она прекрасно летает и, легко задев Эльгаса по плечу, исчезла за окном. Маг вздохнул, посмотрев ей вслед. Он тоже хотел бы сейчас проснуться рядом с хозяином Гранты, и сильно подозревал, что набрался бы сил, всего лишь заглянув в колдовские насмешливые глаза. А потом представил, что бы сказал Азфирэль по поводу пустой разбитой головы, и та снова отозвалась болью. Что ж, пора было приложиться к лекарству и позвать дядюшку Арли. Что произошло, пока он спал? Впрочем, как ни странно, почти ничего не произошло. Ночью хлынул ливень, и пожар на Часовой удалось, наконец, потушить. Горто приезжал всего несколько часов назад, но не стал беспокоить больного и снова умчался по каким-то делам, предупредив, что несколько дней его можно не ждать. – А еще сказал, что если ему еще хоть раз придется разыскивать вас по всей столице, то он прислушается к словам госпожи Миллы, свяжет и запрет – сами знаете, где. И не посмотрит, что у вас любовь. Вы уж простите, господин Эльгас, капитан Берже строго-настрого велел передать. Эльгас тяжело вздохнул. Горто снова был прав – ведь на сей раз он исчез прямо из конюшни, и это было, мягко говоря, невежливо по отношению к другу. Особенно в творящейся вокруг неразберихе. Но что поделать – он ведь совершенно не ожидал получить по голове от Рубаки! Так или иначе, обсудить с другом затеи Бьорке было невозможно. Но не валяться же в постели без дела, ожидая, пока разбитая голова не перестанет грозить внезапным обмороком? Оставалась маркиза. – Не найдется ли надежный гонец, дядюшка Арли, чтобы передать письмецо? – Как не быть? Да ведь юный господин Каваль при вас неотлучно. Он и снесет, а вы уж отдыхайте, господин Эльгас. Рана-то ведь не зажила еще. Эльгас хмуро потрогал перевязанный лоб. М-да… солнечному целителю хватило бы ночи спокойного сна на полное излечение такого пустяка. Тьма побери, до чего же неудобно без магии! Но он никак не мог взять в толк, как именно он может блокировать свои способности и почему. Был, конечно, еще один человек, который наверняка знал ответ… Второй маг в Короне, вдруг подумал Эльгас. Но он уже отпустил Гранту, да и… предлагать Азфирэлю встречу было по-прежнему… неловко? Стыдно? Страшно? Кто знает, что он запомнил. Что, если… – Эльгас, ты как?! Что случилось? Маг выдохнул – то ли с облегчением, то ли с раздражением. Раймон был здесь, Гранты не было. Так что и выбора не осталось – нужно поговорить с маркизой о Бьорке, а все личные вопросы решить потом. *** «Милый друг! Льщу себя надеждой оказать хоть малую помощь в решении твоих затруднений, в чем бы они ни заключались. Навести меня завтра после четырех пополудни в самом сердце сада нашей утренней мечты. Хотя ныне мне и не удастся удивить тебя новыми цветами далеких стран, зато в парке пышно цветет жасмин». Эльгас перечитал строчки и вдохнул тонкий аромат духов, пропитавший бумагу. Жасмин, конечно, который во всех парках города давно уже отцвел. О боги, немилостивые и недобрые… Да ведь она говорит о… Ну как же! То, что постороннему взгляду показалось бы романтической метафорой, любому светскому обитателю Короны было совершенно внятно. Ах, Сад Утренней Мечты, Рассветная и Закатная анфилады, знаменитый парк Айвори-Саль, который почитали истинным чудом даже самые избалованные роскошью придворные. Письмо будто долетело на крыльях волшебного ветра из той, прошлой жизни – мира, который некогда оставил Эльгас, и который сюда уже никогда не вернется. Маг даже покосился на взмокшего от спешки Раймона, который деловито хлебал суп из глиняной миски и похрустывал моченым огурцом. Увы, знаменосец ничем не походил на крылатого вестника Эртар-Шеды. – Тебе вручила это сама маркиза, лично в руки? – недоверчиво переспросил Эльгас. Мальчишка так истово закивал, что пролил бульон на подбородок. Ну что ж… Маг поднял брови и в третий раз перечитал ответ на свою просьбу назначить встречу в удобном даме месте, где никто не помешает обсудить вопросы, важные для них обоих. Вести расспросы о Бьорке в борделе, где их мог кто-нибудь подслушать, Эльгас посчитал опрометчивым. И вот маркиза назначила встречу… в парке своего бывшего особняка на Дворцовой улице, серьезно?! Разве он давным-давно не оприходован захватчиками? – Слушай, Рейми, – сказал он. – Что случилось с особняком Айвори-Саль, ты не знаешь? Раймон знал. Оказалось, что в особняке маркизы во время штурма Короны был походный госпиталь, потом дом подожгли, так что западное крыло полностью сгорело. Новый хозяин, какой-то героический вояка, которому, по слухам, наместник отдал особняк, не торопился приводить в порядок новые владения. Кажется, он вообще там ни разу не появился, а может, сгинул в соседней Сеговии, где еще гремели сражения. Впрочем, таких тонкостей знаменосец не знал. Зато в уцелевшем восточном крыле особняка иной раз скрывались мятежники, ведь маркиза хранила в памяти все секреты своего бывшего дома. К письму прилагался серебряный ключик, выполненный в такой затейливо-изящной манере, что Эльгас снова чуть не прослезился от воспоминаний. Итак, неотразимая в своей взбалмошности мятежница Камела вдруг решила вспомнить, что она маркиза, в былые времена блеском, изяществом и богатством едва не затмившая саму королеву. Маг от всей души понадеялся, что дама знает, что делает, назначая встречу посреди бела дня под самым носом наместника и его доблестной охраны. Впрочем, ночью, после комендантского часа, это было бы еще более опрометчивым. Однако – не праздновать же труса перед дамой! – Я тебя провожу, – тут же обрадовал Раймон. – Ты еще не поправился, мало ли что! Эльгас даже не стал спорить – это была заведомо проигрышная идея. Особенно после того, как он в одиночку нарвался на разбойничью засаду в переулке – так он объяснил друзьям свою разбитую голову. Что ж, пусть идет, если мальчишке больше нечем заняться. Серебряный ключик был от задней калитки парка. Удивительно, но бронзовые трилистники, прихотливо сплетенные в низкую арку над калиткой, уцелели. Липы и каштаны, которые никто не подстригал, разрослись настолько, что почти скрывали изящные кованые пики ограды. Вставляя ключ в замок, Эльгас напоминал себе влюбленного, что с замиранием сердца собирается проникнуть в святая святых прекрасной дамы. Лучше бы так оно и было. Увы, все внутри у него переворачивалось от одной мысли – нашел ли он предателя? Что, если маркиза подтвердит его подозрения? Или, еще хуже, она прекрасно обо всем осведомлена и поддерживает любовника? Нет, невозможно. На что бы ни была способна прекрасная Камела, но предательство настолько же чуждо ее яркой, отважной душе, насколько Крэшу Рубаке чуждо представление об изяществе и такте. Ради прогулки по Верхнему городу Эльгас вырядился в красный эсгранадский мундир, позаимствованный в вещах Горто, и взял с собой шпагу. Солдат здесь было настолько много, что он не бросался в глаза, а Раймон привычно изображал слугу. Эльгас задумался – не оскорбляет ли самолюбивого мальчишку такая роль, – но тот, судя по всему, почитал долг выше гордости. – Подожди меня в парке, – велел ему Эльгас. – Сначала поговорю с Камелой наедине. – Если что, зови, – сказал Раймон, сурово вздернув подбородок, и Эльгас чуть не расхохотался. – Польщен, друг мой, но в общении с дамой твоя помощь мне вряд ли пригодится, – сказал он серьезно, и юный баран вспыхнул до корней волос. Фыркая про себя, маг двинулся по заросшей тропинке к обгорелому остову, темневшему в глубине парка. Он обошел печальные останки западного крыла когда-то великолепного особняка маркизы. Тут, разумеется, как и везде, побывали мародеры. В луже мокла грязно-бурая тряпица, судя по шелковой кисти – бывшая портьера, валялись куски обивки изрубленного на дрова кресла. Пахло гнилью и гарью, что так и не выветрилась за прошедший год со штурма столицы, а еще откуда-то просачивалась струя отвратительно знакомой трупной вони. Изумрудную зелень парка тут и там пятнали следы кострищ. Дорогу перегородило поваленное дерево, и Эльгас перепрыгнул через него. Впереди торчали уродливые пеньки срубленных деревьев и осколки статуй, разбитые пьедесталы – все, что осталось от волшебного Сада Утренней Мечты, над которым трудились лучшие садовники, куда свозились диковинные и прихотливые растения со всего света. Теперь бывшие аккуратные газоны расцвечивали простецкие одуванчики, и их радостные солнечные головки хоть как-то примиряли с запустением, царящим вокруг. Алхимические фонтаны давно молчали, угрюмо скалясь в небо черными зубцами разбитых чаш. Эльгас заглянул в одну – на поверхности темной воды плавали резные кленовые листья. Звезды плюща обвивали зеленоватый резной пьедестал, на котором еще красовалась дивной работы ундина – правда, без лица и когда-то протянутых к зрителю тонких мраморных рук. Искусно вырезанные, поблескивающие жемчужной искрой чешуйки ее хвоста по-прежнему притягивали взгляд. Эльгас не удержался – погладил прохладный искристый мрамор, и тут же руку ему обожгла злая крапива, которую он не заметил сразу. Маг пошел дальше, борясь с этим противоречивым ощущением ужаса и хрупкой запредельной красоты, которое наполняло весь сад маркизы. Ему хотелось присесть на бортик фонтана и закрыть глаза – слушать, как природа берет свое, усыпляя, увивая, прорастая сквозь раны войны, пряча любые следы человеческого присутствия. Но дама, скорее всего, уже ждала его. Он и так замешкался, пока блуждал вокруг останков особняка. Эльгас не хотел бы надолго оставлять Камелу одну на развалинах бывшего дома. Зачем она вообще сюда пришла? Маг сомневался, что лично ему хватило бы сил раз за разом возвращаться на пепелище. А ведь где-то в Аргелосе… Осталось ли хоть что-нибудь от того порога, который он в последний раз переступил после похорон отца? Восточное крыло особняка тоже сильно пострадало. Лучше было сказать, что сохранился лишь флигель, а справа от него – неожиданно прекрасный в этом царстве запустения и скорби – сиял хрустальный цветок оранжереи. Эльгас удивился тому, что стены сохранились, а потом догадался – должно быть, это алхимическая амальгама. А подойдя ближе, увидел – устояли лишь два куска купола. Остальное, вероятно, разобрали для своих нужд соседи. Удивительно, впрочем, что не все. Сквозь стекло маячил смутный силуэт человеческой фигуры. И в самом деле – он был непростительно невежлив, заставив даму ждать. Но маг снова замедлил шаг – впереди на тропинке виднелось алое пятно. Это оказалась сломанная роза, и Эльгас пораженно огляделся. Роскошный цветник маркизы давно погиб, лишенный должного ухода и тепла. Розы должны были замерзнуть зимой, но, к изумлению мага, один упорный куст рядом с белой чашей фонтана все-таки держался. Должно быть, цветок был сорван с него… не сегодня, впрочем. Брошенная роза уже увяла, яркое соцветие обмякло и развалилось мокрым кровавым комком. Кто-то был здесь раньше… Маркиза? Или неведомая влюбленная парочка, искавшая уединения в заброшенном парке? Эльгас зачем-то поднял цветок, тут же рассыпавшийся у него в пальцах. Сердце стиснула острая тоска. Запах нежных лепестков и пыльной чаши фонтана… Губы занемели от ожидания поцелуев, хриплого, сорванного дыхания, и тело вновь скрутил исступленный голод по любви, по объятиям, хотя бы по мимолетному взгляду человека, без которого он больше не мог. Невозможная и пугающая надежда вдруг обожгла нервы – что, если он встретит не маркизу, а… Ему на миг показалось, что фигура за стеклом выше, чем должна быть хрупкая женщина. Ведь Гранта улетела, она могла… Азфирэль мог все вспомнить, и явиться хотя бы для того… Не было никаких поводов для надежды, но она вспыхнула так ярко и выжгла все другие мысли и чувства. Жизнь, магию, собственную душу, весь мир Эльгас бы отдал за это чудо, не задумавшись ни на секунду! Кровь бросилась ему в лицо, голова закружилась от огромного уверенного осознания, что именно так все и случится – вот сейчас, еще чуть-чуть, и он получит свое – кривую победную улыбку и сверкающий отточенным лезвием взгляд – и он рванулся вперед, не чувстуя ни ног, ни земли под собой. Он влетел в дверной проем разгромленной оранжереи, и… Человек в плаще у стены медленно обернулся. Это была не маркиза. И не Азфирэль, конечно – какое ему вообще дело до идиотских надежд Эльгаса? Маг пораженно смотрел в сухое, словно бы высеченное из куска дерева, искаженное гримасой… презрения? ненависти? боли? – лицо кавалера Сигура Бьорке. Мир вокруг этого лица резко выцвел, а небо падало, падало на голову, и сквозь глухой, тяжелый шум в ушах едва пробивались все остальные звуки. – Я смотрю, ты разочарован, маг, – криво усмехнулся, наконец, Бьорке, и глаза его полыхнули такой исступленной ненавистью, что Эльгас пошатнулся, словно от удара. – Ждал не меня? – Не тебя, – качнул головой маг, переживая свое нелепое, глупое разочарование всем телом и содрогаясь от жгучей боли, что оно причиняло. – Но так даже лучше. – Вот и я рассудил, что так будет лучше, – медленно кивнул Кровавый Топор. – Не стоит даме гулять в одиночку по самым опасным улицам Короны. – И я так думал, – проговорил Эльгас. – Но дама сама назначила место встречи, и я прослыл бы неучтивым кавалером, не явившись. Загорелое лицо Кровавого Топора от злости стало почти желтым. Он резким движением отбросил ящик, возле которого стоял, и шагнул вперед. Посреди оранжереи высился широкий парник, который сейчас походил на разбитый хрустальный гроб из какой-то сказки. Только спала в нем не нетленная красавица, а давно истлевшие надежды. Бьорке обошел парник и оказался на расстоянии обнаженного клинка. – Южанская подстилка не стоит и перчатки прекрасной Камелы, что бы ты там о себе ни возомнил! – прошипел он. – А потому вместо любовных фантазий встретишься с не такой приятной реальностью. Эльгас снова машинально кивнул и оперся на большой ящик, в котором, вероятно, раньше росли цветы. Реальность, в которую он не хотел возвращаться, все еще целым небом обваливалась на него и была тяжелее гранита Вороньей крепости. Итак, Камела поведала любовнику о встрече… или Бьорке перехватил письмо? Нет, ведь Раймон поклялся… Хведри, да не все ли сейчас равно? Ее нет, есть Бьорке. С ним-то он и хотел повстречаться, в конце концов, разве нет? Но Бьорке, кажется, ревновал к нему маркизу… Так они с разбегу попали в одинаковую ловушку оскорбленных и растоптанных чувств? Маг бы рассмеялся над нелепостью происходящего, но сил не было. – И чтобы ты, наконец, это усвоил, – скучным тоном выговорил Бьорке. – Мне придется тебя убить. Теперь для этого уже слишком много причин, а хватило бы и одной. Вижу, шпага у тебя при себе… что ж, к барьеру, господин маг! Помнится, ты даже бросал мне вызов… приношу извинения за ожидание! Предводитель мятежников сбросил плащ. Под ним вспыхнул алым мундир шан-нахиба Первой Северной армии, и Эльгас все-таки расхохотался – от боли и обреченности. Шутка была в стиле Хведри – смешнее не придумаешь. Они, соратники, оба пришли убивать друг друга в форме своих заклятых врагов. «Слишком много причин»… значит, Рубака поведал хозяину о встрече в подворотне, и у Бьорке не осталось причин медлить. Но страха не было. Ничего не было – ведь глупые надежды оказались ложью, а ужасные подозрения – правдой. – Я убью тебя вне зависимости от твоих трюков, господин маг, – сказал Бьорке, неправильно истолковав его смех. – В Короне больше нет магических секундантов… но мне плевать. Эльгас пожал плечами, криво ухмыльнувшись. Ему все равно нечем было защищаться. Собственная магия не вернулась, а фляжку Хаар-Тари он сжег вчера в огромной печи дядюшки Арли. Голова все еще кружилась, и к драке он был не готов. Но даже если бы и приготовился – против второго фехтовальщика Фолькмарке он был все равно что трехмесячный щенок против бойцовской собаки. Это была западня – Бьорке все рассчитал правильно. Не бежать же от поединка сломя голову через парк, призывая на помощь эсгранадскую стражу! Сухая улыбка Кровавого Топора была страшной, словно оскал черепа. Он коротко отсалютовал шпагой и издевательски медленно встал в первую фехтовальную позицию, ожидая, пока Эльгас последует его примеру. Они обменялись выпадами точно и выверенно, словно в учебном зале, и маг с досадой прикусил губу – ублюдок играет с ним? Почему не нападает? Бьорке церемонно обвел его вокруг парника, словно в танце, искусно тесня, изящно и словно бы даже галантно каждый раз подхватывая на свой клинок цветочную шпагу и не давая сократить дистанцию для нападения. Змеиная ухмылка становилась все злорадней, а узкие глаза полыхали упоением мести, и Эльгас понял – он опять пытается унизить его, представив в роли дамы. Южанской подстилки – так он сказал? Но злости он не мог себе позволить – вообще больше никаких чувств. Что ж… – Раз ты меня все равно убьешь, – сказал маг, парируя очередной издевательский выпад. – То поведай откровенно – зачем громить мирные кварталы? Что творят твои головорезы?! Ведь ты же – ты, тьма побери, защитник Короны! – Ты идиот? Чистоплюй паршивый! – выплюнул Бьорке, и стальная молния в его руке сверкнула так стремительно, что Эльгас, уворачиваясь, не удержался – под колено попался ящик, и маг полетел кубарем в мягкую кучу грунта для растений, а может, компоста. Распоротый рукав рубахи сухо треснул, и вспыхнул красочный фейерверк боли – почему-то одновременно левое запястье, ладонь и бедро. Эльгас не сдержал изумленного стона, а вожак мятежников оскалился, словно зверь, почувствовав первую кровь. – Не понимаешь, щенок?! Кто еще заставит их воевать, если не я?! Трусливые овцы начнут огрызаться, когда у них ничего не останется! Сытые не воюют, а Ее высочеству нужна война! Неужели твоя пустая голова и этого не в силах уразуметь? Для войны нужна армия, даже если придется сколотить ее из овец! Пусть ненавидят наместника, пускай забивают палками любого встречного черномазого! – Пускай гибнут сотнями! Так вы не защищаете, а убиваете фолькийцев? Но это же ни к чему… вам все равно не победить, даже если в городе будет бойня! – Вам? – оскалился Бьорке. – Так я был прав, и ты уже не с нами, господин маг? Признайся перед смертью – кто предатель? Ты и твоя смазливая полудевка? Что, сладко было почивать под бочком у южанской шлюхи?! – Лучше, чем преследовать женщину, которая тебя презирает, – прищурился Эльгас, усмиряя мгновенно вспыхнувший гнев. – Я как раз хотел узнать у тебя – кто предатель. Но теперь вижу, что это не ты. Ты не предатель, кавалер Сигур, ты хуже… Ты хочешь лишить людей всего во имя своего отчаяния – потому что у тебя самого ничего не осталось?! Ни имени, ни власти, ни чести, ни даже женщины! Ты ведь задыхаешься от ревности, я правильно понял? Сколько уже маркиза избегает твоих милостей? С того самого дня, как я вернулся? – Да сдохни ты уже, ублюдок, и избавь Фолькмарке от своей глупости! – с усталой ненавистью выплюнул Бьорке и дрогнувшей левой рукой утер пот со лба. Впрочем, острие шпаги не дрожало, оно по-прежнему было направлено в грудь противнику. – Тому, что осталось от нашей проклятой страны, нужны не чудеса и прекрасные речи, а верная сталь и трезвый рассудок. Ах, господин Эльгас потерял память! Ах, господину Эльгасу снова повезло – не помнить, что он сделал, и что с ним сделали черномазые в белых тряпках! Что со всеми сделали?! А ты нырни поглубже, попробуй выплыть в крови и дерьме, небось живо припомнишь! Разъяренный, пылающий ненавистью и презрением, Бьорке одним махом перелетел через остатки парника, и Эльгас даже не успел подумать. Рука сама вскинулась отразить удар, лезвие цветочной шпаги отозвалось пронзительным звоном, принимая на себя смерть. Бьорке привычным сокрушительным движением изогнул запястье, уводя клинок, и тяжелая рукоять вывернулась из мгновенно ослабевшей руки Эльгаса. Но в левую, пробитую тысячей осколков боли, ладонь легло что-то холодное и гладкое, и маг отчаянно ринулся вперед. Он успел вцепиться в красный камзол предводителя мятежников и поднялся на ноги. Ничего не соображая от боли, он изо всех сил ударил противника в правый бок левой – точнее, чем-то, в ней зажатым. И это что-то с хрустом вошло в плоть. – Ублюдок! – зарычал Бьорке, и попытался отбросить врага кулаком, но Эльгас сжал руки еще крепче, и они вместе повалились в ту же кучу. – Эльгас! Хватит! Бьорке хрипел, сжимая горло противника. Ополоумев от боли и недостатка воздуха, маг вгонял неведомое оружие глубже, глубже в плоть, со слепой яростью поворачивал его, стремясь причинить как можно больше страдания, разорвать на куски, пока оскаленное потное лицо плывет и гаснет перед глазами… – Сигур! Помни – тебя однажды спасла женщина! Бьорке вздрогнул, словно от пощечины, и руки его на мгновение ослабли. Эльгас разъяренной кошкой рванулся из-под придавившего тела, изо всех сил пнув предводителя мятежников коленом в живот. Тот кулем повалился набок, и нестерпимо блестящее лезвие вышло из его тела. Вскрикнула женщина. Кто-то подхватил мага под руки. Эльгас, не веря себе, смотрел на залитый кровью обломок в левой руке. Это был осколок парника. Знаменитое алхимическое «рассветное» стекло, последняя новинка для садовников. Амальгама аккумулировала солнечный свет, согревая и питая капризные южные растения долгими зимними ночами, отчего чудесный Сад Утренней Мечты Айвори-Саль цвел и благоухал круглый год. «Прочное как алмаз, – услышал Эльгас голос зазывалы, демонстрирующего новинку. – В вашу оранжерею прямо с небес спустится солнце!» Раймон с обнаженным кинжалом и растрепанная маркиза с ужасом смотрели на него. А Эльгас смотрел на предводителя мятежников, которому вонзил в живот осколок алхимического стекла длиной с ладонь. Он склонился над Бьорке и осторожно повернул его на спину. И отшатнулся. – Не умеешь драться, так… хоть прирезать сумей… – почти не слышно проговорил тот. Лицо Кровавого Топора уже посерело, из-под руки толчками плыла темная кровь. – Эльгас! Он… он умер? Ты сможешь что-нибудь... – Нет… – маг круглыми от ужаса глазами посмотрел в лицо Камелы. Он никак не мог разглядеть его четко, все почему-то дрожало и расплывалось. – Я… не удержал контроль над своей магией. Она пропала, уже давно… после Вороньего острова… Бьорке захрипел, и Эльгас бросился навзничь, наклонился к самым его губам, одновременно снова, в который раз пытаясь нащупать в пальцах тепло солнечной силы. В который раз – безуспешно. – Потерпи! – сказал он. – Держись, я что-нибудь… И замер в ужасе – Бьорке пытался рассмеяться. – Так ты… ты без магии… со мной… дрался, – расслышал Эльгас. – Тьма тебя побери, щенок проклятый! Знал бы я… И Эльгас понял, почему Бьорке был так осторожен в атаках и так старался сохранить дистанцию. Это была не просто издевка – он ожидал магических ловушек. Вероятно, лишь это Эльгаса и спасло, ведь второй фехтовальщик Фолькмарке насадил бы его на шпагу со второго удара, если бы был, как обычно, уверен в себе. Маг поднял отчаянные глаза на маркизу. Ее лицо было белым и спокойным. Она покачала головой. – Если нет магии, Эльгас, – тихо проговорила она. – То безнадежно. Я видела много раненых. – Добей! – прохрипел Бьорке. – Прошу тебя… Ты, щенок, чистенький ублюдок… Все мечтаешь остаться чистеньким?! Пятно крови под ним ширилось, штаны и рубашка Эльгаса уже промокли в ней. Руки были красными, тяжелые вязкие капли шлепались с пальцев, и маг подумал, что по древним дикарским законам они теперь с Бьорке кровные братья. Он посмотрел в перекошенное от боли лицо бывшего врага, которого никогда не считал настоящим врагом, и увидел на нем тень смерти. Не чувствуя собственного тела, Эльгас встал на колени. Раймон протянул ему кинжал. – Ты умрешь от благородного оружия, Сигур Бьорке, сын Фолькмарке, – тихо сказал Эльгас. – Ты ведь воин, и до последнего им был. Прими честь вместо жизни. Когда новая кровь из перерезанного горла хлынула ему на руки, Эльгас был уже спокоен. Только голова клонилась вниз, и хотелось упасть на Бьорке сверху, принять его тело в объятья и уснуть – без слез, без памяти, без боли и без пробуждения. Что-то в нем кончилось, и кончилось навсегда. Может, ненависть? Но руки Раймона и маркизы оказались сильнее. Они подняли его и оттащили от убитого им бывшего соратника. Они втроем сидели на куче разворошенного компоста и молча думали, что теперь дальше. В чаше давно переставшего бить садового фонтана стояла бурая дождевая вода. Эльгас оттирал в ней руки и лицо так долго, что вода стала красной. Потом маркиза по одному вынимала осколки стекла из его ладони и перевязывала рассеченное запястье. Все это время они молчали. – Я знаю, Эльгас, – наконец сказала дама, закончив и осторожно задержав его руку в своей. – Сигур подстерег меня на пути сюда и запер в домике садовника. Рейми меня освободил. Но я все знаю, и мы подтвердим, что это был поединок, а зачинщиком был Бьорке, который не оставил тебе выбора. Ее Высочество поверит. Она знает, как он тебя ненавидел. Эльгас машинально кивнул. Ему было все равно, кто поверит, а кто нет. Он просто был рад, что друзья рядом, и одновременно был бы рад, если бы они оставили его в покое. Он не хотел убивать Бьорке. Он хотел, чтобы его преступления судила Ее Высочество. Но судьба в очередной раз решила иначе. А потом он вспомнил. На сей раз ледяной ясности не было. Была озверелая боль и животная жажда вцепиться в глотку противнику, с которым они делили жизнь – одну на двоих. На этот раз убивал не Хаар-Тари, убивал он сам. А результат был одинаковым. Они отвезли тело Бьорке к Воротам Роз. За ними, в предместьях, было старое солдатское кладбище, на котором мятежники хоронили тела своих – тех, кого удалось увезти с улиц после стычек с южанами. Впрочем, мертвые враги мало интересовали победителей, а стражники, призванные разбираться с последствиями боев и дуэлей, с удовольствием препоручали заботу о трупах местным жителям. В городские ворота они сунуться не рискнули, ведь на заставе обязательно проверили бы документы, а у Эльгаса был с собой лишь фирман покойного Карамельки, выданный толстенькому лекарю, а не высокому нахибу, с ног до головы залитому кровью. И так уж повезло выбраться из Верхнего города без лишних вопросов. Впрочем, лица их были, вероятно, таковы, что ни один встречный патруль не остановил их. Кое-кто из солдат даже останавливался, застывшими глазами смотрел на тело в алом мундире, распростертое на телеге, и салютовал саблей. Маркиза то и дело прятала лицо в шаль, и Эльгас не знал – наигранные ее слезы или настоящие. Ему, впрочем, было не до этого. Летний вечер вокруг полнился душной влагой, гром беспокойно ворочался где-то за горизонтом, пот градом стекал по лицу. Эльгас то и дело утирал его, а встречным, наверное, казалось, что он скорбит по погибшему товарищу. Он и скорбел – но не по Бьорке, а по себе вчерашнему, который еще не знал, как убивать своих. Они поручили тело могильщику – высокому тощему брату Рады Лезера. – Оставайтесь пока, – сказал он Эльгасу. – Уж скоро стемнеет, куда вам ночью… Я пошлю весточку госпоже Милле. Поутру вывезем за ворота и похороним, ну это уж как обычно. Эльгас угрюмо кивнул, и они уселись рядком на груду соломы в сарае, куда определил их мятежник. Все снова молчали, глядя в тусклый давящий закат через распахнутую дверь сенного сарая. Гроза, так и не начавшись, укатилась за горизонт, оставив тяжелую духоту и сумрачный шлейф низких туч. Так они и сидели, пока за стеной снова не раздался стук копыт и мерный скрип груженой телеги. Мимо протопал хозяин с фонарем и послышались голоса. – Еще кого-то привезли, – сипло прошептал Раймон, и стылая дрожь прошила Эльгаса. «Еще кого-то…» – Кого-то из наших! Неужели опять были бои?! – встрепенулась маркиза и, подхватив юбки, кинулась во двор. Эльгас усилием воли заставил себя подняться и вышел вслед за ней. Неразличимый в темноте возница в шляпе шарахнулся при виде эсгранадского мундира, но могильщик положил руку ему на плечо. Во дворе стояли сразу две телеги, нагруженных… Эльгас хотел сглотнуть, но горло свосем пересохло. Трупы. Так много!  Может, это все же… Но в свете фонаря рядом с возчиком мелькнуло лицо Рады Лезера, и он понял, что надежды тщетны. Маркиза подала ему факел, и Эльгас на негнущихся ногах двинулся к телегам. Они вглядывались в мертвые лица – усатые, безбородые, молодые… незнакомые. Пятеро на одной телеге, и еще четверо – там, на другой. Незнакомые, хвала богам, хотя вот этого, с краю, он где-то видел… Точно, молодчик, считающий столбиком на оконном стекле в тот самый первый его вечер среди мятежников. Маркиза вдруг всхлипнула – остро, жалко, отчаянно, – и тут же задавила крик шалью. Медленно повернулась к Эльгасу, и маг, холодея, качнулся к ней. Раймон лязгал зубами, сжимая фонарь в трясущейся руке, и тоже смотрел на Эльгаса круглыми детскими глазами. На другой телеге, ярко освещенный фонарем знаменосца, поверх других тел лежал Горто.