Ишрам многоколонный

Посвящается всем моим ушедшим.

– Он был моим другом, – тихо закончил Эльгас свою короткую погребальную речь. – Спи спокойно, герой и преданный сын Фолькмарке. Мертвое лицо было светлым, сияло до боли в глазах, освещенное ярким полуденным солнцем, которое уже ощутимо припекало головы и спины собравшимся. Магу все время казалось, что Горто улыбается во сне, и он медлил, прежде чем укрыть тело тряпкой, которую сжимал в руках. Он ждал – всеми перенапряженными мышцами, натянутыми жилами – ждал, что губы друга шевельнутся и он что-нибудь сделает – например, сладко потянется, просыпаясь, и тогда можно будет облегченно опустить руки. Расслабиться, засмеяться, и все придет в порядок. Все начнет соответствовать этому чудесному солнечному утру, от которого болели глаза. Но Горто продолжал притворяться мертвым, а время шло. Послышался твердый и ясный голос принцессы, которая перечисляла подвиги и заслуги кавалера Сигура Бьорке и всех его верных товарищей. Эльгас не слушал. Он все вглядывался и вглядывался в лицо друга, которого видел в последний раз, пытаясь даже не запомнить – он и так был уверен, что никогда не забудет мертвую улыбку, которая выглядела чуть ли не кощунственно на фоне черных полотнищ и венков из сладко пахнущих погребальных белых лилий. Просто ничего больше не оставалось. Совсем ничего. Теперь – только смотреть. Ему вдруг показалось, что на щеке Горто кляксой серебрится ледяная девятилучевая звезда. Пораженный Эльгас сморгнул. Ничего не было. Смеженные веки, острая тень ресниц и эта проклятая улыбка. Хотелось упасть на колени и пылающим лбом прислониться к холодной стенке гроба. Хотелось кричать на весь мир о том, как ему жаль. О том, как сильно он хочет лишь одного – повернуть время вспять, не пускать Горто в этот проклятый, никому не нужный бой, или хоть оказаться с ним рядом, чтобы разделить судьбу последнего друга, который у него остался! Как ему теперь без него? Воспаленные глаза жгло огнем, в горло кто-то будто набил сухой травы, и ничего было нельзя. Ни вернуться, ни остаться, ни прикрыть щитом от смерти. Ни зажать всем собой кровоточащую рану. Ни кричать, ни плакать. Кто-то осторожно прикоснулся к его плечу, и маг вздрогнул, машинально поднял руки, в которых была зажата тряпка, врученная ему принцессой в самом начале. Это оказалось богато расшитое шелками изумрудное знамя Сокола. Эльгас спохватился и накрыл им тело друга, заботливо подоткнув уголки. Руки дрожали, и возиться пришлось долго. Он никак не мог расправить шелковые кисти, но наконец, его снова потянули за рукав, и маг покорно опустил руки. Поверх импровизированного одеяла тут же полетели цветы. Справа маркиза укрыла таким же тело Бьорке и тоже заговорила. Её упругий взволнованный голос воздавал честь мужественному герою и предводителю истинных патриотов Фолькмарке, преданному и стойкому защитнику обреченных, могучему льву, подобных которому больше не родится. Никто не упоминал о том, кто на самом деле и за что убил Жаста Кровавого Топора. В общем-то, они были правы – зачем теперь? Смерть все списала. Один славный герой пал в бою от рук захватчиков, ну и второй туда же. Одному знамя – и второму знамя. Все, чем может воздать павшим Ее высочество – скорбными словами и расшитой золотом тряпкой. Прекрасная маркиза просто играла свою роль до конца, а Эльгас отстраненно задумался – сколько еще у мятежников таких знамен? Хватит ли на каждый труп? Что, в каком-то из сундуков в верхних комнатах «Объятий Луны» они хранятся стопкой, ждут своего часа? Впрочем, судя по тому, что остальных павших товарищей Горто хоронили просто и без изысков, хватало все-таки не на всех. Кого же еще ждут парадные изумрудные знамена? Маркизу, Ее высочество… Его самого? Эльгас вдруг подумал, что понимает, почему эсгранадские власти не слишком торопятся передавить мятежников всех до единого. Почему оставляют на улицах трупы, хотя… ведь что нахибам стоило проследить вчера за тощим могильщиком или за кладбищенским возницей, чтобы явиться сюда с оцеплением и схватить саму Солнечную Деву, что стояла сейчас за его спиной, облаченная в траурный плащ? Да вот именно поэтому – подумал Эльгас. Зачем им лишать врагов зрелища того, как еще одна гербовая птица покорно ложится в гроб, вместо того, чтобы гордо воспарить в небеса? Победившие эсгранадцы давно уже похоронили их мятеж, и теперь им осталось просто дождаться, пока последние из тех, кто не сумел забыть былую Фолькмарке и приноровиться к новой, упокоятся на этом тихом уютном кладбище, где над павшими героями привольно шумят липы и тополя. Кем бы ни был этот наместник Аль-Муэда, – неохотно подумал Эльгас, – он поразительно терпеливый и мудрый человек. Вместе с Радой Лезером они закрыли гроб Горто и опустили его в приготовленную могилу. Двое могильщиков взялись за лопаты. Ее высочество опустила в яму последний венок из лилий. Эльгас отступил, чтобы не мешать им делать свое дело, и кто-то взял его за руку. Маркиза. Глаза ее сегодня были не накрашены. И в самом деле – ведь слезы размыли бы тушь – но менее прекрасной она от этого не стала. Запаха жасмина Эльгас тоже не почувствовал – либо траур не предусматривал духов, либо сладкая лилейная вонь затмевала все. Раймон встал с другой стороны. Он тоже все глядел и глядел на деловито орудовавших лопатами могильщиков. И Эльгас в очередной раз поразился несправедливости происходящего. Ведь сколько раз мальчишке приходилось смотреть на это? Он тут давно, с самого начала, пережил и войну, и все, что было после. Это ведь Эльгас впервые хоронит боевого товарища, а он, шестнадцатилетний юнец? Эльгас крепко сжал ладони – его и маркизы, и подумал – а она потеряла любовника. Впрочем, нет – не потеряла. Это он отнял у нее кавалера Бьорке. И все-таки она здесь, держит его за руку так, будто они вдвоем остались на этом свете. Почему? Принцесса Салина первая повернулась и медленно пошла вдоль по тропинке, сопровождаемая своей старой кормилицей. Вслед за ней потянулись и остальные. Маг, знаменосец и маркиза шли последними и молчали – каждый о своем. После были торжественные поминки в пурпуровой зале «Объятий Луны», которые сегодня были закрыты для посетителей. Эльгас сидел в углу и молча глушил стопку за стопкой, не чувствуя ни вкуса, ни хмеля. Он не хотел говорить. Он слушал речи, речи и еще раз речи. Рассказывали про последний бой – оказывается, отряд Горто по поручению принцессы должен был перехватить сборщика податей, который вез собранную с окрестных деревень мзду в столицу. Мятежники отчаянно нуждались в деньгах, а никто лучше лихого капитана Берже не устраивал залихватские налеты и грабительские нападения. Но сборщика охраняли переодетые жрецы Хаар-Тари, а прознатчик об этом не сообщил. Увидев поблескивающие кристаллы под изящными дугами арбалетов, Гортав скомандовал отступление, но было поздно. Уйти удалось лишь Лезеру и пятерым его друзьям, которые подстраховывали мятежников в засаде. Жрецы даже не вступили в схватку и не потратили ни единого выстрела – смешавшийся отряд порубили эсгранадские солдаты. Эльгас расплакался бы от бесконечной неправильности и бесполезности этих смертей, и от тяжести своей собственной непоправимой вины – но не мог. Если бы он был там со жреческим арбалетом, все могло бы пойти иначе. Если бы он не погнался за Рубакой и не получил от него по голове, он бы поехал с Горто. Вылазка могла бы увенчаться успехом – ну или во всяком случае – не кончиться так глупо. Тьма побери, ну неужели Горто не мог взять арбалет из сумки и сам воспользоваться им?! Или ему настолько не хотелось владеть проклятым оружием – даже ценой своей жизни? Эльгас отстраненно вспомнил, что друг за все это время так ни разу и не прикоснулся к арбалету. И припомнил остекленелый ужас на его лице – всякий раз, как он, Эльгас, взводил тетиву. Должно быть, так. Тогда тем более – это должен был быть он. Быть там. Взять на себя кровь и сталь, принять ужас и, может, презрение друзей, но стать щитом между ними и поющей смертью. Только он до сих пор мог безнаказанно слушать песню песка. Подхватить на руки, вынести из битвы – ведь он же солнечный маг, это он должен был лечить и спасать. Но он вновь сделал выбор, хоть и не знал, что его делает. Вновь и вновь. Увечье Гранты за смерть нахиба Кармели. Жизнь Горто – за возможность покарать предателя Бьорке. Тьма побери, стоил ли этот размен хоть чего-то? Кто выбирает, чья жизнь перевесит? Проклятый бог справедливой бойни? Или он, Эльгас?.. Почему он только убивает? Почему он не в силах никого спасти? Вообще никого? Сквозь тягучую пытку голосов, движений, покашливаний и звона стаканов всплыло воспоминание. Он уже задавал этот вопрос – там, в Шаа-Мирам, перед терпеливой и внимательной тьмой, готовой принять любой ответ. Хельга. Гранта. Горто. Хватит уже выбирать. Хватит, не хочу, оставьте мне хотя бы… Кого? Горто уже не было – а без него во всех этих боях, пирах, в самом душном дымном воздухе Короны не было никакого смысла. Лезер закончил говорить и поднял поминальную чарку. Потом отошел к своим, сгорбился, покаянно опустив плечи. А где же рыжеусый Тайко? Почему он молчит? Ах да, Тайко утром лег в могилу вместе с Горто… Заиграла скрипка – заунывным, пронзительным протяжным плачем, отвратительно бередящим душу. Маркиза в черной кружевной вуали встала рядом с роялем и сложила руки на груди – как обычно, когда она пела, чтобы развлечь мятежников, как в тот самый день, когда соблазняла Ра-Маду и эсгранадцев, праздновавших свадьбу. «Давайте же играть свою игру, Откроем карты и пойдём не в козырь. И смерть красна, мой милый, на миру, Зачем же ждать, пока просохнут слёзы?» Это был любимый романс Горто, и Эльгас отстраненно подивился, что она его помнит – ведь он выглядел старинным и немодным еще тогда, когда они бесчинствовали и веселились в кабаках и доходных домах прошлой Короны. «Блещет маковками терем в сладко-синей вышине», – одними губами повторял за певицей Эльгас, и хрупкие, расплывающиеся перед глазами башни представали ему. Блаженный город в небесах, что обещал своим последователям Хаар-Тари? Город, не знающий старости и смерти… Горто умер в честь кровавого бога – в безнадежном бою за туманную справедливость, в которую никто давно уже не верил. Сам Горто уж точно нет. Он просто умер, умер быстро, не состарившись – исполнив свое треклятое желание, которое загадал в далекий-далекий ветреный день на склоне хребта Осварре, у молчаливого храма, где на алтаре коченел мертвый сокол… «Давайте же играть свою игру, Последний кон и ставки дорогие. И смерть красна, мой милый, на миру, Зачем же ждать, пока уйдут другие? Ведь смерть красна, мой милый, на миру!» Раймон, прижавшийся к его плечу, глотал слезы и тихо шмыгал. Наверное, мужественно сдерживал рыдания, глупый юнец. Эльгасу и не приходилось – он не мог плакать. Он просто хотел понять – неужели Горто знал, предчувствовал свою смерть? Все эти слова в тот вечер, когда они праздновали его день рождения – такие теплые, яркие, неожиданные, греющие душу… И такие страшные теперь – ведь это друг навсегда прощался с ним. «Живите. Не разбивайте больше сердце старому глупому Гортаву Берже». Желание друга исполнилось. Он не дождался, пока потеряет последних, кого любил. Теперь уже ничего и никогда не причинит ему боли. Но что будет с Горто? Что уже происходит с ним там, где он безнадежно один? Мигающие звезды Шаа-Мирам, вся эта безвременная безграничная пустыня… Как он будет там один? Или все это неправда, и после смерти ты уже ничего не чувствуешь? Эльгас всей душой отчаянно надеялся на это. Маркиза закончила петь и прошелестела шелками к нему. Села напротив. Служанка принцессы поднесла ей наполненный бокал. Прекрасная Камела сочувственно посмотрела на Эльгаса, и он машинально опрокинул в себя еще одну стопку еловой водки. Снова не чувствуя ни пронзительной горечи, ни хмеля. – Тебе бы поспать, Эльгас, – тихо сказала дама. – Мы все, что нужно, сделали. Пойдем. Маг криво ухмыльнулся. Он знал, что уснуть не сможет, как не смог вчера, когда полночи провел, обмывая и снаряжая тела погибших, а полночи – в сарае на постели из шуршащего колючего сена, где так ни разу и не смежил веки. – А ты-то, госпожа Камела? – спросил он гораздо жестче, чем собирался. – Что насчет кавалера Бьорке? Неужели тебя совсем не печалит его смерть? Почему ты… Он хотел закончить: «…так нежна с его убийцей!», но не сумел, потому что горло сжало тисками, и он остался без голоса. Маркиза пригубила белого поминального вина из высокого хрустального бокала, поставила его на стол и встала. Кивнула Раймону, и он подхватил мага под руку. Все вместе они поднялись в мансарду, где маркиза что-то шепнула знаменосцу, и тот прикрыл за ними дверь. Потом женщина так обыденно и просто, словно они были женаты уже сто лет, стянула с плеч Эльгаса эсгранадский мундир и повелительно указала ему на постель. Задернула штору на окне, в которое сквозь кружево тополиной листвы били алые закатные лучи. Маг сел, не чувствуя своего тела. Вокруг клубился тонкий пронзительный звон, голова кружилась – очевидно, хмель все же начал проникать в кровь. – А теперь слушай, Надежда Севера, – сказала маркиза, заняв место напротив, в кресле у старого конторского бюро, которым Эльгас заменил шлюшечий туалетный столик. – Свои слезы я выплакала уже давно – когда хоронила того, кого любила. Ты принес мне надежду, это правда… и потому я предпочитаю думать о ней, нежели оплакивать прошлое. Я не виню тебя за смерть Бьорке. Он сам желал вашего боя – желал так неистово, как давно уже ничего не желал. Это не значит, что я не сожалею… о нем и о капитане Берже. Но, если хочешь знать, мы с Сигуром не были любовниками. Просто у нас был договор – я поддерживаю его. Его образ, его славу и – его решения. Героя в глазах толпы создают детали. Например, его победы непременно венчает самая прекрасная дама. Я пошла на это, трезво понимая, что большего для всех нас сделать не в состоянии. У женщин свое предназначение, Эльгас, и ничего с этим не поделаешь. Все, что я могу – хорошо исполнять свою роль. Сигур был не таким уж плохим человеком, но… стать героем у него не получилось. И все-таки люди должны кому-то верить. – Прости, Камела, – непослушными губами выговорил Эльгас. Он бы изумился или возмутился этими горькими, несправедливыми и невозможными словами – если бы мог выражать какие-то чувства. – Прости за то, что я все испортил. – Ничего, Эльгас. Ты не мог иначе. Но помни – теперь у мятежников остался только ты. Маркиза смотрела на него, как будто чего-то ждала, но ее лицо расплывалось у мага перед глазами, и он не мог разобрать – чего именно. – А теперь спи, – шепнула Камела и придвинулась. Слабый запах жасмина коснулся обоняния Эльгаса, и он бессильно привалился к стене – тело совсем отказало. Прекраснейшая и знатнейшая дама Севера стаскивала с него сапоги, распутывала слипшиеся от пота волосы, укладывала на постель, а он только и смог, что обеими руками вцепиться в мягкое, живое, горячее тело и провалиться в пронзительный дурман тяжелого опьянения. Эльгас мог быть счастлив хотя бы тому, что дама не наблюдает его пошлого, отвратительного похмелья, потому что, когда он, наконец, продрал глаза, у постели обнаружилась не Камела, а Раймон. Но счастлив он не был – пустой желудок, в котором два дня ничего, кроме водки, не было, выкручивало мучительными спазмами, а голова раскалывалась так, что он света белого не видел. Раймон деловито помог справиться с последствиями поминальной скорби и напоследок вручил подарок от маркизы – склянку лекарства, которую маг проглотил в один прием. Но стало только хуже. Теперь уже совсем ничего не отвлекало от жуткой тишины в светелке. За окном снова сгущались сумерки, храбрый знаменосец клевал носом и, наконец, свернулся клубком на тюфяке, а маг смотрел на колеблющуюся под легким ветерком занавеску и считал минуты. Минуты, которые разделяли их с Горто. Он протянул руку, чтобы нашарить на бюро стакан с водой, но под руку попался тяжелый холодный эфес цветочной шпаги. Эльгас вцепился в него так, словно это была рука друга – и впервые за весь этот кошмарный день подумал – ведь Горто умер не совсем. То есть, есть ведь другой Горто. Там, в его собственном мире, который он оставил ради прихоти королевы. Ведь рано или поздно он, может быть, вернется, и снова увидит друга. Надо только вернуться… Боль потери не стала меньше, но все-таки Эльгас заставил себя сосредоточиться на этой мысли. Пусть не здесь, пусть бесконечно далеко, в странном, добром, сказочном мире, который он почти совсем уже позабыл – где-то там все возможно начать сначала… Так он и пролежал до рассвета – смотрел в потолок, стуча зубами – то ли от потрясения, то ли от озноба, то ли от слабости – и отчаянно прижимал к груди подарок Азфирэля, как будто в нем была сосредоточена вся жизнь – или надежда? Когда настало утро, Эльгас понял, что усидеть на месте он не может больше ни минуты. Он бы умер, если бы остался еще хоть секунду в этом пропахшем бордельной пошлостью и сладкой лилейной отравой покое, куда больше не войдет друг. Не засмеется, не стукнет бутылкой о стол, не развалится на тюфяке, задумчиво выпуская в потолок кольца табачного дыма. Поэтому Эльгас, не моргнув глазом, пообещал знаменосцу, долг которого требовал его присутствия где-то еще, не покидать покоев, если тот не пустит к нему маркизу. Когда Раймон исчез за дверью, маг перемахнул с подоконника на толстую ветку тополя, как делал обычно при угрозе обыска, и спустился по стволу дерева в парк. У него тоже были некоторые дела, которые требовалось закончить ради погибшего друга. Он и сегодня нацепил эсгранадский мундир – не только потому, что так было удобнее перемещаться по столице. Просто мундир все еще пах крепким дешевым табаком и… Эльгас не знал запаха Горто – ведь не любовники же они, в самом деле! – но надеялся, что одежда все еще хранит хоть что-то от друга. И для Горто он должен был кое-кого навестить. Несколько раз по дороге ему махали эсгранадские солдаты, что-то спрашивали, но, заглянув в лицо, тут же отступались. Двоих жрецов Эльгас миновал, даже не задержавшись – страха в нем не осталось ни капли. На перекрестке Часовой и Речной его настойчиво окликнул черноусый нахиб с рукой на перевязи, подпиравший стену у дверей лечебницы, в которой Эльгас когда-то промышлял неуставным заработком втайне от Ложи. Но когда маг повернулся к нему, раздумывая – сразу ли выхватывать шпагу – вояка протянул ему флягу и сказал что-то непонятное. Эльгас машинально глотнул – горло пересохло так, что он все равно не смог бы выдавить ни слова. К его удивлению, во фляге оказалась вода – такая чистая, вкусная, живительная, что Эльгас не смог удержаться и жадно выхлебал сразу половину. Эсгранадец невесело усмехнулся и хлопнул его по плечу здоровой рукой. Маг бессильно выругался про себя. В нем не было признательности к захватчику, но и ненависти не было. Он не знал, почему. Они – ведь это они убили Горто – может быть, даже вот этот самый раненый черноусый! Почему же он совсем ничего не в силах почувствовать? Потому что друга все равно не вернешь? Или просто потому что он так смертельно устал… Эльгас не в силах был видеть понимающую улыбку черноусого, который, очевидно, обманулся красным мундиром и принял его за своего. Он резко кивнул и зашагал дальше. Пленный казначей все еще не покинул своего узилища, но его больше не охраняли. Да и кому теперь было стоять на страже – ведь почти половина верных ребят Горто разделила судьбу своего командира. Услышав стук распахнувшейся двери, склонившийся над огромным сундуком Анри разогнулся, бросил на пол какую-то ветошь и приветливо улыбнулся. – Ждал вас, чтобы попрощаться, – сказал он и осекся. – Эльгас… что с тобой? Анри выслушал все молча, вытянувшись так, что даже болезненная рыхлость его тела перестала бросаться в глаза, а побледневшее лицо показалось совсем юным. Так он до боли напоминал того самого Анри – неудачливого художника, хилого задиру, которого Эльгас в последний раз со смехом хлопал по плечу в древнем храме Сольяды. Он медленно опустился на сундук только, когда маг закончил. Впрочем, слов было немного. – На каком… – голос дал петуха и утонул в хриплом кашле. – Где он… похоронен? – На Упокоище Роз, – ответил Эльгас. – Я… его навещу. Маг молча кивнул. Говорить больше было не о чем, смотреть на плачущего Анри было тошно. Сам он так и не смог проронить ни слезинки. И он не хотел быть с Анри. Ни поминать, ни плакать. – Я уважемого магистра с собой заберу, – проговорил Анри, когда голос к нему вернулся. Похоже, он все понял, поэтому ничего больше не сказал о Горто. – Позабочусь о нем, обещаю. Уже почти все вещи его собрал. А ты-то… на тебе лица нет, Эльгас. Ты… может… Казначей замялся. Наконец, очень осторожно выдал: – Ты, может, тоже со мной, а? – Что? – Прости, Эльгас. Но тебе так плохо, что мне страшно. Необязательно все время меня видеть, хочешь – отдельный дом тебе подыщу? Или что хочешь, что угодно… Но только зачем тебе теперь оставаться? Маг даже не нашелся, что ответить. «Что хочешь, подарю». Нет уж. Со смертью Горто их Салон окончательно распался, и дружба раскаявшегося предателя ему больше была не нужна. Анри, конечно, хотелось загладить свою вину, но у Эльгаса не было сил раздавать милости. Он просто мотнул головой. Бывший друг тяжело вздохнул, хотел положить руку ему на плечо, но не решился. – Значит, теперь знаешь, – грубовато сказал Эльгас и вскочил. Оставаться на одном месте дольше необходимого было выше его сил. – Считай, попрощались. За Альбериха – спасибо. Если он сам, конечно, на твою заботу согласен. Старик в углу вздохнул. – Я не против, юноша, – мягко сказал он. – Господин Леру не так виноват, как ты думаешь. Мне не много нужно, и знаете – кажется, добрая компания в последние годы жизни становится самым важным, что есть на свете. И… я соболезную вам обоим. Капитан Берже был… Эльгас затравленно оглянулся, и магистр осекся. Он не мог слушать, каким Горто «был». Он вообще никого не мог сейчас слушать. – Отправь письмо, если что, – тихо сказал Анри. – Пусть будет пароль – если гонец скажет «канун Винтарквельда», его ко мне проведут в любое время дня и ночи, из могилы достанут. Эльгас переглотнул. Желтоглазый его возьми – издевается, что ли, проклятый предатель?! Середину Зимы они всегда встречали все вместе – сначала на сверкающем огнями огромном катке Дворцовой площади, потом на Рыночной возле Старой лестницы – среди снежков, огромных костров, сыплющих в небо искрами, и палаток, где продавали горячие пироги и разливали в разноцветные пузатые кружки подогретое вино из огромных котлов. А потом дома – у большого старинного камина Лиса, с волшебными шарами и загадками, с подарками и песнями, со спорами и высмеиванием друг друга… Он мрачно посмотрел на задыхающегося от кашля Анри – шутка про могилу в его исполнении звучала тревожно. – Не думаю я, что виноват. Просто… Эльгас не нашел слов, махнул рукой и вылетел за дверь. Грозовой фронт шел от реки, ему навстречу, и Эльгас знал, кого он должен сегодня увидеть. Он шел сдаваться – просто прийти и упасть на колени, схватить за руки и принять из сильных изящных ладоней любое решение, любую вероятность судьбы. Азфирэль всегда знал, что делать, и Эльгас жаждал, чтобы он сделал что-нибудь с ним. Что угодно. Ему больше не было ни стыдно, ни страшно, он бежал сквозь грозу как собака в поисках хозяина. Ведь каков бы ни был этот хозяин, как бы он ни распорядился беглым псом – главное, он есть. Все, что угодно – лучше, чем ничего. Он верил Азфирэлю так отчаянно, как только мог, он жаждал его так, что весь превращался в одно сплошное пламя. Одно его присутствие, одно слово, один взгляд – спасут. И можно будет – жить. Прыгнуть в портал и покинуть этот проклятый мир, наконец. Где-то там, в круговерти миров он снова найдет Горто, Лиса и Клео. Ему нужно было увидеть лицо Горто – чтобы стереть из памяти его мертвую улыбку и поверить, что на этот раз он не бросит друга умирать одного. Эльгас хотел домой – в тот мир, где жестокий бог еще не родился, где он сам станет прежним, а вся кровь, которую он пролил, превратится в страшный сон и развеется с рассветом. Только там к нему вернется блаженный дар исцеления. И лишь у Азфирэля в руках – ключ к этому сказочному миру. Пусть он делает, что угодно – лишь бы спас. Белые, голубые, лиловые молнии рассекали синюю тьму впереди, и весь этот несправедливый жестокий мир покоренной Короны с грохотом раскалывался на обломки. За рекой стояла стена дождя, ширилась и приближалась. Эльгас, оскальзываясь, бежал по серому прибрежному песку, а мир накрывала темень. Ночь подступала на грозовых крыльях, и горизонт стремительно чернел. Там, где берег обрывался, приходилось брести по пояс в воде, преодолевая течение. Однажды он споткнулся о рыбачью сеть и плюхнулся навзничь в темную прохладную воду. Ему казалось, что он остался один под грозой, он даже не замечал рыбаков, споро убирающих снасти, провожающих сумасшедшего эсгранадского солдата опасливым взглядом. Ему нужно было лишь добраться. Дом Лайзы, где ждало спасение, четко стоял перед его внутренним взором, и когда холм наконец вырос впереди, он даже не отличил фантазии от яви. Только здесь сплошная стена холодного ливня, наконец, накрыла весь мир. Но Эльгас был и так уже с ног до головы мокрым, так что и это ничего не изменило. Он поднялся от реки, огибая холм и, наконец, предстал перед слепыми темными окнами и ржавым засовом на двери. Протирая глаза, Эльгас нырнул в заросли бурьяна, которые, кажется, стали еще выше с тех пор, как он был здесь в последний раз. Тропинка уже превратилась в полноводный ручей. Оскальзываясь в мокрых сапогах, Эльгас хватался за жесткие стебли изрезанной ладонью и не чувствовал ни холода, ни боли. Только желание. Только ожидание и жажду. Он толкнет дверь – как тогда, в прошлый раз, и она неслышно отойдет – как тогда, в прошлый раз – впуская его домой. В тепло, в голос, в дыхание, в шепот – в спасение. Эльгас споткнулся и проехался по мокрым ступеням крыльца, обдирая руки и колени, но тут же поднялся. Перестал дышать и дернул дверь. Она не поддалась. Эльгас дернул еще раз, сильнее, не понимая, что происходит – ведь в прошлый раз его впустили. Он постучал – сначала тихо, потом – громче и громче, отчаянней и отчаянней. Он толкал и пинал ногами запертые врата – в спасение, в небесную страну, в несуществующий сказочный город, – молотил в них так сильно, как только мог. Дверь ходила ходуном под ударами, но все заглушали громовые раскаты и плети дождя, что хлестали по крыше, по блестящим мокрым ступеням, по стеблям травы и по рукаву багрового от воды вражеского мундира. Когда грохот на секунду стих, Эльгас прислушался. В этот раз дом безмолвствовал, как фонарь, в котором погас огонь и кончилось масло. Он был пуст и заброшен, как покосившийся флигель бывшего особняка маркизы и осколки ее оранжереи. Дом дышал своим застарелым, прогорклым одиночеством – ровно как и в тот день, когда Эльгас впервые его увидел. Где бы ни обретался этой ночью Азфирэль, но не здесь. Эльгас не знал, где его искать. И идти было больше некуда. Маг еще раз саданул по двери кулаком и разрыдался. Он уперся лбом в смоленые мокрые доски и рыдал так, что не заметил, как сполз по ним на пол и съежился у порога, словно паршивая бездомная шавка. Ничего, кроме кромешной тьмы и боли не осталось, маг корчился в попытках то ли уместить в себе, то ли вытолкнуть эту боль наружу, но ни того, ни другого не выходило. Он бессильно колотил искалеченной рукой по двери, по крыльцу, кровь сочилась сквозь сползшие размокшие бинты и тут же утекала в щели вместе с дождевой водой. Тело, разум, эфир, душа солнечного мага, бывшего баловня судьбы, мнимой Надежды Севера – и даже пресловутая воображаемая ампула с запаянным в ней одиночеством – все растворилось, смешалось в раскисший бесформенный комок, бессильно воющий от боли и отчаяния под порогом запертой двери. Эльгас не мог найти в себе ни сил, ни гордости, ни какой бы то ни было надежды или опоры – его просто не было. Бесконечные потери разом накрыли его целым океаном воды, льющейся с неба. Серое небо тяжелым брюхом прислонилось к земле, будучи не в силах продолжать держаться, и невзначай раздавило ничтожного человека, который не только не смог обрести божественную мощь, чтобы хоть раз одолеть жестоких богов в вечном споре за чью-то единственную, любимую бесконечно драгоценную жизнь. Под невыносимым грузом бесполезной любви, нескончаемого одиночества и потери он перестал быть даже человеком. Стал никем. Боги равнодушно молчали, пустой дом тихо и бессильно умирал в своей неизменной заброшенности. Никто не придет, никто не окликнет, никто не спасет… снова. И Смерть не придет. Она ведь немилосердна, как все остальные боги. Она забирает лишь тех, кто хочет жить, и равнодушно проходит мимо взыскующих Ее милости. Мимо Эльгаса. Мимо Азфирэля. Может быть, потому что Ей тоже нужны настоящие люди – а не жалкие обломки исковерканных душ и разбитых сердец. Это длилось вечность, но как и любая вечность, слезы закончились. Продолжать валяться в холодной луже было глупо, и Эльгас кое-как встал на четвереньки – закоченевшие мышцы едва повиновались. Маг с трудом уселся на ступеньку крыльца и прислонился виском к мокрой стене. Когда-то успела укатиться за горизонт гроза, ливень иссяк, и теперь слышалось только гулкое шлепание капель. Глаза резало, словно в них набили песку, голова раскалывалась. Эльгас отстраненно подивился этому – он так давно не плакал, что почти позабыл, что при этом чувствуешь. Что ж, надеяться больше не на кого. Он не вернется домой, пока не станет главной жертвой очередного чудовищного замысла Азфирэля – ведь таково было условие путешествий между вероятностями? Маг отстраненно представил надменное точеное лицо и самые прекрасные на свете глаза – только теперь в них разливалось стылое безмолвие Страны Мертвых и бездушная тьма. Если так, то рано или поздно полудемон явится сам – ведь вряд ли он мечтает навсегда остаться в этом мире, – а до тех пор стоит рассчитывать только на себя. Слезы не помогут. Надежды не помогут. Никакая любовь не способна спасти хоть кого-то в этом мире. А что способно? Может быть, солнечная магия? Приходилось признать, что даже если бы в тот день он сражался бок о бок с Горто, он вполне мог оказаться со смертельно раненым другом на руках – и ничего не суметь сделать. Так же, как с Бьорке – только это было бы в сто раз тяжелее. Эльгас перестал дышать от запоздалого ужаса, представив, как тщетно пытается поймать в ладони безвозвратно утекающие капли жизни друга – и ничего, совсем ничего… Нужно вернуть свою магию! Во что бы то ни стало, чего бы этого не стоило. Даже если придется напрячься и как следует пораскинуть мозгами – приходилось признать, что в последнее время Эльгас очень уж редко это делал. Конечно, чего проще и приятней – махать шпагой, глотать отраву, да бешеным псом носиться по городу, не разбирая дороги. Вот и расхлебывай теперь, Надежда Севера! Все расхлебывай, что натворил! От дурацкого прозвища во рту становилось кисло и тошнота подступала к горлу. Маг приложил себя изо всех сил кулаком по скуле, и стало чуточку легче. Саднящая боль во всем теле – и особенно в раненой руке – была приятна, на ней можно было сосредоточиться, не давая себе растворяться в пустой гулкой безнадежности. Что ж. Трудные пути начинаются с маленьких шагов – например, нужно уйти отсюда и добраться до безопасного места, в котором можно согреться, заново перевязать рану и выспаться. Нет. Это тоже оказалось слишком сложной задачей для обессиленного Эльгаса, который только что умер и родился заново. Итак, для начала придется хотя бы встать. Потом – оттолкнуться от перил. Потом – плюхнуть сапогом в лужу перед крыльцом. А потом – шаг за шагом – двинуться обратно по берегу холодной Мерельвены, чтобы в конце концов до чего-то добраться. Он смог добраться только до пустой лодки, привязанной у причала. Эльгас откинул вонючий полог из промасленной кожи, который не давал посудине начерпать воды, и с наслаждением растянулся на дне. Было холодно и неуютно, ноги пришлось закинуть на банку, но он так устал, что эти мелочи уже не смущали. Примечание: В тексте используются строки из песни Александра Розенбаума "Романс Най-Турса"