Ишрам многоколонный

Эльгас думал, что мгновенно уснет после этого исполненного тревогами дня, но сон никак не шел. Он ворочался на постели в непривычной тишине своей светелки, и не мог смежить веки. Ни пьяных выкриков, ни зазывных стонов, ни смеха… даже безумная Фарима молчала. Бордель словно бы опустел. В голове теснились обрывки мыслей – как поступить завтра с кавалером Видалем и прочими дуралеями, что, несомненно, будут предлагать условия поединка, принимать которые ему было совершенно некстати. Но даже если и управиться с навязчивыми вояками – то как организовать исход мятежников из страны? В этом вопросе, он, впрочем, больше надеялся на Мако и его портовых приятелей, да на таланты маркизы. А еще – совсем немного – на Анри. Пусть-ка раскаявшийся предатель хоть оплатит свою вину. Гибель Горто – Эльгас был уверен – поможет ему не свернуть с правильной дорожки. Конечно, это в любом случае выглядело скорее отчаянно-опасной авантюрой, а не надежным выходом, но все-таки было лучше, чем покорно дожидаться, пока южане раздавят остатки мятежной Фолькмарке. Что до него самого, то ему предстояла задача, в которой помощи ждать не от кого. Вернуть свою магию – ведь если не она, то ничто не поможет ему уберечь ее высочество и тех, кто остался. Дар исцеления и крыло божественной защиты… Почему солнечная сила его покинула, ведь прежде такого никогда не случалось? Что же он сделал не так? Испил из чаши Хаар-Тари, оскорбив этим Сольяду? Но что еще ему оставалось делать? Да и чушь это все - ведь если бог покинул своих последователей, то какое ему дело? Или - обменяв скрипку на меч, уже нельзя повернуть назад? Эльгас в отчаянии повернулся на другой бок. Было душно, и он настежь распахнул окно, в которое сразу же уставилась полная белая луна. Эльгас вздохнул. Он уже понял, что луна становилась красной, когда рядом был Азфирэль. Должно быть, его коварная ревнивая покровительница показывала свой лик, чтобы постоянно напоминать – жрец богини любви принадлежит только ей, и никому больше. А может, рядом с Азфирэлем он просто начинал видеть его глазами? Как в тот раз, когда он прикоснулся к бархатистой щеке и сам оказался обожженным собственным касанием? Эльгас снова тяжело вздохнул. Помимо воли, воспоминания начинали тесниться в голове – хриплое дыхание и безумный смех, требовательная хватка, сильные нежные пальцы… Желание растекалось по венам хмельным горячим медом, вскипало в груди и тугим узлом скручивалось в низу живота. После всего этого – после боли, холода и отчаяния, тошноты выживания и густого запаха крови, после всех этих лиц и голосов – страсть и покой… Если бы это только было возможно!.. Маг подставил разгоряченное лицо дождливой тьме за окном. Вспоминать было мучительно, а не вспоминать он не мог. И еще он ужасно скучал. Он отдал бы все на свете хотя бы за сон об Азфирэле, но и тот, проклятый, никак не шел. Впрочем… Эльгас прикоснулся к эфесу шпаги, которую держал под рукой на постели – он не был до конца уверен, что кто-нибудь из сегодняшних претендентов не решит получить аудиенцию у него спящего, а сил повесить на дверь защиту не было. Впрочем, претенденты об этом не знали, и, вероятно, потому незваных гостей все не было. Но в доме Лайзы шпага получила странную способность служить связью между ним и Темным, причем находила именно те осколки его памяти, которые отвечали на вопросы, что мучили Эльгаса. Он, помнится, сам запретил ей показывать видения. Как теперь снять собственный запрет? «Ну ладно, пусть не сладкие сны, – шепнул он шпаге. – Помоги найти ответ – как пробудить тебя? Прости за то, что обвинил тебя в своих собственных чувствах. Я хочу, чтобы ты снова жила, именем Ишрама! Будь той, кем ты хочешь быть, а не той, кем я тебя сделал!» Эфес был холодным и никак не согревался в пальцах. Тогда маг вздохнул и прижался щекой к ножнам, пахнущим песком и кровью, в тщетной надежде уловить хоть тень цветочного запаха. Не уловил, но почему-то само ее присутствие успокаивало, словно рука друга, за которую можно было ухватиться. Эльгас сам не заметил, как уснул. Ему снилась какая-то мешанина из воплей, свистящей стали и конского ржания. Он никак не мог разобрать, кого видит в разбитом доспехе, который заливала кровь, на мостовой под копытами своего коня – Горто, нахиба Кармели или Азфирэля. А может, Бьорке? В руке умирающего было что-то зажато… белое… розовое… все краснее и краснее… Эльгас пригляделся – цветущая роза! И проснулся с заходящимся от ужаса и тревожной тоски сердцем. Встать он так и не смог и раскинулся на постели, выпустив, наконец, потеплевший эфес из ладони. Вставать не хотелось. Все тело было тяжелым, безвольным и влажно-липким, словно после лихорадки. Висок прокалывало острой болью при каждой попытке пошевелиться. Эльгас подумал, что проведет так в постели весь день, хоть они там все друг друга поубивают, но тут в дверь просунулась физиономия Раймона. – Эльгас, там к тебе этот… мастер Милош. Ну разумеется! Значит, мастеровой будет первым. Что ж, именно этого от него и стоило ожидать. Эльгас испустил такой тяжелый вздох, что занавеси на окне колыхнулись. – Дай мне умыться, воды и хоть что-нибудь пожевать. И пусть заходит. Мастер Милош стал первым, кому он объявил о своем решении. Оружейник явился на встречу, подготовившись. Он хмуро уронил на бюро кипу потерпанных бумаг – Эльгас мельком отметил, что среди счетов и листов из конторских книг были и какие-то чертежи – и уставился на нового предводителя со скептическим ожиданием, скрестив руки на груди. Эльгас от всей души поблагодарил судьбу за то, что она предоставила ему выбор – а то ведь и вправду пришлось бы вникать во все детали хозяйственной деятельности мятежников! Он покорно выслушал горькие известия о новых порядках в гильдии, требования и вопросы мастера Милоша, и этот рассказ окончательно убедил Эльгаса, что дни мятежников сочтены. Оглянувшись на дверь и убедившись, что она плотно закрыта, маг поманил тощего оружейника к себе: – А теперь слушай, уважаемый мэтр, – сказал он твердым, но доверительным тоном. – Ты прекрасный человек и бесконечно драгоценный мастер. Но наш мятеж окончен. Ты и сам, полагаю, это понимаешь. Никакие грабежи и налеты не помогут обеспечить тебе долгую жизнь и востребованность твоему мастерству. Ты славно служил Фолькмарке, но теперь она отпускает тебя. Я же предлагаю два выхода – если желаешь начать новую жизнь за морем, то ожидай вестей, я помогу тебе выбраться из страны вместе с другими нашими. Если же не хочешь покидать родину – а я полагаю, что так будет вернее, – то собери своих людей и найди новое место. Если совесть не позволяет снабжать оружием южан, то ищи другую службу. Ее высочество благодарит тебя, но больше ничем не в силах тебе помочь. – Я так и полагал, – с горьким смешком саркастично выплюнул мастер Милош. – Еще полгода назад ждал этих слов. Но вы же тут все другие слова говорите – Надежда Севера, мол! Гордость Династии Сокола! – Увы, – Эльгас развел руками. Смотреть в лицо уязвленному мастеру было больно и стыдно, но он смотрел. – Династии Сокола больше нет. Но есть жизнь, и в ней найдется применение таким умелым рукам, проницательному уму и справедливому сердцу, как у тебя, мастер Милош. Ах да, – спохватился он. – Если нужны деньги на первое время, пришли ко мне на исходе этой недели. И – что самое главное – не говори никому о том, что от меня услышал. Если начнут болтать, нас растерзают на куски – и свои, и чужие. Оружейник, не сказав ни слова, собрал бумаги и вышел вон. Спина его была прямой, как шпага. Эльгас почему-то чувствовал, что несмотря на гнев и обиду, от этого человека не стоит ждать подлости. Он вздохнул и откинулся на спинку кресла. Пальцы почему-то подрагивали. Эльгас притянул к себе листок бумаги, выпавший из пачки мастера Милоша и принялся бесцельно водить по ней грифелем. Что ж, один есть. Когда ждать остальных? Но за все утро к нему так никто и не пожаловал. Эльгас терялся в догадках, чем объяснить такое безразличие – то ли кавалеры не приняли его всерьез, то ли оказались настолько дисциплинированными? Последнее, впрочем, вряд ли. Но маркиза, что появилась к обеду вместе со служанкой, которая тот самый обед и внесла, разрешила его сомнения. Оказывается, Ее высочество уже нашла применение кавалеру Видалю, Сенару и прочим неугомонным деятелям мятежного движения. Салина разослала их с важными поручениями, и Эльгасу оставалось лишь надеяться, что поручения не имеют ничего общего с деятельностью Бьорке. Впрочем, Камела предположила, что Сенар с его бывшими кавалеристами будут искать Крэша Рубаку и остальную шайку бандитов – тех было опасно оставлять на свободе. Еще двоих надравшихся в хлам солдат, ломившихся в бордель повидать Эльгаса – или саму Солнечную Деву – остановил Рада Лезер. Сейчас они вкушают похмельный сон в одной из кладовок. Что ж. Эльгас про себя возблагодарил Ее высочество – она хотя бы на время избавила его от головной боли. Лишь к вечеру маг вновь сумел остаться наедине со шпагой и с ее таинственной силой, которую так и не разгадал. У него были лишь туманные слова Магистра Альбериха, и сейчас они почему-то не казались такими уж безумными. Но получится ли разбудить их связь без магии? Как оно работало тогда? Впрочем… никаких «тогда» не существует. Каждый день все новое. Каждый день – новый выбор. Сегодня он выбирал восстановить свою хрупкую связь с Темным, разыскать его среди тьмы и огней Короны или хоть в лабиринтах памяти, чтобы узнать, как обрести потерянное… Он растянулся на постели и погладил холодный эфес шпаги. Сомкнул пальцы на рукояти – но теперь не так, как сжимал боевое оружие, а так, словно Азфирэль только что протянул ему цветок. «Ведь это все еще роза!» «Одна роза может быть моим садом», – словно бы откликаясь самому себе, прошептал Эльгас девиз маркиза Касталя, что некогда украшал ворота его прекрасного замка. И сейчас он кажется, начал понимать смысл этих слов. Один взгляд, одна улыбка, одна только искра тепла в ладонях могли бы сделать его бесконечно счастливым. Таким, каким никогда не стал король, пожелавший маленький замок на цветущем острове и превративший его в гиблую черную крепость. Маг прижался щекой к потеплевшим ножнам и ощутил фантомные шипы, впивающиеся в кожу. Представил, как острие прокалывает ее, и капля крови впитывается в черную шершавую поверхность. Это было так ярко, что от острой боли он едва не отдернулся. Но заставил тело расслабиться, доверившись чудесному артефакту. Шпага ведь той же природы, что и Гранта, – так сказал пораженный магистр. Примет ли она кровь вместе с эфирной силой в качестве извинения, знака любви и доверия? Подарит ли ему откровение – как именно он потерял свою силу и что сделать, чтобы ее вернуть?.. Сжившись с болью, причиняемой вонзавшимися один за другим шипами, Эльгас закрыл глаза, и перед ним разгорелся свет. …Зал был похож на тот, в котором Эльгас впервые повстречался с госпожой Тайханой, только втрое вычурнее. Половину зала занимал бассейн, в котором покачивались нежные чаши лотосов, а от него к небольшому возвышению вели пять широких ступеней из розоватого мрамора. Над таинственно мерцающей в свете розовых фонарей водой выгнулся узорный каменный мостик с резными перилами. Он вел к приоткрытой двери в прохладный мрак ночного сада. Музыкальный шелест воды, стекающей в бассейн из огромной чаши, наполнял зал. Эльгас хмыкнул – зачем устраивать водоемы в замке, когда вокруг – восхитительный сад с фонтанами и беседками? Или это купальня такая? Хведри разбери этих избалованных южан… Что ж, значит, снова прошлое. Эсгранада, разумеется. Шпага не пожелала показать, что поделывает Азфирэль сейчас – значит, ответ кроется в другом. На возвышении слева от бассейна в шелковых занавесях скрывался уютный низкий диванчик и стол, уставленный блюдами и кувшинами. Там и устроилась хозяйка замка, окутанная текучими, полупрозрачными тканями одежд. Ноги ее в расшитых шелками и самоцветами домашних туфлях покоились на подушке и сразу приковывали к себе внимание изяществом формы и соблазнительной белизной. Розовый свет светильников обливал лицо и волосы, превращая алую жрицу в полное подобие ее божественной покровительницы. Статный мужчина в богатых одеждах обнимал даму за талию. Лица его было не разобрать – он осыпал поцелуями нежную ручку прекрасной спутницы. У двери же, неестественно выпрямившись, словно осужденный на казнь, застыл маленький оборванец. Его отражение смутной тенью колыхалось в таинственной глубине воды. Недокормыш со знакомым треугольным лицом и смешным разлетом широких бровей мрачно сверкал глазами из-под густой темной челки, и Эльгас вдруг подумал – как же сильно маленький Москит напоминает… Раймона! Такой же неуступчивый взгляд, кичливое, обреченное на вечные насмешки, самолюбие и утомительное упрямство во всем, что касалось вопросов правды и достоинства. Как могло случиться, что в одном случае эти бараньи качества с возрастом только укрепились, а в другом обратились изворотливой гибкостью куницы вкупе с томной надменностью породистого кота? Или это только внешняя повадка? – И вот это ты предлагаешь мне вместо соблазнительной плясуньи? – рассмеялась госпожа Тайхана, небрежно отняв свою руку у воздыхателя и чуть оттолкнув его. – Разве на кухне не хватает рабов? – Файге говорила, что этот маленький засранец – прирожденный скрипач. Мелодии, мол, сами бегут у него из-под пальцев, и вся площадь пускается в пляс или тонет в слезах. Масур клялся и божился мне в том же, хотя этот в чем угодно поручится за пару монет… –  пророкотал приятный баритон, и тогда Эльгас узнал любовника жрицы – амир Тар-Шахреми! Так встреча в книге госпожи Тайханы была не первой? Но кто такие Масур и Файге, и вообще – что происходит? Неужели это видение – о том, как Азфирэль попал в Каср-дель-Сур-Асаар? Но почему скрипач? Эльгас никогда об этом не слышал. Впрочем, был один разговор в трактире дядюшки Сандера: «ты мог бы попробовать скрипку – почему нет?» – и треск подоконника в судорожно сжатых пальцах. Так значит, он попросту угадал? Поразительно! – У меня нет недостатка в музыкантах, – жрица утомленно возвела глаза к небу. – В последнее время они стали такими слащавыми… Впрочем, ты ведь любишь водиться с ярмарочными бездельниками – ради тебя, мой амир, я потерплю немного! Пусть пиликает. – Эй, мальчик! – дружелюбно окликнул свое новое приобретение амир и вновь склонился к обнаженному плечу дамы. – Сыграй нам что-нибудь томительное, страстное, народное! То, что растопит сердце несравненной госпожи. Да подойди поближе! Он весело подмигнул оборванцу и махнул, подзывая рабыню: – Верни ему инструмент! Москит крепко прижал к груди грубую желтую деревенскую скрипку, словно невесть какое сокровище, но с места не тронулся. Красавица, одинаково равнодушная и к оборванцу, и к блестящему кавалеру, подцепила с блюда багрово-черную ягоду черешни и поднесла к пухлым губам. – Давай же, парень, не стесняйся! Угодишь госпоже – будешь ходить в шелках и есть хлеб  каждый день! Или у тебя от страха ноги к полу прилипли? Что ж, надеюсь, играешь ты не ногами! Жрица лениво усмехнулась, и амир рассмеялся тоже. За их весельем Эльгас едва не пропустил, как губы мальчика разжались, выпустив слово: «Нет». – Нет, – повторил он громче и выпрямился, расставив ноги, словно надеялся придать позе больше уверенности. Вышло, словно перепуганный котенок выгибает спину и дыбит шерсть перед сворой собак. – Прости, парень, что? – по-прежнему дружелюбно переспросил Тар-Шахреми. – Я не играю для шлюх и убийц, – церемонно процедил Москит, скривив искусанные побелевшие губы. Брови Тайханы изогнулись изумленными полумесяцами, а амир замер на полуслове, медленно вобрал в грудь воздух и еще медленней выдохнул. В глазах под насупленными бровями сгустилась буря. – Кого это ты так называешь, щенок? – проговорил он, кромсая словами воздух, словно это была его смертоносная сабля. – Как же мне назвать благородную госпожу, что крадет и покупает женщин, заставляя их ублажать рабов? А как звать господина, сабля которого пролила столько крови, что если собрать ее воедино, Сур-Асаар окрасится красным! – Я честный воин! – взревел амир. – Это мой долг – лить, не считая, кровь врагов по воле Великого Халифа, ради своей страны и защиты таких как ты, грязный оборванец! Я не пятнал себя подлым убийством и не запятнаю во веки веков! Мальчишка саркастически ухмыльнулся, сверкнув недобрым весельем суровых глаз. – Кто же защитит нас от вас, благородный фарис?! Меня, Масура или Файге? Других? – Да это маленький бунтовщик, – усмехнулась жрица, и Эльгас понял, что она чем-то страшно довольна. – Поет как по писаному. Я говорила тебе, милый мой, что город хотя бы раз в год нужно очищать от бродяг и побирушек. За что я кормлю твоих людей? Чтобы принимать такие подарочки в собственном дворце? С томной сытой улыбкой она поманила Москита. – Кто тебя научил этому, мальчик? Ярмарочный фигляр и его сестра? – Никто, – ответил он, упрямо поднимаясь с колен, потому что рабы, ожидающие у входа, подтащили упрямца к ступеням и, наградив парой ударов, бросили ниц перед владычицей. – Я сам решаю, что мне думать, и решаю, кому играть. – Вот как? – Амир сделал движение, будто хотел подняться, но раздумал и только склонил голову к плечу. – Спрашиваю в последний раз – по-твоему, воин халифа и госпожа дель-Сур-Асаар – недостойная публика для твоих базарных песенок? – Вы сами ответили, амир, – сумрачно отозвался Москит, и в темных глазах его билось пламя. – Вы сами сказали, что моя скрипка – для площадей и ярмарок, так к чему ей звучать в замке? – Нет, ты сказал иначе, – прищурился Тар-Шахреми. – Ты знаешь, щенок, что за такие слова умирают на колу в страшных муках и без возможности решить – кричать им, молить о пощаде или продолжать осыпать проклятиями тех, кто властен над жизнью твоей и смертью? Москит, наконец, снова выпрямился с таким достоинством, словно принимал коронационные почести. Струйка крови из разбитого о ступеньку колена прочертила темную дорожку на смуглой коже. – Я таких здесь не вижу, амир, – сказал он, пожав плечами с великолепным равнодушием, хотя Эльгас и видел, как подрагивают руки, разбитые в кровь, но прикрывшие от удара скрипку. – Даже над собственной жизнью вы не властны, не говоря уже о смерти. – О чем это ты? – Может статься, в самый последний час у тех, кто мнит себя решающими чужие судьбы, не останется выбора, какую принять смерть, – ответил Москит скучающим тоном, и взгляд его утонул в отрешенном покое, с которым он вглядывался, должно быть, в смутные тени Шаа-Мирам. Амир понимающе усмехнулся. – Щенок попался с зубами, – сказал он жрице. – Или, скорее, драный котенок. Но он не боится смерти, а значит, из него может что-нибудь выйти. Я уверен, полсотни плетей выбьют спесь из уличного невежи, а уж потом, если выживет… – Ну нет, мой милый, – сладко улыбнулась та. – Спускать такое бунтовщикам… Ты слепец, Тар-Шахреми! Но я вижу другое – милое личико, тонкие руки, умелые пальцы – глупо калечить их железом, правда? Если отмыть, отрастить волосы, причесать… Ручаюсь, так сразу будет и не понять, девочка это или мальчик! Раз уж он не боится смерти, зачем предлагать ему такой дар? Если эти пальцы не желают ласкать для меня струны, значит, будут играть не с такими приятными вещами. Зачем лечить больной орган, если достаточно просто его отнять? Тар-Шахреми нахмурился и отодвинулся от дамы. – Твое клеймо подчинения? Зачем калечить мальчишку, из которого может вырасти справный воин? – Из этого мальчишки никогда не выйдет настоящего мужчины. Он сдохнет в первом же бою, – мурлыкнула госпожа Тайхана и покровительственно потрепала вояку по щеке. – Я уже склонила слух к слезным мольбам о той девке, и, кстати, что-то я ее не вижу. Упустил свое сокровище? Нет уж, придется возместить мне ущерб – раз у меня не будет новой рабыни, значит, будет маленький раб. Твоим мужланам ведь все равно, в кого совать свое орудие? – Видишь, к чему привело твое упрямство! – сказал амир, повернувшись к мальчишке. – Ну! Падай на колени, моли госпожу о прощении! Ты ведь скрипач, заносчивый дурачок! Играй, как никогда в жизни, ибо ставка – больше, чем жизнь! Докажи, что твоя волшебная музыка может смягчить даже каменное сердце. По лицу мальчишки скользнула тень, ужас и неверие белыми крыльями плеснули в глазах. Он закусил губу – должно быть, понял, что ему грозило. Но дрогнувшие пальцы коснулись теплого бока скрипки, погладили, и гордость пересилила. – Нет, – сказал Москит, попытавшись ухмыльнуться белыми как мел губами. – Все, что у меня есть – это воля. Моя музыка принадлежит мне и моим друзьям. Я играю для Файге, а не той, кто преследовала ее, и не тому, кто променял любовь на продажные ласки. Сколько еще тебе нужно женщин, амир, чтобы насытиться? Сколько вам обоим нужно? Должно быть, любовь вам просто неведома. – Безмозглое отродье… – протянул воин, изумленно покачивая головой. – Тебе-то что известно о любви? Разве не знаешь, что это Масур, не задумавшись, обменял тебя на Файге и был вне себя от счастья? Теперь, полагаю, они уже далеко отсюда, и никогда не осмелятся переступить порог Сур-Асаара! Кто он тебе – названый отец? Учитель? Кто из дружков заступился за тебя, скажи на милость? Москит снова пожал плечами, но Эльгас видел, что сумрачные глаза блеснули надеждой. Все, что сказал будущий Темный до этого, так напоминало Раймона, что было совершенно ясно – он не поверил амиру. И, судя по всему, зря. – Что ж, – хихикнула жрица. – У отребья было удивительно много воли и мало ума. Трусливому выжиге Масуру хотя бы четверть такой отваги и верности! Но сам видишь, наш вольный скрипач презирает шлюх и убийц, думая, что не имеет с ними ничего общего. Придется показать, какая прекрасная шлюха, ласковая и безответная, получится из него самого. Спрошу об этом через год – должно хватить на полное разрушение такой юной души. Если не позабуду, конечно. Очень скоро они становятся такими скучными… Амир скривился, словно у него болели зубы. – Болван! Даже не буду спрашивать твоего имени… оно все равно тебе больше не пригодится. Скрипка упала на розоватые мраморные прожилки возле мерно покачивающихся вод бассейна. По знаку госпожи молчаливые рабы скрутили извивающегося звереныша и сорвали бледно-розовую, а когда-то, видимо, красную рубаху. Холеные пальцы с длинными ногтями, подобными лепесткам тропических лилий – теплое золото в киноварных брызгах, – огладили обнаженное теплое плечо прямо над хваткой рабских рук. По бледному лицу Азфирэля тек пот, загнанный взгляд метался – на пол, к приоткрытой двери на свободу, к мрачному лицу амира – но властные руки вздернули его подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза госпоже. Эльгас не знал, что он в них увидел, но хрупкое тело обмякло и глаза закатились, мальчик безвольно повис в руках своих пленителей. Расторопная служанка в мелких косичках поднесла ларчик из плоской раковины морского гребешка, искусно инкрустированной серебром и жемчужинами, и госпожа Тайхана вынула из него маленькую рубиновую змейку. Согретая теплом благоуханных ладоней, змейка, только что казавшаяся мертвым самоцветом, вдруг подняла голову и выпустила крохотный раздвоенный язычок. Амир тяжело вздохнул и отвернулся, когда неспешные пальцы хладнокровно поднесли рубинового гада к беззащитному плечу. Эльгас тоже хотел бы, но не мог. Он смотрел, как крохотная плоская головка распахнулась, и иголки-клыки пропороли покрасневшую кожу. Он знал, что никогда не забудет бесконечно длящийся в ушах крик, пока холодная рубиновая гадина прогрызала живое мясо, добираясь до самых костей, умещаясь целиком под кожей, свивая бесчисленные кольца в тусклом рассеянном эфире, деловито ощупывая раздвоенным язычком самое сладкое – острые и нежные, словно у новорожденного ежонка, иглы сияющей звезды-души. – Вот и все, – пропела жрица, оглядывая питомца, свернувшегося под кожей в форме кораблика с треугольным парусом, заключенного в волнистый круг из змеящихся щупалец. – Ну что, мой маленький раб, теперь сыграешь нам свою горделивую музыку? – Не нужно! – амир рывком поднялся с ложа страсти и неги, и зашагал к дверям –стремительно и тяжело. – Прошу простить, госпожа, у меня пропало желание слушать. Я пойду спать. Жрица презрительно усмехнулась ему вслед. – Ты глупец, Тар-Шахреми, – сказала она. – В другой раз внимательнее разбирай девок, которых тащишь в каср, а то как бы очередная услада тебя не прирезала. И разберись с площадными острословами. Я не желаю слышать подобные высказывания впредь. Да, этот кусок бессловесной плоти забери с собой. Можешь швырнуть псам на сладкое, больше он ни на что не сгодится. Дверь за амиром захлопнулась, отрезая от взгляда Эльгаса розовую даму среди шелков и подушек и скорчившуюся у ее ног фигурку ребенка, и перед глазами соткалась непроницаемая тьма. Видение кончилось. Это был ответ? Но в чем, Хведри побери, он заключался? Маг бережно отложил шпагу и убрал со щеки прилипший розовый лепесток. Вся постель была в них, а крови не было, и щека оказалась чистой - никаких следов от уколов. Но голову сверлила острая боль, как всегда, когда ему приходилось молча наблюдать страдания своего неудачливого спутника. Сколько же их еще было? «Я уже понял, – сказал он, обращаясь к кому-то из несуществующих богов. – Не надо больше! Но почему, почему кто-то всю жизнь идет, оскальзываясь, по лезвию боли, а другие свободно танцуют в бальных залах?..» Или неумолимая правда в том, что человек сам выбирает свою судьбу? Что было бы, если б Азфирэль проглотил жестокие слова, вложенные ему в уста самой Смертью, опустил правдивые всезнающие глаза, поклонился и заиграл? Госпожа Тайхана милостиво кивнула и пожаловала бы плечам юного скрипача шелковые одежды, а чутким пальцам – право не знать иной работы, кроме как творить из воздуха дивные картины, исподволь поражающие сердца лезвием правды, но и исцеляющие одновременно? На что способна музыка? Он входил бы в роскошные залы легким воздушным шагом, словно не на этом свете был рожден, и забывал все сомнения, поднимая смычок над драгоценной, блестящей от лака и полироли скрипкой, и было бы все равно, кто именно его слушает. И амир забывал бы свою бездушную соправительницу, наклонившись вперед и всем сердцем внимая волшебным звукам. Может, буря его яростных глаз пролилась бы однажды слезами… Может, в груди его родилось бы иное чувство – отличное от желания побеждать и обладать? Чем все тогда могло бы закончиться? Мог ли Азфирэль так поступить? Мог ли Раймон… смешно себе даже представить! Мальчишку нужно оберегать, ведь и с ним может случиться что-то подобное. Дрожь пробежала по спине от этой мысли. Но стоит ли гордость музыки? Положим, Раймон больше ничего не умеет, но у Азфирэля были в руках все ключи к своей судьбе. Играл ли он еще хоть раз после своего падения? Или… «скрипка не для шлюх и убийц», треск рассохшегося дерева в раздраженных пальцах, «мне повезло не так, как вам. Я не способен творить или там лечить». Ну что ж, Темный может быть доволен – теперь и он не способен творить или лечить. На сердце заскребло – несмотря ни на что, кривить душой было стыдно. Эльгас почти ощущал, как взбешенный до предела южанин трясет его за плечи, прожигая гневным, отчаянным взглядом и честит на чем свет стоит, как будто это с его собственными талантами маг обошелся столь легкомысленно. И тут Эльгас вспомнил – ведь отчего-то же Азфирэль запрещал ему драться. Уверял, что боевые заклятья повредят целительскому дару… Так в этом все дело?! Он начал убивать направо и налево, и потому солнечная сила его покинула? «Искусство не для шлюх и убийц, для него есть такие, как вы». Хведри-насмешник, да не бывает такого, чтобы кому-то оставаться чистеньким, а кому-то расхлебывать за него все выгребные ямы этого мира! Что-то здесь не так… Нужно понять, нащупать, в чем изъян этой логики и как его исправить! Тогда он, может быть, поймет, что нужно делать. Маг снова сжал виски. Откуда ему знать, какова цена музыки? Предал Азфирэль свою скрипку или, напротив, пожертвовал собственной душой ради незапятнанности того, во что верил? Что, если спросить у кого-то, кто знает лучше? Эльгас бегом спустился в пурпуровую залу. Там почти никого уже не было. Гости разошлись, оставив после себя табачный чад, кислые запахи вина и пота, резь дешевых духов и румян. Столик у рояля валялся вверх тормашками, на залитых вином красных кушетках зияли пестрыми кляксами сброшенные шали и кружевные накидки прелестниц. Служанка в зеленом задремала на неудобном стульчике у рояля. Рядом грузный фолькиец с залысинами и бородой, в которой седых волос было гораздо больше, чем темных, медлительными движениями убирал скрипку в футляр. Кажется, это был тот самый, что играл на поминках Горто. – Постойте, почтенный мэтр! – окликнул его Эльгас. – Уделите мне еще несколько минут. Разумеется, за подходящее вознаграждение! – Пропустить бы стаканчик-другой, господин, – предложил старик, виновато улыбнувшись прозрачными слезящимися глазами. – Во рту пересохло. Долгая была ночь. – Сколько угодно! Только прошу, сыграйте мне… что-нибудь настоящее. Не это эсгранадское мяуканье. Мэтр кивнул и грузно опустился на диван, маг, спохватившись, обшарил ближайший стол в поисках непочатых бутылок. Такие, как ни странно, обнаружились. Он не знал, чего хочет от бедного старика в потертом жилете и ветхой штопаной рубахе. Что тот смыслит в божественных играх, алхимических мистериях и вообще всей этой круговерти, в которой он сам безнадежно запутался? Он покосился на собутыльника – ничего возвышенного, ничего умудренного не было в буроватом бесформенном носе, болезненно набрякших веках, медлительных движениях тяжелых рук, протирающих стакан платочком, прежде чем доверху наполнить его «Дикой Лозой». Гораздо больше скрипач походил на пожилого сапожника, привыкшего по выходным беспробудно отдыхать от забот житейских. Эльгас задумался, потонув в собственном четвертом по счету стакане и не сразу понял, что скрипка уже звучит – звуки подкрались на мягких лапах, менуэтными фразами окружая, обволакивая, увлекая за собой. Величественная строгая мелодия обернулась высокой дамой в снежном плаще и сверкающей выше звезд короне, неулыбчиво протянула руку в белой перчатке, и Эльгас вступил вслед за ней в плавный церемонный танец, раскачиваясь и оскальзываясь – с одной ледяной ступеньки на другую – как будто он пытался догнать даму и никак не мог. Он не понял, когда именно их окружили призраки. Суровые, непреклонные лица – то ли мрамор, то ли гранит. Ее высочество и кавалер Сигур мимолетно поклонились и разошлись в разные стороны, одинаковым блеском сверкнули перстень на руке принцессы и навершие шпаги Бьорке. Крэш Рубака бешено завертел служанку в зеленом, а в волосах их блестели первые снежинки. Незнакомые офицеры отсалютовали друг другу ледяным высверком кавалерийских палашей, магистр Альберих со сжатыми в тонкую линию губами протянул свиток со сверкающей печатью блистающему льдистым шитьем мантии Светлейшему Первому Главе Ложи… Десятки пар – знакомых и незнакомых, мужчин и женщин, офицеров и разбойников, юношей и стариков на секунду сходились в танцевальной фигуре и уходили в разные стороны, тая в чернильной синеве, что сгущалась вокруг. Поднимался ветер – сначала шуршал тихо, раздольно, усыпляюще, словно бы за закрытым окном, а потом все громче и громче. На платьях танцоров, в высоких прическах дам, на запрокинутых к небу лицах стали серебриться снежинки, и Эльгас понял – поднимается метель. Танец полетел быстрее, ветер высвистывал пронзительную мелодию, лица проплывающих призраков становились все белее, крошево снежинок осыпалось со щек, тьма метельной ночи пронизывала плоть, густая синева, темнее самого темного сапфира, разливалась в глазах – прежде зеленых, карих, янтарных. Эльгас поймал краем глаза заиндевелую улыбку кружевной снежной маски маркизы, но адресована она была не ему, а высокому человеку, как раз повернувшемуся спиной. Лица его Эльгас не увидел, только в волосах, собранных в хвост, нестерпимо блестел сияющий самоцвет. Маг спрятал глаза от снежной заветери слепящего сияния, а когда открыл, вокруг было совсем бело. Рядом остались лишь двое близнецов. Это были юноши примерно одного роста, с одинаковыми шапками темных кудрей, запорошенных снегом, одинаково строгими лицами, презрительно и твердо сжатыми губами и ледяными девятилучевыми кляксами на щеках. Такими же, какая померещилась ему на лице Горто. Они сходились непримиримо и размеренно, словно к барьеру. Один поднял правую руку, второй – левую, и Эльгас узнал – это же юный Москит и… Раймон? Не зря они казались ему настолько похожими. «Скрипка не для шлюх и убийц», – упало в метель, и зашелестело, повторяясь, отовсюду. «Мир станет чище, если стереть их с лица земли», – ответило эхо. Юноши смотрели в глаза друг другу одно мгновенье, ресницы их заиндевели, эсгранадский мундир Москита потемнел до багрового, а потом последние проблески красного поглотила зимняя ночь. То же случилось и с лазурно-серебряным шитьем на одежде Раймона. Вытянутые вверх ладони их медленно соприкоснулись, словно в пятой фигуре «Кадрили Обмана», юноши, не разрывая касания, медленно двинулись по кругу, и каменные, гордые чистотой и непреклонностью губы их не разомкнулись. Ни тени улыбки, гримасы гнева или проблеска жалости. Холодная ликующая ясность, грозная незапятнанность. В метельных вихрях стирались черты лиц, цвет волос и глаз, тон кожи, рост и особенности фигуры, и скоро никого не осталось – только воющая, стелящая, закружившая весь мир вьюга. Эльгас не знал, когда она обратилась крыльями, источающими потоки света, но уже знал, чье увидит над ними лицо. То самое, на которое взирал ночью в предместье, когда они с Азфирэлем бежали в город и попались патрулю нахиба Та-Рами, то самое, что поощрительно улыбалось, когда он после бойни со жрецами чуть не направил Песнь Смерти на своих друзей. То самое, исполненное пронзительного света, прекрасное и устрашающее, поражающее нечеловеческой правильностью черт и чистотой ледяного покоя. Лицо Бога. «Вы правы, Эльгас, – прозвучал голос, будто бы знакомый и все-таки совершенно чужой. – Все слова будут услышаны, все чаяния учтены и все судьбы измерены. Скажет один – эхом отзовется другой, и все цвета, лица и гербы на шевронах схлестнутся друг против друга, и все дороги сойдутся в одну. Путь в Шаа-Мирам открыт для взыскующих гневной справедливости». – Если б Азфирэль тогда молча взял скрипку и заиграл, он не рассердил бы жрицу, не получил бы клейма, не выкупил свободу и месть Поющим Песком, неотразимое оружие не было б создано, и война бы не началась? «Кто знает, господин Светлый, кто знает… Излишне самоуверенно с его – или вашей – стороны так полагать. Но все слова уже произнесены и карты разыграны, к чему теперь вопрошать о несбывшемся?» – Но ведь можно решить иначе! Зачем раз и навсегда клеймить себя одной судьбой? Можно сказать новые слова, и партия начнется заново! «Вы думаете, господин Светлый? Что ж, будь по-вашему… Пробуйте!» Из средоточия перекрестных перьев-стрел-огненных лучей протянулась ладонь, и Эльгас, исполненный суеверного страха и запальчивой решимости, сжал ее. Холод пронизал его насквозь, будто он притронулся к куску льда. Как только руки их сомкнулись, подтверждая неозвученное пари, в небо ударила молния, ослепив на миг вспышкой нежно-пронзительного света, лавандового, аметистового – словно кто-то подбросил охапку сирени, и вьюга подхватила тонкие лепестки. Сердце замерло в тоскливой тревоге – по деревенским поверьям, лиловая молния посреди зимы предвещала большую беду, гнев богов-громовержцев. Не стоит спорить с богами, наивный Эльгас, не стоит подвергать сомнению законы мироздания, в которых от века сказано – смерть настигнет каждого в свой час, и нет большей доблести, чем принять ее в бою, во славу Неба… Но кто-то коснулся рукава – перед ним снова была его метельная дама, госпожа мелодии, рожденная фантазией полупьяного скрипача. Она безмолвно подняла руку, мягко светящуюся, словно спрятанная звезда. Оказывается, молния расколола темный сапфир над ними, и в трещине разгорался мираж – осиянный карнавальными огнями город. Слепящее золото куполов и печаль хрустально-серебряных башен, густая темень арочных проемов и переливчатая синь воды, розовые, алые, оранжевые, фиолетовые всполохи садов и вьюнок, густо заплетший стены. Жаркой медью горели распахнутые ворота, в которые стекалась пестрая толпа. Госпожа мелодия мягко повлекла Эльгаса за собой, и под ногами у них вдруг возникли знакомые золотые ступени, повисшие в воздухе безо всякой опоры – но на этот раз шагалось легко, прыжок за прыжком, пируэт за пируэтом, и никакой крови не требовалось. Маг не знал, сумел бы на этот раз достичь заветных, мерещащихся за гранью каждой мечты, каждой сонной грезы ворот, но музыка кончилась, и золотые ступени Лестницы Богов с прощальным звоном растаяли. Он сидел за столом в нижней зале эсгранадского борделя и смотрел на дрожащий диск луны в собственном бокале. Смотрел и не понимал – как так может быть? Кусок дерева, конский волос и умелые пальцы, вот и все! Откуда взялась ледяная королева, метельный вальс, Ишрам и… Хаар-Тари? Неужели простая скрипка так может? Почему раньше он ничего такого не замечал? – «Соната о метельном принце», – тихо сказал скрипач. – Сочинение великого мэтра Иоханна. – Странно… Действительно, метель. Они молчали. Старик, на лбу которого блестели капли пота, а взгляд вдруг стал опасным, незнакомым – острее лекарского ножа и в то же время исполненным зыбкой черноты осеннего озера, – подкреплялся новой порцией вина. Эльгас отказался. Более пьяным, чем его сделала эта соната, стать было невозможно. Он хотел спросить о метельном принце, но на язык сами собой пришли те слова, ради которых он сюда и спустился. – Скажите, мэтр… Почему вы здесь? Вам не обидно, что ваша музыка звучит в борделе, для этих… – брезгливо скривившись, Эльгас повел рукой вокруг. – Почему вы играете для… шлюх и убийц? Он ожидал, что услышит о деньгах – мол, нужно как-то перебиваться на склоне лет, помогать детям с внуками, и другие простые и понятные причины. В конце концов, так и есть – что за глупый вопрос? Но старик вздохнул, ополовинил свой стакан и неловко вытер усы. – Для кого же еще играть, милостивый господин? – тихо ответил он. – Для таких как вы, играть, может, и приятно, но вы ведь и без того сумеете. У вас много чего есть, а у них – что? Он повторил жест Эльгаса, обведя рукой неубранную залу, где час назад царило разгульное веселье, но указывал он на что-то другое. И никакой брезгливости не было в старчески-прозрачных голубых глазах, была мягкая ласка и усталость. – Играть нужно для всех, – задумчиво повторил скрипач и потянулся к отложенному было инструменту. – А для шлюх и убийц, как вы выразились – тем более. Кто еще будет слушать несчастливые души, и кому больше них надобно покоя и исцеления? Он занес смычок над усталой скрипкой, и та отозвалась вновь – участливо и охотно, словно верная подруга. На сей раз полились нестройно-нервные, тягучие и тревожные эсгранадские напевы, и Эльгас вздрогнул – мелодия была знакомая. Маленькая фигурка вдруг выбралась из-за широкой спинки дивана в самом углу и зачарованной жертвой луны двинулась в центр залы, вытягивая носки и расставив руки в стороны, словно собиралась лететь. Навязшая в зубах, изводящая бессонными ночами песня лунным светом текла по салону, а безумная Фарима босиком кружилась под музыку, раскинув руки, и абрикосовые косточки на ее запястьях стучали сухо и нестройно. Где-то посреди танца она запела робким детским голосом, совсем не похожим на ее обычные завывания. Эсгранадские слова вторили скрипке, словно безумица пыталась перевести явственные ей одной откровения с божественного на человеческий. Каждое врезалось в память Эльгаса, будто кто-то выжигал их огненным резцом, а смысл ускользал. «Si me das a elegir Entre tú y la gloria Pa' que hable la historia de mí Por los siglos, ay amor Me quedo contigo! Si me das a elegir Entre tú y ese cielo Donde libre es el vuelo Para ir a otros nidos, ay amor Me quedo contigo...» Тоненькая фигурка в полосатом платье, с самозабвенным счастьем танцующая среди пустых бутылок и кокетливых оборчатых тряпок, двоилась и расплывалась в глазах. Прохладная девичья рука вдруг накрыла его ладонь. Эльгас сморгнул слезы и поднял голову – это была служанка в зеленом платье, которую он не раз видел подле принцессы. – Когда мэтр для нее играет, она засыпает спокойно, – шепнула девушка. – Пойдемте. Оставим их, а то как бы, увидев вас, снова не расплакалась. Одного мэтра Шиммеля не боится. Эльгас кивнул и пошел за ней к двери, но на пороге все-таки не выдержал – обернулся. Свечи у рояля погасли, и зал освещала только луна. Тень скрипача потеряла приметы внешности и возраста, вытянулась к потолку, профиль заострился, смычок в руках вдруг сверкнул, рассыпая искры, словно клинок, и сердце тревожно стукнуло, рвануло обратно – схватить, заглянуть в лицо, убедиться, что это действительно всего лишь игра теней и луны. Но светлая фигурка кружилась, воздев руки в непроглядную темную высь, и маг знал – эта музыка не для него. Да и луна была белой. Давно уже – все те ночи, которые он провел в одиночестве. Наверное, старик и девушка тоже брели сейчас к волшебному городу, и на узких ступенях оставалось место лишь для них двоих. Эльгас тихо прикрыл за собой дверь. Он спустился к черному ходу, чтобы немного отдышаться, позволить свежему воздуху прогнать туманящее голову возбуждение. Но навстречу прошелестели быстрые шаги, шорох платья. Какая-то шлюха возвращается от любовника? Эльгас рассеянно кивнул и отвернулся, чтобы разойтись с развязной прелестницей как можно быстрее – они любили приставать с вопросами и шуточками. Не дай Небо, если это Лили – от рыжей дурочки просто так не отвяжешься! Стук каблучков на мгновение сбился, темная фигура качнулась назад, но тут же зашагала еще быстрее. Мага окутало вкрадчивым облаком дорогих духов. Шлюха с головы до ног закуталась в простой черный плащ, низко опустила голову, но из-под капюшона вдруг выпала длинная развившаяся золотистая прядь и была моментально упрятана обратно. Наверху хлопнула дверь, и тоже простучали каблучки. Вместо того чтобы повернуть за угол, Эльгас, повинуясь внезапному любопытству, мгновенно нырнул в темень под лестницей. Шармина, горничная принцессы и ее верная наперсница, торопливо сбежала навстречу даме, всплеснула руками. Голубые глаза ее округлились то ли в испуге, то ли в изумлении. Дама, которую Эльгас принял за шлюху, повелительно подняла руку – из-под грубой ткани мелькнул голубой атлас – и они обе торопливо скрылись в коридоре, ведущем в покои мадам Лотри и… наверняка, принцессы? Кем бы дама тогда могла быть? Забрызганный по подолу плащ, незавитые распущенные волосы… Эльгас, разумеется, не позволял своей скромности делать скабрезные выводы, но… откуда могла ее высочество возвращаться в неприлично позднее – или уже раннее –время совершенно одна? Дело уж точно не в тайных надобностях мятежников. Маг похвалил себя за осмотрительность – компрометировать повелительницу, чем бы она ни занималась в эту ночь, совершенно не входило в его планы. Что ж, в конце концов, и принцесса – всего лишь женщина, в груди у которой стучит человеческое сердце. Принцессам можно все… пока никто об этом не знает, разумеется. От всей души Эльгас пожелал Салине того счастья, которое ему самому не досталось. Уснуть нормально так и не удалось. Виновата была шпага или скрипка – кто знает? Перед сонным взором кружились лица – распятое в беззвучном крике полудетское личико Фаримы, помятая физиономия грустного нахиба, мертвая улыбка Горто, хищный оскал прекрасной Тайханы, бессильная гроза во взгляде Тар-Шахреми, усталые слезящиеся глаза мэтра Шиммеля, лицом к лицу – тонкие профили Москита и Раймона, наполовину сотканные из снежной метели, и – внезапной вспышкой – огромные серые глаза, до краев налитые болью. Откуда это? Юные глаза на ветхом сером клочке тумана вместо лица… И Эльгас вспомнил – раненый солдат из госпиталя Первой Северной армии. Тот, что не в силах был ни уцепиться за его рукав, ни позвать на помощь, только смотрел. Оказывается, этот мимолетно замеченный взгляд врезался в память так же крепко, как и невнятная молитва безумицы. Эльгас не помог ему, оставшемуся умирать там, среди хриплых стонов и безнадежных страданий. Никому из них не помог, вот теперь все эти лица его и преследуют, кружатся в метельном танце, уходят все дальше, дальше… в смерть? Мог ли он успокоить воспаленный разум, излечить раны, нанесенные войной, смягчить горькие складки у губ юнцов, вцепившихся в гордость, как в последний щит, вернуть улыбку потерявшим все старикам, а до смерти напуганным женщинам – веселый смех? Мог ли? Мог хотя бы не наносить новые. А Азфирэль? От чего именно тот отказался? Какую силу имеет его скрипка, если уже тогда вся площадь плакала и смеялась, повинуясь воле детских пальцев? Что бы смогли они вместе? Как теперь это узнать? Как убедить Темного попробовать исцелить хотя бы собственную душу? Проснувшись, Эльгас по-прежнему не знал, что ему делать, но знал, с чего может начать. Пора вернуть собственную силу, так глупо разменянную на туманящее рассудок пойло Хаар-Тари. Ведь если когда-то он сделал один выбор, то сегодня волен сделать другой. А для этого… что ж, может, просто вернуться к началу? *** Раймон продолжал бурчать себе под нос, но Эльгас его не слушал. От правильных и колких фраз «зачем, они же враги!» «сами заслужили!» «пусть их хваленые жрецы за ними и подтирают!» звенело в голове. Эльгас стойко переносил упреки в течение двух часов, пока собирался – с тех самых пор, как объявил знаменосцу о своем решении. Дальше спорить было некогда, и он, сдвинув брови, со сдержанной печалью в голосе напомнил раздухарившемуся юнцу о его клятвах. Маг не знал, обещал ли Раймон что-то его двойнику, но понадеялся, что без напыщенных обетов не обошлось. Видимо, так и было, потому что юнец сначала побледнел, потом покраснел, а потом вылетел из светелки так, будто ему предложили оргию с козой и младенцами – или что там еще выдумывал тот жрец на площади? Как и следовало ожидать, через полчаса взъерошенный мальчишка вырос на пороге и, мрачно глядя в сторону, заявил, что от обетов и долга жизни не отказывается. Эльгас вздохнул с облегчением – помощник был ему все-таки нужен. Любое воспоминание о Горто резало ножом по сердцу, но оставалось лишь скрутить тоску мертвым узлом и упрятать подальше. Именно для Горто он переправлялся сейчас через Мерельвену на заросший ивняком и стрелолистом островок, где молодцы Мако прятали лодки. Для Горто, для Гранты, для сероглазого солдата из госпиталя, для безумной Фаримы и больного магистра – для всех, кого не смог спасти и кого еще мог. Он пытался объяснить все это Раймону, но тот не понял. Да Эльгас и не ждал, что практичный мятежник ощутит связь между ними и южанами, что тихо истлевали сейчас в зачарованном сне туманной земли. Вот Горто понял бы – он вообще оказался гораздо мудрее, чем раньше думал Эльгас. Товарища лучше никогда ему не найти – ни в одном из миров. Сердце стиснула ловко вывернувшаяся из оков самообладания тоска, и на глаза навернулись слезы. Слишком поздно. Может, и на Вороний остров он уже опоздал, но стоило хотя бы попытаться. – Оставайся в лодке, – велел он Раймону. – Иначе сразу уснешь. Пусть между тобой и островом все время будет текучая вода. Знаменосец запротестовал, но Эльгас оборвал его. Возиться с мальчишкой было некогда – ему и так предстояла самая тяжкая и неприятная работа в его жизни. И самая необходимая. Он знал, что сегодня не позволит заклятью одолеть себя. Он вступал на эту мрачную, застывшую в проклятом молчании и мертвом покое туманную землю хозяином, единственным нынешним владыкой груды голых камней и опасного, всеми забытого наследия. Оно досталось ему по праву последнего солнечного мага этой земли, и Эльгас знал, что заклятье подчинится. Вязкий молочный туман сомкнулся за спиной, мягко, но уверенно окутал, исподволь спутывая движения, застилая глаза и уши – казалось, будто с головой нырнул в чан со снятыми сливками. Маг поморщился и полностью перешел на эфирное зрение, а когда это не помогло – просто молочный туман перед глазами обратился в сложнейшую снежную паутину, пронизанную тусклым золотом, – вообразил, как черное сияние, сверкающее острыми алмазными гранями, окружает всю его фигуру. Сознательно призывать силу Хаар-Тари было непривычно и странно, но жестокий бог отозвался, видно, Эльгас действительно чем-то ему приглянулся. Маг сразу же ощутил резкое грубое покалывание в руках и ногах, словно по венам рассыпалась мелкая железная крошка. Но алмазные лезвия доспеха исправно рассекали солнечную паутину, хоть и казалось, что прикосновения их обоюдоострые – во всяком случае, руки, грудь и лицо сразу засаднило, будто на них нанесли сетку мелких царапин. Зато стало видно, куда идти. Маг обошел замок по кругу и остановился на месте печально памятного боя у кордегардии. Поперек дороги угадывались перевернутые бочки, зачернелась повозка, на которой они тогда приехали. Эльгас даже услышал долетевший из тумана окрик Бьорке, эсгранадскую брань, и – сердце сжалось от безысходной тоски – голос Горто, окликающего друзей. Что поделать, кого бы ему ни удалось сегодня спасти, дорогих и необходимых среди них снова не окажется. Горто теперь далеко отсюда, никакому заклятью не вернуть его к жизни, но в тумане мертвого острова навсегда остался голос, вон те камни хранят следы его сапог и даже капли крови все еще темнеют среди них. Эльгас содрогнулся от суеверного ужаса – сонное заклятье чудовищным бальзамировщиком опутало живые ткани, сохранив их от разложения, прилежно уловило в сети легкий ветерок, перестук копыт по гальке, хриплое дыхание и даже тонкий запах только что прошедшего дождя, хотя по-настоящему его не было уж с неделю. Здесь все оставалось неизменным, будто только вчера они сражались, бежали, спасались от неминуемой гибели… Они-то спаслись. Гибель лежала вокруг нетленной пеленой умиротворяющей благодати. Эльгас переглотнул и наклонился над первым перегородившим дорожку телом. После долгого и напряженного поиска биения крови на шее еле слышная вибрация все-таки отозвалась пальцам. Безымянный эсгранадский солдат в перепачканной форме стражника был еще жив – должно быть, так сильна оказалась радость жизни в его крови, что заклятье не успело выпить ее до дна. Эльгас счел это добрым знаком и двинулся дальше. Но больше ему не повезло – других живых среди участников драки ни на дорожке, ни в караулке не оказалось. Мягкие безвольные тела, казалось, еще хранили тепло в крови, вот-вот отзовутся касанию… но с тихим шелестом мимо неслись секунды, и маг понимал, что пальцы леденит дыхание Шаа-Мирам. От каждого такого касания словно бы что-то остывало в груди, все сильнее, сильнее, вот уже и куртка не спасает от тонкого, звенящего морозного холода. Метельный принц, ледяные звезды на щеках – сколько еще тепла выпьет жаждущий остров? А впереди черная громада замка, где ожидают десятки, сотни не проснувшихся в тот день по воле Эльгаса людей, бесконечные мрачные переходы, ржавый скрежет ключей и решеток, затхлость неволи и бессилие… Маг сжал зубы, чтобы задавить страх и тусклую обреченность, от которой хотелось рыдать, выть, бежать прочь куда глаза глядят, хоть бы и прямо в руки жрецам – лишь бы не ощущать всем телом нависшую над головой громаду Вороньей Крепости, не осязать на щеке одну и ту же, бесконечно-неизменную, как ни повернись, мертвенную прохладу ветерка, не касаться безмолвных тел, что не способны даже расточиться, уйти в землю, прорасти цветами новой весной. Даже песок Шаа-Мирам был милосерднее. Но если он сейчас сбежит, то останется здесь навсегда. Каждую ночь пораженная ужасом и виной память будет возвращать его на Вороний остров, вновь и вновь заставлять бродить кругами в тумане, безуспешно разыскивая хоть бы след, слабый вздох кого-то живого, горько, отчаянно сожалея о невозможности что-то изменить. Эльгас обреченно шагнул к воротам тюрьмы, и вдруг вспомнил – был еще стрелок, который чуть не измолотил в решето его магические щиты. Прикинув диспозицию, он вспомнил, откуда летели арбалетные болты, и оглядел сарай, на котором ушлый стражник мог прятаться. С налету не взобраться… ну что ж. Эльгас пришел искать всех, не делая разницы, удобно ему это или нет, и не пытаясь рассудить, кто из них достоин спасения. Хватит, уже доразбирался! Маг оглянулся в поисках чего-нибудь, чтобы перебраться на высокую крушу сарая, и наткнулся на человеческую фигуру, смутно темнеющую в туманном молоке! Хведри задери! Призрак? Голодный демон? Что там еще успело завестись на проклятом острове?! Но фигура знакомо сопела и шмыгала носом. Оказывается, Раймон упрямо следовал за ним по пятам и даже, непонятно каким образом, умудрился не заснуть! – Ты какого ляду здесь?! Я тебе что велел, поросенок! – Я тебя одного не оставлю! – пробубнил насупленный знаменосец. – И спать не буду, я про себя заклятье повторяю, и вот! Он ткнул пальцем себе в щеку, на которой проступили темные пятна. Эльгас пригляделся и понял, что это кровь, сочащаяся из пореза. – Какое еще заклятье, горе ты луковое? – Матушкино, – юнец вызывающе вздернул нос. – «Звездочка в оконце – скок на веретёнце, месяц пряжу вьет, сон в глаза нейдет». Это ее бабка Ильдис научила, чтобы за работой не дремать. Эльгас ошарашенно покрутил головой. Ну надо же! Деревенские заговоры, кровь… Кто бы поверил, что такая ерунда сможет на равных бороться со сложным плетением высших магов Ложи! Впрочем, дело наверняка было в несгибаемом упорстве мальчишки, втемяшившего себе в голову, что не может отступить от верности слову. Раймон целиком состоял из двух вещей – преданности и упорства, это была его суть, и стоило ли удивляться, что она его не подвела? – Хорошо, – быстро согласился он, вздохнув с облегчением. Вдвоем в этом осколке Шаа-Мирам было не так страшно, а все эти веретенца, матушка, деревенская колдунья делали мальчишку ужасно трогательным… и живым. – Тогда давай так – тащим сюда бочку, а потом берешь вон того солдата и волочешь его… А куда, в самом деле? Если выживший будет не один, на что Эльгас всей душой надеялся, то вдвоем перевезти всех на соседний островок слишком трудно. Полумертвым требуется немедленная помощь, лечение, тепло и спокойный сон, а потом – еда и хоть что-то укрепляющее. Просить мятежников помогать эсгранадским солдатам маг не решился – зачем им это? Но тогда остается лишь одна дорога, где есть люди. – Тащи его к воротам, – распорядился он. – Туда. Только сам за них пока не высовывайся. Справишься? Раймон злобно фыркнул, показывая, что по-прежнему не одобряет эту затею, но раз уж явился, то не за тем, чтобы отлынивать, и взялся за бочку. Тело стрелка, под которым валялся арбалет и два последних болта, Эльгас отыскал быстро – на крыше, там, где и предполагал. И сердце дрогнуло – фолькиец! Снова перебежчик, мать его. Русой пушистой головой – ни дать ни взять, одуванчик! – невысокий жилистый парень напоминал стражника Кузино. Как бы не родные братья. Наверняка такой же дотошный, по-деревенски обстоятельный, любящий порядок и хорошую работу. А может, все не так, и этот – отъявленная мразь, наемник, за сходную цену готовый продать мать родную, не то что солнечную птицу на знамени. Но он пришел сюда не разбираться, потому что целителя от других людей отличает то, что для него не существует подлых захватчиков и борцов за справедливость, есть лишь сломленные болью, обреченно глядящие за порог смерти люди. На этом пороге у каждого должна быть надежда. Эльгас вздохнул, взял упавшего за руку и совсем не удивился, даже не услышав – скорее, почуяв слабый, но упорный ток крови в жилах. Он осторожно спустил тело стрелка запыхавшемуся помощнику. Вот и двое, и с каждым найденным растет надежда, что еще кого-то удастся оспорить у смерти, которую он сам же призвал на этот проклятый богами и людьми клочок земли. А если бы поленился проверить крышу? Осталось самое трудное – тюрьма. Огромный замок, который придется обойти от самых глубоких подвалов до крыши. Искать спасения для убийц и насильников, тюремщиков и осведомителей, всей душой надеясь, что не совершаешь жестокой ошибки, вытаскивая из подвала новую чуму в дар своему многострадальному городу. Но дорога к самому себе не может быть простой. Эльгас не бог, и напрасно пытался примерить его крылья. Пусть судьба делает выбор, для целителя все равны, иначе он не целитель. Но дождутся ли эти двое, пока он соберет всех? Нет, рисковать нельзя, кто знает, сколько минут у них в запасе. Нужно попробовать разбудить в них жизненные силы прямо сейчас. К тому же Эльгас подозревал, что тепла в нем самом хватит ненадолго. Когда, на каком этаже темницы оно истечет до последней капли? Раймон тут не помощник, мальчишке тоже нельзя здесь оставаться, а сила Хаар-Тари обороняла, но не согревала. Он сел на влажный камень рядом с найденными солдатами и велел Раймону, который бормотал свою скороговорку, не мешать, даже если обвалится небо или жрецы все-таки решатся преодолеть спасительную Мерельвену. Закрыл глаза, погружаясь в эфирный образ, и возложил руки на грудь обоим сразу. Пальцы уже ничего не чувствовали от холода и бессильной пустоты, но маг не сдавался. Это было ничуть не проще, чем в беспамятной Шаа-Мирам, но он вспоминал. Голубую гладь ларимара и теплую яблоневую метель, рыжую челку Антонеля и острую боль в распоротой ладони, голос Лиса и хохот Горто, Тилло и Гранту, нравоучения старикашки Родегера и взволнованный блеск глаз магистра, запах пыльного летнего вечера в Короне и разогретый за день камень стен, матушкины прялки и веретенца, бережно лелеемые памятью храброго знаменосца, нежные прикосновения маркизы и горячие руки Азфирэля. Все это было его жизнью, и он готов был рассказывать и рассказывать о ней умирающим эсгранадским стражникам, просто потому что и они в ответ могли бы поведать о своей жизни, радостях и горестях, чаяниях и неудачах. Эльгас хотел бы услышать. Он хотел, чтобы все они были. И с каждым усилием все яснее и яснее Эльгас осознавал, что его суть – не просто солнечная магия. В конце концов, какая разница, пользоваться силой Хаар-Тари или умениями Ложи, вопрос в том, что именно делать. Здесь, на богами забытом острове, у Эльгаса было и то и другое – лишь руку протяни. Милосердное солнечное сияние, обращенное волей жрецов в смертельное оружие, колыхалось вокруг. Ослепительно-черные, режущие лепестки алмазного пламени, вскормленного жаждой крови и справедливого воздаяния, напротив, оберегали его. А сам он… Сам он сегодня не ждал отмщения и не желал убивать. Он желал взять за руку и отвести от порога смерти как можно больше людей – всех, кому судьба оставила этот последний шанс. Он посмотрел на изможденного и бледного, большеглазого, как все они, эсгранадского юношу, потом – на крепкого фолькийского арбалетчика. Оба пытались его убить, но это осталось в прошлом, увязло в том давнем дне, что бесконечно тянется на Вороньем острове. И Эльгас хотел, чтобы все это поскорее кануло в прошлое, как и сама война. Пусть эти двое получат будущее, а вместе с ним и возможность сделать новый выбор. Пусть жены и матери всплеснут руками и зарыдают, увидев на пороге тех, кого давно уже не надеялись встретить живыми. А если близких и не окажется – что ж, пусть солнце обрадуется отражению в еще одной паре живых блестящих глаз. Солнце улыбается каждому. Эльгас и сам улыбнулся, представляя, как фолькиец обопрется о до блеска вытертый локтями подоконник госпиталя, возьмет кисет у товарища, неторопливо закрутит папиросу и начнет обстоятельный рассказ о том, как повстречался со страшным легендарным магом на Вороньем острове. «Гляжу я тут – а стрелки-то всего две осталось! – услышал он бодрый деревенский говорок. – Ну, думаю, или зверь-дракон или последний кон! И тут этот, маг-то, как заорет, да как рухнет прямо мордой в землю! Я гляжу, рот раскрыл, а капитан-то тоже – как подкошенный. А потом…» Большеглазый юноша в это время стоял у той самой скамьи в рощице, где Эльгас когда-то вылечил руку стражнику Шантане, и сжимал букетик ярко-синих колокольцев. Они ярко контрастировали с белой рубашкой и бледным лицом эсгранадца, на котором все-таки расплывалась широкая улыбка. Он не сводил восторженного взгляда с противоположного конца аллеи, и Эльгас понял, в чем причина, когда там мелькнула синяя юбка. Солнце, стоящее в зените над госпиталем Первой Северной армии в этот неизвестный будущий день было таким ярким, что в груди теплело, а губы сами собой расплывались в улыбке. Все будет хорошо. Уже все хорошо. Мы живы – значит, теперь насовсем хорошо… Полузабытое чувство, рожденное в груди, согрело губы и горло, угнездилось в животе, нежно погладило плечи и предплечья, потекло по рукам, наполняя долгожданным теплом и мягкой уверенной силой. Медовое золото капало с эфирных пальцев прямо в грудь умирающим, уютной солнечной лисичкой сворачивалось возле обессилевших сердец. Пушистый хвост лисички рос, закручиваясь спиральными завитками, заполняя грудь и живот, растекаясь в крови по всему телу… И озябшие сердца наливались силой, загораясь надеждой снова встретить солнце. Эльгас выдохнул, попытался разогнуться и понял, что спина давно затекла, а с виска по щеке струится пот. Сколько же он так просидел? Впрочем, это неважно – у него получилось! Солнечная сила вновь текла по эфирным жилкам, а оба пациента исправно дышали. Теперь осталось лишь вынести их за пределы острова и разбудить, но с этим неизбежно возникнут сложности, так что сначала – разыскать всех. Раймон сладко спал, обняв сноп сена, который развалили тогда нерадивые конюхи, перекрыв им путь к побегу. На конюшне никого живого, увы, не обнаружилось, и Эльгас долго гладил мягкие мертвые серые и караковые, соловые и вороные лошадиные морды, шепча слова сожаления. Увы, теперь даже всемогущий Сольяда не смог бы пробудить искру жизни в уснувших лошадках. Стены замка, видимо, хоть как-то оборонили людей от заклятья, поскольку выживших там оказалось больше. Живы были и дородный пожилой южанин в дорогом камзоле – наверное, комендант, и писарь мятежников Эрти – от запоздалой вины заболело в груди, когда маг понял, что просто забыл о нем тогда и ни разу так и не вспомнил. А Горто? Друг, наверное, не забыл, но промолчал, чтобы не тревожить совесть Эльгаса, ведь никто и вообразить не мог о возвращении на проклятый остров. Еще одна жертва войны, дань суровой необходимости, вот и все. Ноги подгибались от усталости, но Эльгас бродил и бродил по тюремным казематам, отыскивая всех до последнего узников, присаживаясь рядом с каждым и наполняя угасшие сердца животворным покоем исцеления. Он тащил исхудалые тела на спине из подвалов, не задумываясь о прошлом этих людей, не тратя времени и сил на сомнения и догадки, не вслушиваясь в одинокий звук собственных шагов, мрачных эхом отдававшийся под тюремными сводами, не замечая боли в пальцах, оцарапанных ржавыми петлями и засовами. Всего спасенных оказалось около четырех десятков, и среди них – две совсем юные девушки. Эльгас не стал думать о тех семнадцати обнаруженных женщинах, которые не дотянули до этого дня – по его вине. Здесь он ничего уже не мог исправить. Зато мог, пошатываясь, выйти из ворот темницы и осесть на ступеньки. Сейчас он остро завидовал Азфирэлю, поскольку понял, наконец, его страсть к табаку. Смутно хотелось чего-то такого, может, умиротворяющей горечи, щиплющей язык, чтобы чуть-чуть передохнуть. Но ничего не было. Фляжку Хаар-Тари он сжег, а другой обзавестись не подумал. Припомнив собственное видение, маг подошел к фолькийцу-арбалетчику и перетряхнул его кошели. В них действительно обнаружился засаленный кисет и стопка плотной эсгранадской бумаги. Вспомнив, как делал Горто, Эльгас разложил бумагу рядом с собой на ступеньке и аккуратно насыпал на нее крупно порубленные табачные листья. Свернуть самокрутку удалось не сразу, непривычные пальцы не умели как надо, но это все-таки получилось. Язык обожгло надсадной горечью, но сегодня все держалось на воспоминаниях, и маг вспоминал жаждущие губы Азфирэля, горько-терпкий вкус, и голову кружило от этого, а вовсе не от ядовитого дыма. И тогда Темный встал рядом и положил руку на плечо. – Не курите эту дрянь, Эльгас, – спокойно сказал он. – Попросили бы лучше у меня. В Шаа-Мирам не нужно есть и пить, разве забыли? К табаку это тоже относится. И уходите уже отсюда, так долго сопротивляться протухшей магической отраве слишком даже для вас. – Я не в Шаа-Мирам, – хотел ответить маг и понял, что спит. Неосторожно затянувшись, он все-таки закашлялся, так что слезы выступили на глаза. Нахмурившись, Эльгас сжег остатки сигареты и встал. Пора было будить Раймона и переходить к последней части сегодняшнего дня – может быть, самой трудной. Вдвоем они перенесли спасенных к воротам, за которыми был мост и Мерельвена. И застава эсгранадцев, охраняющих остров, на том берегу. Пока знаменосец, пыхтя от натуги, толкал вторую створку, Эльгас смотрел на темную громаду моста и таинственно мерцающую под ним воду. Оказывается, уже давно опустилась ночь – крупные звезды пылали в вышине. В тумане Вороньего острова не существовало времени суток, но как же? Ведь они пробрались сюда в сумерках, не могли же управиться за пару часов? Хведри разбери! Это никак невозможно! Разве что… Холодная дрожь пробежала по спине, и Эльгас торопливо отыскал над сверкающими вдали огнями дворца желтый диск луны. Они отправились на остров в последнюю ночь полнолуния, а сейчас лик коварной богини чуть подточен справа. А это значит – несколько дней миновали, канули в бездонную суму времени, промелькнули без следа. Но как они продержались все это время без еды и воды, ничего даже не заметив? Или, может, сон все еще длится? «В Шаа-Мирам не нужно есть и пить», но разве Вороний остров – вотчина Смерти? «А разве нет?» – отозвалось в нем. Может, любой клочок земли, на котором умерло множество людей, рано или поздно становится воротами в царство мертвых? Похоже. Но так или иначе, пора покидать Шаа-Мирам, оставив прошлое – прошлому. Эльгас вынул из сумки трофейный арбалет и зашагал по мосту, освещая путь и себя самого ярким магическим светильником. Ровно посредине он остановился, потому что эсгранадцы заметили. Заметались темные фигуры в свете факелов, и в магический щит ударилась пара арбалетных болтов. Эльгас стоял молча, вытянув левую руку перед собой ладонью вперед в знак доброй воли, а на локте правой держал трофейное оружие. Маленькое солнышко парило над головой так, чтобы лучи его зажигали холодное слепящее сияние в гранях смертоносного кристалла. – Quién eres?– кричали с той стороны моста. – De dónde? Qué quieres? – Es un fantasma! Es un demonio de la muerte! – вопили другие. Эльгас молчал. Призрак, демон, шер-хаин, наконец – отсюда не ждут живых. Особенно после того, как стрелы миновали его сияющую фигуру и бессильно звякнули о влажный темный камень. Этого ему и хотелось. Нужно было, чтобы вышел жрец. Но суета на том берегу лишь разгоралась, южане бестолково орали, метались, зажигали факелы и костры, а Эльгас чувствовал кошмарную усталость, что с каждым мгновением становилась все тяжелее, заставляя подрагивать руку, на которой лежал арбалет. – Я пришел от Звездноокого, – наконец сказал он, отчаявшись дождаться. Из-за того, что каждое слово на эсгранадо приходилось вспоминать, речь звучала тяжко и отрывисто, и гулко разносилась над водой, хотя маг не повышал голос. – Есть среди вас Посвященные его? Суеверная суета на мгновение пригасла, чтобы потом разгореться с новой силой. Но наконец, кто-то ступил на каменные плиты. Шестеро или пятеро… в свете факела мелькнуло белое одеяние. Раньше близость Посвященного Звезды вызвала бы вспышку холодной ясности, ненависть и нестерпимое желание убить, сейчас – только усталое облегчение. Чем бы все ни закончилось – удачей или смертью – главное, закончится. Впрочем, что жрец не начал стрелять сразу – уже удача, теперь еще было бы неплохо, чтобы фанатик выслушал и принял верное решение. Ближе к середине моста жрец повелительно вскинул руку, и солдаты послушно отстали. Эльгас молча ждал, пока невысокая фигура, закутанная в плащ, не оказалась прямо перед ним. Тогда он велел солнечному огоньку взмыть повыше, чтобы свет не застил глаза и приготовился к самому сложному испытанию в своей жизни. Если бы месяц назад ему сказали, что придется плести велеречивое вранье на полузнакомом языке, он бы сразу послал все к Желтоглазому или еще куда подальше. Но теперь это был единственный способ довести дело до конца, и не было никакой уверенности, что магические щиты, или шпага, или сам Ишрам на этот раз спасут от выстрела в упор, если жрец не поверит. – Приветствую… эээ… почтенного собрата, – выдавил он. – Как я сказал, Отец Света и… э… Звездноокий Эль-Хаар-Тари услышал плач детей своих и послал меня в… заснувший каср. Я отдаю вам живых… их… надо немедленно передать лекарям. Это важно – сейчас же! Пусть их… э… питают… напоят… – Да вы не утруждайтесь, господин, – отозвался жрец, пока он пытался сообразить, как назвать укрепляющие отвары. – На фолька ж вам привычней, ну и я пойму. Я вас помню – и помнить буду вечно! Дрогнувшей рукой он потянул капюшон с лица, и Эльгас забыл, что хотел сказать – на него глядели влажные, словно бы помолодевшие, умиленные какие-то глаза стражника Шантаны по прозвищу Перец! То есть, конечно, бывшего стражника – Азфирэль ведь отправил его в Храм Звезды, и ушлый старикан, видимо, там прижился. Маг невольно перевел глаза на пальцы, сжимавшие арбалет – да, чудо не расточилось со временем, как и иллюзия цветочной шпаги – юношеская гибкая кисть сжимала узорчатое ложе, и ни шрамы, ни морщины не уродовали гладкую кожу. Эльгас невольно усмехнулся – вот, значит, где привелось встретиться. – Не забуду я вас до самой смерти, господин маг, – горячо проговорил бывший стражник. – То есть, божественный вестник, вы ведь мне чудо даровали, – и он бережно коснулся губами собственных пальцев. – Другой жизни не знал – гарнизоны там, приказы, начальники всякие были, девки, выпивка, кабацкие драки… эх, вспомнить противно! –  а тут вы… И Он, конечно. Шантана с благоговением обратил к небу глаза, в которых на миг отразились крупные звезды. – И вот теперь Он вас послал снова спасти кого-то. А там-то, – старик кивнул в сторону города. – Мне говорили, что Звездноокому мила только ярость. Прав я был, когда не хотел верить. Истинный бог не только карает, но и милует. Пусть его боятся, без страха божия никуда, но и любить человеку кого-то тоже надо. Так и слуга его, как вы, значит – и лечить, и калечить обучен быть должен. Хоше Шантана по прозванию Перец готов служить, господин. Что мне делать? – Люди, – Эльгас решил поберечь силы, не удивляясь выводам уверовавшего стражника, и только махнул рукой себе за спину. – Там все, кому еще можно помочь. Пусть ваши люди доставят их в госпиталь и позаботятся о том, чтобы все выжили и восстановили силы. После этого вы разыщете их родственников или просто отпустите на все четыре стороны, никому не чиня обид. И не бойтесь. Заклятье не пересечет текущей воды, для Короны в нем нет опасности. Да, пожалуйста, господин Шантана… сделай, что в твоих силах, чтобы пресечь слухи о смертельной болезни. Ни мятежники, ни маги не имеют к этому никакого отношения. Нет никакой Новой Ложи Севера, пусть прекращают. Да ты и сам знаешь. Мне… то есть, Звездноокому надоело, что война против его народа ведется столь низкими способами. Ведь фолькийцы, как и эсгранадцы – теперь тоже его народ, разве нет? – Точно так, господин Эльгас, – склонил голову Шантана. – Костьми лягу, а исполню, что в моих силах. Верю вам как Самому, вы же с Ним тогда пришли. Сначала-то я не понял, а уж потом догадался. А все-таки… Отец Света ничего не поведал? Когда уже, наконец, все закончится? Домой я хочу, господин. Хоть бы повидать Кисмэт-Амшу перед смертью, это дом мой, значит. Там гранатовые рощи и священный ручей... Никто уж не ждет, но… снится и снится мне каждую ночь. Гранаты, ручей и белая дорога. Нет, служба прежде всего, сами знаете, но… И маг положил руку ему на плечо. – Езжай домой, господин Шантана, – сказал он. – Все уже закончилось. И всем, кто хочет вернуться, скажи – есть на то божье дозволение. Тебе первому передаю слово Хаар-Тари, да будет оно сиять в небесах – мятеж в Короне окончен. Главари мятежников убиты, мелкая сошка из страны разбежалась. Оставьте их. Не знаю, что будет дальше, но эта страница истории осталась в прошлом. И вот это должно остаться. Так желает Бог. Эльгас посмотрел на смертоносную игрушку в своей руке и, коротко размахнувшись, швырнул арбалет через перила. Воды великой Мерельвены сомкнулись над ним с легким всплеском. Шантана недоверчиво выпучился на собеседника, пару раз по-детски хлопнул выцветшими реденькими ресницами… и расхохотался. Второй арбалет отправился вслед за первым. Жрец присвистнул и подмигнул, словно плутоватый мальчишка, правой, юношеской ладонью потер левую, стариковскую, смахивая с нее что-то незримое. – Говорил же – нету чести в такой войне! Верите ли, дали мне эту штуку, а от нее руки будто в грязи аль в кипятке, аж в пот кидает. Молитву читаю, прошу Самого вразумить, а Он молчит. Тетиву отпустить не смог ни разу. Поздно мне переучиваться, лучше уж сабля да наваха. Знаю, кому ваши слова не по нутру придутся, ну так и мы не лыком шиты! С умом все исполню, не извольте сомневаться. А сейчас-то перцовку будете, господин Эльгас? Фляжка оказалась простая, безо всяких звезд и знаков. Эльгас представил, как хитрый старик подсыпает в нее сонного зелья или чего-нибудь похлеще, а когда он, доверчивый фолькийский дурачок, осядет на мокрый камень, успевая еще сообразить, что его отравили, тут-то и подоспеют солдаты, что сейчас переминаются в десятке шагов позади. Можно было попросить Шантану первым отведать угощение. Можно было со смехом пожаловаться на изжогу – вряд ли подозрительная смесь у того во фляжке стала менее гремучей. Но Эльгас с улыбкой протянул руку. Ему хотелось, чтобы старик поверил, а значит, сначала нужно поверить в него самому. Настойка взорвалась во рту алхимическими огнями – буйной радостью апельсинового и гранатового пожара, прожигающим сталь алым перцем, ослепляющей чернотой южного неба. Тепло мигом разошлось по озябшему телу, и в груди запылало маленькое солнце. Маг расхохотался вместо того, чтобы закашляться, и смеялся, даже не пытаясь отдышаться или смахнуть с глаз слезы. Жрец смеялся вместе с ним, запрокинув седую стриженую голову, а с темных небес на них летели мелкие теплые капли.