Ишрам многоколонный

Оказалось, что совсем рядом с его мансардной светелкой был выход на крышу особняка. А Эльгас-то никогда и не замечал. Теперь он, раскинувшись, лежал на остывшей за ночь черепице и смотрел туда, где из-за крыш поднималось солнце. Во всем теле было легко и светло, по рукам пробегала покалывающая дрожь – от щекотки хотелось ежиться и глупо хихикать. Как только он сумел столько дней прожить без солнечной магии? Теперь это было совершенно непонятно. Столько дней кануло в вымороченный водоворот лживого бессилия! Столько всего можно было сделать иначе, и Горто… Горто, тьма побери, все-таки мог остаться в живых! Или нет? Впрочем, тьма наконец отступила, собственная сила согревала, умиротворяя, баюкая горечь потери, вселяя надежду, и Эльгасу уже начинало казаться, что все это произошло с каким-то другим человеком. Отсюда, с крыши, казалось, что он способен на все. Как-никак, его замысел начинал разворачиваться и обретать силу. Рада Лезер все эти дни толково исполнял указания, сворачивая мятежную сеть, и многие из его людей уже отправились искать себе новую долю. Кавалеры пока не объявлялись, но когда они вернутся, то окажутся в меньшинстве. Даже если попытаются наворотить дел – не успеют. Удача со жрецом тоже окрыляла. Может, и среди белоплащных найдутся те, что думают, как Шантана? Конечно, рассчитывать на это было бы глупо, и все-таки! Перцовка бывшего стражника до сих пор словно бы согревала горло, и маг знал, что Шантана не соврал ему. Протянутая рука встретила ответное рукопожатие. Они поняли друг друга. Эльгас смотрел за горизонт, пытаясь заглянуть за крыши, шпили и печные трубы, из-за которых медленно всплывало солнце, и ему казалось, что где-то далеко, может, на самом рассвете, играет скрипка. Отсюда было плохо слышно, но забраться выше он не мог, и поэтому прислушивался изо всех сил. Играет или нет? Слышит или придумал? А может, это предвкушение – ведь когда-нибудь высокий, стройный человек с огнем в глазах и беспощадной улыбкой бессмертного на губах, отбросит кинжал и возьмет смычок – и Эльгас узнает, наконец, как звучит его душа. Теперь на это появилась надежда. Эльгас потянулся так, что хрустнули суставы, и беспечно расхохотался. Маркиза, сидящая рядом, вопросительно подняла брови. – Новая жизнь там, где нет войны, – честно отозвался Эльгас на ее безмолвное изумление. – Ведь есть же такие страны! Дама покачала головой. – Восток всегда грызется между собой, – сказала она. – А Север в огне. Биркеланн пал вместе с Фолькмарке, Сеговия пока не сдается, но, боюсь, если южане наделают еще кристаллов... К северу за хребтом Осварре одни сплошные топи да снега… Хотя туда эсгранадцы не сунутся, они и у нас-то, бедные, зимой носы морозят! – Кончится у них когда-нибудь этот проклятый песок! – отрезал Эльгас. – Может, и уже на исходе. А ну как жреческие арбалеты – последние? То-то они в Сеговии еще дерутся, не нахрапом взяли, как Корону. И не каждый кристалл выходит поющим. Хведри подери, не сошелся же весь мир клином на Фолькмарке! – К чему ты это, Эльгас? – А к тому… Маг помедлил. Какие слова найти для высокой дамы? Как он ни ломал голову, но так и не придумал ничего подходящего. – Я объявил о том, что мятеж окончен, – наконец, сказал он. – Жрецам Хаар-Тари. Точнее, одному, я его, оказывается, случайно знаю… Тот самый, которому я показал чудо. Он сделает, что сможет, а вы уедете из Короны. Ребята Лезера подготавливают ваш побег. Маркиза долго молчала. – Ты твердо решил, Эльгас? – наконец услышал он ее тихий напряженный голос. – Почему? – Потому что у меня нет других решений, – ответил он, пожав плечами. – И ни у кого их не нашлось, как я успел заметить. Грабежи и насилие не помогут. Не понимаю, как мы вообще до сих пор продержались? Защиты от Песни Смерти не существует, Камела. Я больше не хочу принимать телеги трупов и распределять по знамени на каждый гроб. Или вышивать новые, когда кончатся? Не хочу ждать, пока ее высочество выволокут из комнаты за волосы, как шлюху. Не хочу смотреть, как прекраснейшая дама Севера ублажает пьяного эсгранадца. Пусть пока Фолькмарке живет, как может, а потом… история всегда повторяется, и знамя Сокола однажды все-таки взовьется над Дворцовой площадью. Но только если мы будем живы. Или у тебя другое мнение, госпожа? – Последняя принцесса Сокола… Последний маг Ложи, – проговорила маркиза. – Ты может, и прав, Эльгас, но… как же это больно! Маг угрюмо кивнул. – Знаешь, зачем тогда я позвала тебя в свой особняк? – изумрудные перья веера медленно развернулись в тонких, чуть подрагивающих пальцах. – Хотела вспомнить ту, кем я была. И чтобы ты все вспомнил тоже. Эльгас снова кивнул. Он догадался. – Но все это неправда! – горячо сказала маркиза и отбросила веер. – Все изменилось, и нас уже больше нет – таких, как мы были. Те развалины мне больше не принадлежат, и то, что там случилось – вместо того, что я представляла – это так ужасно символично… и иронично тоже. – У тебя будет новый дом, моя госпожа, – сочувственно сказал Эльгас. – Пусть не в Фолькмарке, но… какая разница, если в нем будет жить счастье? – А ее высочество? Что она сказала? Маг вздохнул. Этот бой был у него еще впереди. В самом деле, что ответит принцесса? – Что бы ни ответила, – выдавил он наконец. – Я попытаюсь убедить ее высочество, что самое важное – это сохранить жизнь последнему потомку Династии Сокола. Пока жива принцесса – или ее наследники – все еще можно изменить. – Так ты не говорил с ее высочеством? – испугалась Камела. – Но, Эльгас… Ведь это ей решать судьбу Фолькмарке. Я боюсь, она не будет склонна принять твое решение. – Принцесса разумна, – с кривой усмешкой проговорил Эльгас. – Если она не может уберечь своих людей, кто-то же должен. Они помолчали, слишком остро понимая – сейчас у принцессы есть только имя и кровь – а больше ничего. Само по себе это бесценно, но слишком мало, чтобы говорить о реальной власти даже над группкой верных сторонников. Особенно, когда сторонники начинают голодать, терять веру и гибнуть один за другим. – Разумна, – медленно согласилась Камела, – но разум не всегда сильнее гордости. Осторожнее с ее высочеством, Эльгас. Она – дочь не только своего отца, но и матушки. Король Ингред был горд, как сам Небесный Владыка, а королева Агравента – хитра и прозорлива. Он отвернулся, глядя на выплывшее, наконец, из плена крыш, печных труб и тонких шпилей солнце, и машинально повернул на пальце перстень Ложи. Зачем-то снял его и поймал в золотое кольцо солнечный диск. Иглы лучей тут же зло вцепились в беззащитные глаза, и перед ними поплыли черные пятна. Эльгас зажмурился. Играть с королями – все равно что с самим Сольядой. Но разве он не солнечный маг? Да и что плохого он предлагает? Сохранить жизнь юной девушке, пусть даже она сама принцесса? Спасти символ Фолькмарке, пусть даже удалив его из страны? – Если Салина предпочтет умереть за Фолькмарке, как от века умирали царственные дамы Сокола? – спросила Камела так тихо, что слова почти потерялись в налетевшем ветерке. – Что делать тогда, Эльгас? Перстень выскользнул из рук и звякнул о серый обломок черепицы. – Найду способ убедить, – выдавил он, попытавшись снова усмехнуться. Маркиза чуть склонила голову, и маг знал – то, что он только что сказал, могло бы стоить ему жизни. Раньше. Но в нынешней Фолькмарке все их жизни не стоили ни гроша, и в первую очередь – жизнь принцессы Салины. – У нас нет другого выхода. Я ведь не вожак, госпожа Камела, – сказал Эльгас. – И не смогу им стать – даже для тех, кого люблю и почитаю. Он поднял руку, и над ней воссиял магический светильник. Эльгас, всем телом – и физическим и эфирным – радуясь, что это снова возможно, подлил в него силы, так что тот обратился в маленькое ослепительное солнышко с острыми лучами. Маг улыбнулся краем губ, и солнышко стало одуванчиком. Ветер шевельнул его растрепанные золотые лепестки, и над цветком возникла искорка-стрекоза, которая, затрещав прозрачными эфирными крылышками, метнулась прочь и растворилась в вышине. – Вот и все, – сказал Эльгас. – Все, что я могу, в общем-то. Если есть другой человек, что приведет вас к победе, назови его. Тогда я не стану спорить. – Так давно этого не видела, – растроганно прошептала маркиза, не сводя глаз с магического пламени. – Ты будто совсем из другого мира, Эльгас. Эльгас вздрогнул, и пламя рассеялось. Лишь через несколько секунд, наполненных тревожными ударами сердца, он понял, что маркиза выражалась метафорически. И в самом деле – откуда ей догадаться? Никто, кроме Азфирэля, не умел путешествовать между мирами и даже не предполагал, что такое возможно. – Твой друг думал так же, – сказала она. – Он все никак не мог до конца тебя понять – ведь и я помню не того Эльгаса. Ты, который вернулся – будто совсем другой человек. И все же ты. Но капитан Берже не сомневался. Он тебе верил. И я верю тоже. – Знаешь, – продолжила женщина, когда Эльгас уже думал, что больше она ничего не скажет. – Когда тебя нет, я все жду и жду… что… ну что… Она рывком поднялась и отвернулась, поднося к глазам кончик шали. – Ты прав, я устала от такой жизни. Мы все устали. Знать, что рано или поздно кого-то привезут на телеге, а кого-то и вовсе не смогут отыскать. Каждый день. Мужчинам, наверное, проще. Ждать – это хуже всего. Эльгас поднялся и осторожно взял даму под руку. – Вот поэтому вы и отправитесь через море. – Куда? – сквозь слезы улыбнулась она. – Куда пожелает ее высочество, – с нарочитой бодростью в голосе сказал Эльгас. – Корабль с верной командой будет готов к тому моменту, когда вы доберетесь до Кардиса. Я сам провожу вас – под моей защитой ни с кем ничего плохого не случится – уж на это-то меня хватит! – А ты сам? – спросила маркиза, крепко ухватив его ладонь. – Тебя здесь еще… что-то держит? – Да, – неохотно сказал маг. – У меня остались дела в Короне. Женщина обратила к нему серьезные, потемневшие от тревоги глаза, и Эльгас вздохнул. Она была так печальна и так близка, что он мог бы сейчас поцеловать самую великолепную даму Севера. И даже подозревал, что она вовсе не была бы против. Маг вдруг подумал, что судьба предлагает ему еще один выбор. Целуй прекрасную женщину, бери за руку, садись вместе с ней на корабль и отправляйся в ту новую жизнь, которую он ей так лицемерно пообещал. Где-то на другом берегу будет город и новый дом – заботы и радости, горести и открытия… яблоневый – или, может быть, апельсиновый – сад… счастливый сын Эль-Зариф. Ему вдруг показалось, что он видит прозрачные флаоресовые глаза Мушмулы. Или… Хельги? Камела – не иллюзия богини. Не женщина, созданная специально для него – напротив. Первая светская дама, что никогда даже и не заметила бы рядового мага – не предводителя, не победителя, не героя – если бы не злой рок, столь иронично перепутавший их судьбы. Она сделает выбор сама, и ее любовь, если она будет – не будет ложью. Но сумеет ли он принять этот дар? Сумеет ли честно на него ответить? Ведь… тогда скрипка Азфирэля никогда не зазвучит. Или Эльгас ее не услышит. Он неловко отступил, поднял отброшенный изумрудный веер и с поклоном подал даме. Губы ее дрогнули. Она медленно сжала пальцы на костяной ручке, а маг также медленно разжал свои. Этот выбор он делал с легким сердцем. Его судьба – не здесь. – Я обдумаю твои слова, Эльгас. Если ты, конечно, спрашиваешь моего согласия, а не приказываешь. И пока он ошарашенно смотрел ей вслед, прекрасная Камела легким шагом, изящно подхватив широкую юбку, ступила на верхнюю ступеньку лестницы. Лучезарное чувство всесилия потускнело, обратившись смутной досадой и страхом – он что-то упускает, не видит чего-то важного, что находится прямо у него перед носом… Или это чужие чувства – ведь маркизе, как и всякому на ее месте, тяжело решиться вот так разом оставить всю свою жизнь, мечты и цели позади? Но теряться в догадках было некогда, и маг, раздраженно дернув плечами, последовал за прекрасной спутницей. Остаток дня потонул в суете и хлопотах. Эльгас познакомился с писарем Майло, которому предстояло выправить эсгранадские фирманы и путевые грамоты от главы торговой гильдии на отъезжающих. Мако не умел писать, поэтому списки людей Лезера пришлось составлять ему. А заодно подсчитывать самые необходимые расходы. В конце концов он накорябал записку и вручил ее Раймону, объяснив, где найти дом казначея. – Главное, что не забудь, – велел Эльгас. – Слова: «канун Винтарквельда». И пусть Анри передаст на словах, когда его ждать – там же, где мы расстались. Только поскорее. Знаменосец угрюмо засопел – ведь ему предлагали якшаться с предателем! Маг освободил бы его от этой обузы – но выбора не было. – Мне доверять больше некому, – объяснил Эльгас, просительно обняв мальчишку за плечи. – Только тебе. И потом, он раскаялся! Кстати, вот что еще передай на словах – пусть возьмет к себе Майло! И ему стоящий человек пригодится, и наш умелец будет при деле. Тут вошел Лезер с сообщением об очередной патрульной облаве, и им пришлось оставаться в погребе до самой ночи, ужинать нехитрой снедью, которую выставила на стол дородная жена брата Майло, а потом – укладываться спать в сенном сарае. Прежде чем уснуть, Эльгас долго еще радовался возвращенной силе, то зажигая, то гася в ладони крохотного солнечного светлячка и поглаживал его по теплой мерцающей спинке. «Ты сам как пустоголовый юнец, – укорил его внутренний голос – Надежда Севера!». Эльгас только хмыкнул – глупое прозвище его вконец доконало. Назавтра непривычные дела снова закружили его с головой. Эльгас был магом, а не контрабандистом, поэтому во все нужно было вникать, проверять или принимать на веру, оценивать риски, не надеясь на опыт и знания, которые помогли бы хоть как-то ориентироваться в этой круговерти фальшивых бумаг, торговых расчетов, запасных маршрутов и договоров с портовыми мошенниками. План побега, в общем, был простой. В захватывающие авантюры с кучей сложных деталей и эффектных романных поворотов Эльгас не верил – этим пускай занимается Темный, а он здесь не ради приключений. Рада Лезер был с ним в этом солидарен. По плану Эльгас должен был изображать приказчика вдовы небогатого торговца, которая возвращается на родину – в городок Студлин, находящийся ниже по течению Мерельвены. В Студлине он собирался решить – рискнуть ли плыть дальше до самого Кардиса или пробираться к нему окольными путями. Это зависело от обстановки – новости в Корону из-за кордонов и неразберихи доходили плохо. Но небольшое суденышко, груженое шерстью и вином, должны были пропустить – если бумаги окажутся в порядке, и никто ничего не заподозрит. Кроме того, близился главный эсгранадский летний праздник – Великая Ночь Богов, которую еще называли Ночью Трех Королей, и побег решили приурочить к нему. Эльгаса устраивал только один исход – при котором никто не пострадает. Поэтому не стоило упускать возможность, что в честь праздника хотя бы часть эсгранадских кордонов и досмотрщиков в порту будут навеселе и не станут особенно присматриваться ни к лицам, ни к бумагам. Таким образом – самое главное, что нужно было приобрести – это корабль. А к нему, разумеется, груз и верную команду. Последнее тревожило больше всего, но Лезер обнадежил. Среди рыбаков у бывшей команды Горто связи были обширными. И все-таки маг заставил его поклясться, что никто – даже самые верные портовые друзья и соратники, даже семейство Мако или других мятежников – не будут знать, кого везут на самом деле. – Одно слово – и нам конец, – хмуро посулил Эльгас. – И запомни – при любом раскладе, прежде чем я умру, доносчику не поздоровится! Лезер только криво усмехнулся. – Верю, господин маг. Видел. Хорошо, что ты предателя казнил. Среди нас других не найдется. Эльгас поморщился. Эта головная боль мучила его с тех самых пор, как они похитили зеркало Ра-Мады. Действительно – кто предатель? В отличие от Рады, маг был уверен, что это не Бьорке. Может, кто-то из его разбежавшихся головорезов? Но и на это надежда была слабой. Что ж, должно быть, жрецы о смене вожаков мятежа уже знают. Помнится, именно это они и хотели предотвратить. Но Эльгас надеялся, что Шантана поможет, представив все в правильном свете. Может, попробовать с ним связаться? Или не стоит испытывать преданность уверовавшего стражника так далеко? Мысли о предателе возвращались всякий раз, как он прокручивал в голове план. Эльгас как можно точнее старался вспомнить слова жреца, которые подслушал в зеркале, но никаких зацепок не обнаруживалось. Они подтверждали, что осведомитель был. Но больше – никаких подробностей, тьма побери! Не Бьорке, не Камела, не Рада и не Раймон – в них он был уверен точно. Остальные же… Оставалось надеяться, что хотя бы в своих ребятах Горто не ошибся, и никто из них не выдаст план побега врагу. А больше никто о нем и не узнает – ни кавалеры, от которых до сих пор ни слуху ни духу, ни прелестницы из борделя, ни трактирщик Арли, ни капитан корабля. Вернее будет вообще заменить большую часть команды на товарищей Рады Лезера – с речным судоходством они худо-бедно должны справиться… Тоскливо ныло под ложечкой при мысли о том, сколько в этом плане дыр и неясностей. И главной была именно эта – от кого ждать неприятностей? Кому он вообще мог доверять здесь, кроме Горто и Раймона? Но Горто не было, не было, и от этого хотелось опустить руки и отказаться от всего. Пусть делают, что хотят, ему больше не за кого бороться и не у кого спросить совета… Маг закусил губу. Спросить совета? Ха! Было. Был тот, кто с ленивой самоуверенной улыбкой одним щелчком пальцев разрешит все его затруднения. Если захочет, конечно. Может, стоит попросить хотя бы отыскать предателя? Да уж – нанимать эсгранадца ловить крысу среди своих… До чего все они докатились? Хуже всего было то, что воспользоваться таким удобным предлогом для встречи очень хотелось. Руки холодели и горло перехватывало при одной мысли о хищной тьме под ресницами и ядовитой насмешке в бархатном голосе. Как смотреть ему в глаза после всего? Как стоять рядом? До боли сжимать руки, чтобы не забыться – не схватить за плечи, не коснуться щеки, да хотя бы рукава, края манжета – ведь пальцы все помнят, им теперь никогда не будет достаточно не прикасаться. Как просить о помощи? Как признаваться в постыдной зависимости и неспособности справиться ни с одной из своих проблем? Опять, словно потерявшийся щенок, искательно заглядывать в лицо хозяину, вилять хвостом, терять дар речи и дыханье из-за одного слова, томного жеста, лживых улыбок… Омерзительно. Отвратительно. Невозможно. Но прав ли он, рискуя жизнями друзей и ее высочества из-за своих любовных терзаний? Не придется ли горько пожалеть о таком выборе? Впрочем, он пожалеет в любом случае, подумал Эльгас. Так что выбор невелик. Рано или поздно придется принять все, что несет эта паскудная несчастливая влюбленность. Но… пусть тогда рядом никого не будет. Ни проницательной маркизы, ни принцессы, ни презирающего южан Раймона, ни простоватых ребят Горто. Чужих взглядов, устремленных на его слабость, Эльгас просто не мог вынести. Дверь распахнулась, и маг вздрогнул от неожиданности. Но это был всего лишь насупленный Раймон. – Вот, – знаменосец шлепнул на стол тщательно свернутую записку. Ответ от Анри, ну конечно! Что ж, сейчас это важнее любых сомнений и раздумий. И Эльгас с облегчением развернул письмо. Прощенный Анри был согласен на всё – во всяком случае, его строки дышали теплом и раскаянием. Он был рад навестить свое бывшее узилище послезавтра в полдень, и маг пересчитал дни. Время терпело – до Ночи Богов оставалось десять. Что ж, послезавтра так послезавтра. Хватит времени и с капитаном потолковать о цене, и с бывшим писарем-контрабандистом Майло составить списки груза и провизии. Анри всё оплатит; нужно только посчитать все про все и на всякий случай удвоить сумму. Казначей не обеднеет, а беглецам любой лишний золотой может спасти жизнь. Всё было решено на бумаге. Теперь оставалось столкнуться с реальностью. Посудина с непритязательным названием «Крикливая чайка» на вид оказалась ещё более непритязательной. Маг скептически осмотрел потрёпанную рыбацкую шхуну, завалившуюся на бок у причала. Отчего-то «Чайка» напомнила ему старую хромую собаку, пригревшуюся у камина – лишь бы не гнали на улицу. – Капитан сварливый, как береговой шквал, – сообщил Лезер, легко взлетая на борт. В его голосе прозвучала почти что гордость. – Но мне должен по самые помидоры. Я его из петли вытаскивал столько раз, что сбился со счёта. Он возил контрабанду при старом короле, возил при королеве… а уж при южанах возит, как дышит! – Да пусть хоть младенцев на завтрак ест, – мрачно хмыкнул Эльгас, обходя суденышко. – Лишь бы не болтал. Пахло дегтем, рыбой и винным кислым духом. На соседнем причале грузчики перекрикивались с чайками так, что не поймёшь, кто громче. Под ногами жалобно скрипели доски палубы, мачты постанывали от ветра. Но «Чайка» должна была пронести их недолго. Мерельвена – не морская пучина, а дряхлая развалина – не флагман её высочества. Именно это им и было нужно. – Дойдёт. Должна дойти, – заключил маг и наконец поднял глаза на подошедшего капитана. Тот оказался невысоким жилистым мужичком с обветренным лицом и шрамом через всю щеку. Он лениво прищурился, словно оценивал не нанимателя, а груз. Причем разница в росте ничуть не мешала ему взирать на них с Радой свысока. Эльгас усмехнулся – такие люди ему нравились. – Шхуна у меня не красавица, – заявил капитан так, что было ясно – он придерживается совсем другого мнения. – Но бегает ходко. С десятком бочек, парой сундуков и горсткой сухопутных справится. – Мне не красота нужна, – отозвался Эльгас. – Нужна тишина. – Тогда выйдем без всплеска, как косатка на лову, – хохотнул капитан. – Но прежде втолкуй своим, что капитан на судне – бог и король. Скажу – в трюм – значит, чтоб на палубе ни одной живой души не осталось. Скажу – лезьте в бочки – значит, без охов и ахов. А то знаю я вас, сухопутных, только языки чесать и умеете! Да, и плата двойная. – Получишь, сколько нужно, – маг бросил взгляд на Лезера, и тот понимающе кивнул. Отвел капитана в сторону и что-то забормотал ему на ухо. Тот кивал, изредка поглядывая на мага и поглаживая бороду. Закончил Рада тем, что крепко хлопнул морского волка по плечу, тот протянул Эльгасу свою заскорузлую крепкую ладонь, и дело было решено. Маг облегченно выдохнул – хотя и понимал, что самое трудное впереди. Сегодня его внимания еще требовала оценка груза и распределение – кто и где будет его покупать, чтобы не вызывать подозрений ни у местных торговцев, ни у стражи. Скарб мятежников и провизию Рада тоже предложил грузить под видом товаров. Запас сухарей и солонины спрячут в бочки с рыбой, в тюки с шерстью зашьют одежду и теплые одеяла. Эльгас  отметил, что придется поговорить об этом с маркизой. Что необходимо женщинам в далеком путешествии, в котором им придется забыть о духах, шелках, веерах и нарядах? Он скривился, как от зубной боли, представив себе разговор с Раймоном, которому придется втолковать, что он не должен хвататься за любое подвернувшееся под руку оружие, если кто-то осмелится непочтительно обратиться к принцессе. Ее высочество по плану предстояло нарядить служанкой вдовы торговца, которую должна была изображать маркиза, и на этом месте план тоже начинал ощутимо трещать. И ее, и мадам Лотри, и горничную Шармину они собирались всю дорогу прятать в трюме, в том числе и с помощью магических ухищрений. Поначалу Эльгас надеялся представить Салину дочерью покойного торговца, но они с Камелой были настолько несхожи, что даже и пытаться не стоило. Мелькнула непрошеная мысль, что если бы побегом руководил Азфирэль, то ее высочество непременно восседала бы в лучшей каюте эсгранадского флагмане в шелковых нарядах любимой жены наместника, и эта картина вовсе не прибавила радости. Что ж, он не Азфирэль. Если дамы будут недовольны – пусть к нему и обращаются, в конце-то концов. Если, конечно, господин совершенство соблаговолит утруждать себя ради кого-то, кто не приблизит его к возлюбленной Шаа-Тари. Так или иначе, все разговоры откладывались – и эту, и следующую ночь они с Лезером провели все в том же сенном сарае у писаря Майло. Впрочем, по «Объятъям Луны» маг совсем не скучал – разве что по роскошной купальне, да еще немного по цветочной шпаге, которую пришлось оставить в тайнике. *** В лодочный сарай на встречу с Анри Эльгас опоздал на полчаса – вышли неприятности с эсгранадскими стражниками, которые на углу Речной и Меднобережной сочли его легкой добычей и пригласили проследовать для допроса в караулку. В драке Эльгас отделался царапиной на плече и подумал, что теряет форму – ведь на этот раз все магические увертки были при нем. Правда, применять их нужно было как можно аккуратнее – ему вовсе не улыбалось, что стража запомнит последнего мага Ложи в лицо. – Не ходи один, – сказал Анри, увидев распоротый рукав. И сноровисто помог замотать рану платком – Эльгасу не хотелось сейчас тратить время на исцеление. – Может, тебе нормальный пропуск выписать? Я постараюсь добыть. Маг только махнул рукой. Головорезы в форме желали поживиться, и никакие фирманы на них не действовали. Эльгас вообще не был уверен, что это стражники – особенно после эскапад Бьорке. Скорее всего, подручные Рубаки продолжают в том же духе, так что он сам мог бы с полным правом препоручить их хоть стражнику Кузино, если бы знал, где его искать. Да и к чему теперь – ему ведь недолго осталось мытарствовать в Короне. Проводит ее высочество до Кардиса и поручит безопасность дам Лезеру – а потом… Что «потом» думать не хотелось – да и какой смысл? Сейчас важно сосредоточиться на плане. – Я ведь тревожусь, – мягко сказал Анри, вскинув глаза, в которых пряталось смущение. – Недолго буду мозолить тебе глаза. Начинаю новую жизнь за пределами Фолькмарке, – криво усмехнулся Эльгас. Набросал на куске бумаги, оторванном от счетов, сумму и протянул бывшему другу. – Это не для меня, – быстро объяснил он. – Для женщин, которые мне дороги. И… ему были дороги. Пусть думает, что спасает всего лишь подружку Горто. Так оно будет надежней. – Не вопрос, – с облегчением кивнул Анри, мельком взглянув на бумажку. – Тут у меня с собой двести крон. Остальное пришлю, куда скажешь. Кошель перекочевал на пояс Эльгасу. Маг задумался – в самом деле, куда? Посылать Раймона опасно – на мальчишку могут напасть, а если у него при себе будет крупная сумма… – Пришли трактирщику на Жестяной, – наконец, решил он. – «Мышь и лягушка», Арли Десморье. – Завтра же будет, – кивнул казначей, и Эльгас неловко кивнул. Что еще сказать? И нужно ли что-то говорить? – Жаль, что ты уезжаешь, – торопливо продолжил Анри. – Может, хоть посидим напоследок? У меня тут с собой вино… Посидим хоть немного, а? Может, еще чем помочь? Как ты планируешь выбираться? Маг вскинул брови и мотнул головой. Посвящать предателя в детали плана он точно не собирался. Но мгновенно сникшего Анри стало почему-то жалко, и потому он, прикусив губу, кивнул ему на пустой, заляпанный пятнами алхимической смолы стол, за которым магистр некогда чинил крыло Гранты. Казначей обрадованно засуетился, доставая из корзины две бутылки эсгранадской «Лозы» и какую-то снедь. Первый кубок они выпили молча, и никто не сказал, кому он посвящается. Анри потер выжженное пятно на столе, видимо, тоже припомнив прошлые дни. – Магистр в порядке, – заговорил он. – Почти здоров, и что-то вовсю изобретает. Будет моему сыну дедушкой, отца-то ведь у меня нет, ты знаешь. Для меня честь породниться с таким человеком. Замира тоже рада – у нее с родителями сложные отношения. – Не прибила тебя, когда вернулся? – хмыкнул Эльгас, освобождая кусок ветчины из промасленной бумаги. Он вдруг припомнил, что ничего не ел с вечера. Анри хихикнул и влил в себя еще кубок. – Она думала, что я в Зартлуне по делам наместника, – сказал он. – Волновалась ужасно, это ведь уже почти граница. Ты знаешь, она такая… Она просто чудо! За меня никто никогда так не беспокоился. Эльгас кивнул и тоже налил себе вина. – А ты-то как? Твоя женщина… ну та красотка, с которой ты… светился, в общем, как солнце в полдень, – Анри толкнул его в бок и снова хихикнул. – Ты ее с собой забираешь? – Нет, – маг опрокинул кубок одним глотком, потому что руки задрожали, а в сердце вцепилась царапающая боль. – Она не поедет. – Почему? И ты не останешься? Или у вас все? – Да. – Жаль, – расстроенно проговорил Анри. – Если бы остался… Женился бы. Если ее за тебя не отдают, или даже она замужем, я бы помог! – Не поможешь, – с набитым ртом пробубнил Эльгас. Разговор о женитьбе пора было сворачивать, но Анри не унимался. – А маркиза? Мне кажется, ты ей нравишься. Она сразу так приугасла, когда Горто растрепал о твоем свидании. Представь, – он снова толкнул собеседника, на этот раз в раненое плечо, ойкнул и извинился. – Это ведь сама Айвори-Саль! Уму непостижимо! Ведь раньше ты даже вообразить себе такое не мог. Если бы не Замира, я бы тебе обзавидовался, Эльгас! – Ну, рад за тебя, если твоя красотка даже лучше пресловутой Айвори-Саль, – за бывшего друга он был и вправду рад. Пусть живут – и вновь обретший смысл жизни Альберих, и Анри, и смуглая Замира, и их нерожденный еще ребенок. Вот только… Он посмотрел на сипло закашлявшегося Анри и поморщился. Если ничего не сделать, болезнь сведет того в могилу за… сколько ему осталось? – Что, эсгранадцы совсем лечить не умеют? – спросил он хмуро. Бывший друг затравленно посмотрел на него и неловко махнул рукой. – Так это неизлечимо. Говорят, чахотка. Еще осенью сказали. Тогда хуже было, летом я… Эльгас скривился. Он прекрасно помнил госпиталь Первой Северной армии и бестолково мечущихся лекарей в желтых халатах, которые целой толпой искали ему ножницы. – Ложись. Расслабься и засыпай, – скомандовал он, указывая на стопку тюфяков, убранных в угол сарая. – Потом допьешь. У Анри была не чахотка, это маг понял сразу, окутав больного эфирной сетью. Просто запущенный хронический бронхит. Помощник казначея отчего-то совсем не лечился, и маг задумался – не было ли это связано с угрызениями совести, осознанием своей вины, которая исподволь точила бывшего честного фолькийца? Кто знает, что ему пришлось совершить, чтобы выслужиться перед эсгранадцами? Впрочем, Эльгас и не хотел этого знать. Он прочистил легкие казначея и напитал их восстанавливающим солнечным теплом. Потом обратился к больной печени и вздутой поджелудочной – здесь проблем было куда больше. С лечением пришлось провозиться до вечера, но отчего-то расслабленное лицо блаженно улыбавшегося Анри успокаивало. Ни один победный марш не звучал так сладко, как выравнивающееся дыхание. Маг нежно и чутко касался эфирными пальцами пораженных органов и думал – ведь это так приятно – смягчать боль, убирать повреждения, слушать, как измученные ткани человеческого тела начинают глубоко и спокойно вибрировать в такт дыханию исцеляющей солнечной силы. Куда лучше, чем просыпаться в луже крови. Тепло, струящееся сквозь пальцы, отзывалось в нем самом, заполняло трещины и разломы, даруя блаженный покой. Он чуть сам не уснул вместе с исцелившимся бывшим другом. Впрочем – бывшим ли? Ведь сейчас они были близки, как никогда – во время лечения Эльгас обладал его душой, его доверчиво раскинувшимся телом, мог понять все его мысли и чувства… Мог бы – но не хотел. Он желал лишь, чтобы Анри проснулся здоровым, и пронзительные аккорды боли, нисходящие каденции угасания в сложной энергетической симфонии человеческого тела совершенно потухли. Боги и надежды всегда обманывали, люди – тоже, но тело больного кристально честно: если становится лучше, значит, он все сделал правильно. «Я тебя прощаю, – каждым движением вырисовывали его пальцы. – Прости и ты себя. Будь счастливым, люби свою Замиру, воспитывай сына… позаботься о Фолькмарке. Оставляю тебе Корону – и цветущие вишни на бульваре, и стук каблучков по мостовой, и запах рыбы, и блистание Мерельвены под солнцем. Мир, который открывается заново». Закончив, Эльгас сам не понял, что на него нашло. Он посмотрел на раскинувшегося на тюфяке Анри и зябко передернул плечами. Сколько лишних сантиментов! С чего это он так расчувствовался? Вроде бы раньше лечение ограничивалось лишь набором необходимых действий, во время которых было совершенно необязательно растекаться слезами и соплями? Маг хотел было разбудить Анри, толкнув в бок, но потом раздумал. Пусть спит. Тело пока только привыкает к здоровому ритму, во сне это делать проще. Он уселся за стол, подвинул к себе разносолы, доставленные казначеем, и смел все без остатка, восстанавливая силы. Теперь нужно было решать, что дальше. За окном уже стемнело, и стоило бы переночевать в лодочном сарае, но Эльгас не хотел – слишком уж эти стены напоминали о том последнем празднике. Даже серебряные кубки в сундуке, из которых пили вино, чокались и смеялись, постоянно бросались в глаза, и басовитый голос Горто, казалось, снова наполнял промозглую тишину. Эльгас захлопнул сундук, отрезая этот голос. Да и разговаривать с Анри поутру, принимать его смущенную благодарность, выслушивать восторги по поводу семейной жизни – все это было так некстати, а в глубине души начинала шевелиться зависть. Потому что Анри был прав – это он, здоровый и счастливый, вернется в свой дом, поцелует жену, ляжет с ней в постель, чтобы любить до утра, а после беречь ее сон, а Эльгасу останется лишь бутылка дорогого вина с запахом пряной южной ночи. И клятые воспоминания, Хведри их забери, от которых не заснуть по ночам! Ну что ж, каждому – по вере его. Маг представил себя на корме корабля рядом с прекрасной Камелой, которую уже никто не будет называть маркизой, и покачал головой. Ложь, ложь, и ничего, кроме лжи – такая жизнь не для него. После тех поцелуев сердце не исцелить – Азфирэль был тысячу раз прав, остерегая его. Поэтому Эльгас прихватил непочатую бутылку и двинулся к дверям. Переночует на причале у Мако, здесь недалеко. Заодно и выяснит, как у них с подготовкой к побегу. До предполагаемого отплытия оставалась неделя. Анри он оставил записку: «Прогони лекаря, который наврал про чахотку. Боишься за легкие – смени Корону на морской климат. И поменьше налегай на вино с разносолами. Прощай. Э. P. S. Если пришлю к тебе людей – помоги им!» *** Денег на снабжение хватило с лихвой. Капитан латал свою шхуну, товары были почти закуплены и упакованы, фирманы готовы. Дни летели как ураган и, когда их осталось пять, Эльгас заволновался о другом. Он все еще избегал внимания ее высочества, почти не появляясь в «Обьятьях Луны». Пора бы уже поставить принцессу в известность, его медлительность и так могла быть сочтена непростительной. Но проскользнуть в парк и взобраться по тополю в мансарду удалось лишь после заката. Раймон передал ему, что в особняке обыск, завершившийся разудалой гулянкой стражи, которую радушно привечала мадам Лотри и ее лучшие девочки. Эльгас подозревал, что именно это обстоятельство и заставляло эсгранадцев с особым рвением искать преступников в веселых домах и трактирах. Раньше мятежники этим пользовались, но теперь… Тревожить ее высочество было поздно, и Эльгас решил, что все терпит до утра. В конце концов, он смертельно устал за день. Увы, нужно было обдумать убедительную речь по поводу новой жизни за пределами Фолькмарке. На бюро все еще валялись листки, выпавшие из отчета мастера Милоша, и Эльгас снова принялся бесцельно водить по ним грифелем. Но мысли скакали стайкой бойких мышей, взбудораженных кошачьим мяуканьем, и он никак не мог заставить себя мысленно обратиться к принцессе. Каждый раз перед внутренним взором возникал Азфирэль. Маг то злился, то начинал жалко оправдываться перед южанином, на лице у которого почему-то не было привычной ухмылки и выглядел он… опечаленным? Эльгас должен на неопределенный срок покинуть Корону. Должен, и точка! Без него не справятся, да и как, в самом-то деле, бросить ее высочество, Раймона, Камелу, Лезера на произвол судьбы? «Но ты ведь все равно бросишь их потом, в трудном морском путешествии, в роли беженцев, к которой они не привыкли, – возражал он сам себе. – Или поплывешь с ними? А что дальше?» Эльгас переворачивал листок и черкал на обратной стороне. «Что я еще могу сделать?! – раздражался он. – Мне нужно выполнить повеление королевы, в конце концов! Моей собственной королевы, из моего мира! Мне нужно…» «… вернуться к тебе, ты ведь знаешь», – добавлял он замирающим шепотом, и грифель в руке начинал дрожать. Промучившись с полчаса, Эльгас убедился, что дело в отчаянной тоске по бывшему спутнику. Еще разлука – так надолго, а он уже и без того изнемогает. Пусть не любовниками, не друзьями, но хоть спутниками они снова быть могут? К тому же… Чем Азфирэль будет заниматься, пока маг плавает по Мерельвене? Что, если исчезнет? Что, если, вернувшись, он его попросту не найдет? Решение было на поверхности – посвятить южанина в свои планы или даже позвать с собой. Но отчего-то это было не легче, чем говорить с принцессой. Эльгас представил восхищенные взгляды, провожающие блистательного всемогущего ублюдка. Потом припомнил способы, которые Темный обычно выбирает для достижения своих целей. Оценил силу ревнивой ненависти юного Раймона – ведь тот вряд ли забыл, как развязный эсгранадец обошелся с обожаемой повелительницей. Несомненно, Азфирэля вдохновят все эти пошлые человеческие чувства, питающие его магический образ, а потому он будет лишь разжигать страсти. Нет. Пусть упражняется на эсгранадцах – по крайней мере, Эльгас этого не увидит. А главное – на маленьком корабле, где от людей не спрячешься, его собственная жалкая зависимость и неловкие желания станут очевидны всем. Если тот снова надумает выставить его в роли постельной игрушки… В глазах потемнело от злости, и Эльгас взялся за новый листок. Итак, компанию Азфирэля допускать нельзя. Тогда… хотя бы попрощаться? Но если южанину взбредет в голову принять участие в авантюре, то он, как обычно, решит все сам, и Эльгас не устоит перед его желанием. Никаких встреч, никаких соблазнов, никакого… шепота в темноте. Долго, невероятно долго, целую вечность… Решено – значит, они так и не увидятся, даже на прощанье. Эльгас со стоном уронил голову на стол. Надо взять себя в руки. Ведь как-то справлялся, пока Азфирэль зажигательными танцами в борделе все не испортил! В дверь постучали и он вздрогнул, отодвинув от себя бумагу. Раймон стучать обыкновения не имел. – Ты не спишь, дорогой Эльгас? Могу я составить тебе компанию? Маркиза. Что ж, дама пришла обсудить будущее, и это было правильно. Эльгас очень надеялся, что хотя бы с ней не сложностей не возникнет. – Что там? – отрывисто бросил он, отодвигая исчерканные бумажки. – Ее высочеству снова докучают? – Тишина, – женщина очаровательно рассмеялась и присела на кресло напротив. Тесную комнату наполнило благоухание жасмина. Сегодня она была в изумрудных шелках, которые изумительно подчеркивали сияние глаз. – Все ждут твоего слова. Маг вздохнул. Он мог поклясться, что никогда в жизни не желал оказаться в роли того, от которого все чего-то ожидают и на что-то надеются. Так зачем, тьма побери? – Кстати, госпожа Камела, соблаговоли принять к сведению, что ты, по легенде, почти нищая вдова. У тебя, если память мне не изменяет, – он заглянул в путевую бумагу и подвинул ее маркизе, – в Студлине три сына и долги, так что единственная мысль, которая тебя волнует – как рассчитаться, выгодно продав шерсть. – К чему ты клонишь? – женщина склонила голову к плечу, и он задумался – не слишком ли сложная роль ей досталась? – К тому, что духи придется сменить. – Неужели? – она вскинула бровь. – И что же, мне благоухать, как селедка в бочке? – Ты хочешь, чтобы жасминовое облако выдавало нас за десять майле до Кардиса? – парировал маг. – Твои духи стоят как половина нашей шхуны вместе с товарами. Маркиза задумалась. – Ах, дорогой Эльгас! Ты отнимаешь мою последнюю отраду! – наконец рассмеялась она, но маг веселья не разделил. Во что он ввязался, Хведри задери этих избалованных дамочек? Он задумался – о чем бы еще стоило предупредить маркизу? С маскарадом принцессы работать ей – и Эльгас полагал, что детали та уже продумала. Или нет? Входят ли в костюм скромной служанки, например, гербовые шпильки?! – Ты выглядишь усталым. Но не только из-за наших общих горестей. Тебя терзает неразделенное чувство, Эльгас. Как это печально, – вдруг сказала Камела, и в ее голосе мелькнула тень сожаления. – Что ж, милый друг, если я некстати явилась докучливым собеседником, приношу свои извинения и спешу откланяться! Она порывисто убрала со стола свою изящную белую руку и поднялась, наполнив шлюшечью светелку изысканным шуршанием шелков. Эльгас изумленно поднял брови, не понимая – зачем тогда она явилась? Разве не поговорить о делах мятежников? Или ей просто одиноко – ведь у нее больше нет кавалера. Уж не задумала ли взбалмошная госпожа и в самом деле вручить этот переходящий приз ему? Эльгас припомнил болтовню Анри и покачал головой – в нежную симпатию великосветской дамы он не верил ни на грош, а служить забавной игрушкой еще и для ее нежных ручек – увольте! – Неразделенное чувство? Почему ты так решила, госпожа Камела? Невеселый смешок звякнул серебряным колокольчиком, и тут же смолк. С полуулыбкой дама показала на исчерканный лист бумаги. – Ты изобразил цветок – наверняка вспоминал женщину. Но нежные лепестки лишь бледно намечены, зато шипы прорисованы старательно и твердо – ты, задумавшись, водил по ним грифелем. Значит, не мечтал о свидании, а думал о невозможности счастья. Но я уверена, ты ошибаешься – кто может остаться к тебе равнодушным? – Хм... – протянул Эльгас, с сомнением оглядывая стилизованную розу, которую набросал на всю ширину листа, даже не соображая, что именно выводит его рука. И какие выводы можно сделать из пустой мазни? Маркиза улыбнулась и сжала его руку. Не кокетливо – скорее, ободряюще. Под его оценивающим взглядом улыбка растаяла, и тогда ему показалось, что зеленые глаза исполнены тревожной печали. Нежной щеки коснулся легкий румянец – словно рассветный луч окрасил белоснежное облако, и маркиза вновь улыбнулась – чуть принужденно, но от этого не менее чарующе. – Ах, милый Эльгас… Ты совсем не видишь себя в зеркале? Эти твои мужественные скулы… и совершенно щенячий взгляд. Ты соткан из противоположностей – губы, которых так и хочется коснуться, и суровые темные брови! Когда ты их хмуришь, сердце обмирает. Ну а глаза… Вечное штормовое море – безжалостное и чарующее. Ты даже не подозреваешь, сколько женщин мечтали бы утонуть в этих ледяных волнах. Истинная кровь Фолькмарке! Самое потрясающее, что ты даже не замечаешь своей неотразимости, а ведь мог бы стать записным сердцеедом! – Предпочитаю сердцам хорошую баранью отбивную, – вяло отшутился Эльгас и передернулся. Утонуть в ледяных волнах… Конечно, маркиза не знала о Хельге, но то, что она так точно выбрала метафору, убивало. Должно быть, и Азфирэль имел в виду что-то подобное. «Ваши прекрасные синие глаза под вечно сведенными бровями»… «хрупкая корочка льда, а под ней вечно волнующееся половодье». Сердце кольнуло. Тьма побери, зачем он вообще помнит эти слова? – И потом, зачем коллекционировать победы, когда хватает всего одной? – мрачно добавил он. Настроение испортилось еще сильнее. – Над той, кого победить никак не можешь? Как это печально. Эта дама либо глупа, либо уже одержала свою единственную победу, я права? – Наверное, так, – сглотнув комок в горле, кивнул Эльгас. – У господина Дехадо есть сестра? – внезапно спросила маркиза. – Что?! Маг изумленно воззрился на женщину, как можно равнодушнее пожал плечами. – Нет, насколько я знаю. При чем тут он? – Брось, Эльгас, он теперь при всем, что у нас происходит. Словно продолжает отбрасывать тень на все, к чему хотя бы прикоснулся. Ее высочество, мятежники, Бьорке… ты знаешь, он ведь следил за тобой. Ждал, что попытаешься встретиться с саидом. Эльгас хмыкнул – ничего другого от покойного кавалера Занозы он и не ожидал. Приятно, что удалось обмануть его надежды! – А ты, госпожа Камела, тоже подозревала? – спросил он, чтобы уйти от разговора о сердцах и комплиментах. Но сбить маркизу не удалось. – Я полагала, дело в другом. Раньше ты много смеялся, не чурался праздников и вовсе не избегал дамского общества, вы с капитаном Берже… покойным… – упавшим голосом поправилась Камела. Эльгас только вздохнул. Говорить о Горто было еще хуже. – В общем, вы были в этом похожи. Сигур тебя за это презирал, поскольку никогда не умел веселиться, а остальные – совсем наоборот. Но, с тех пор, как ты вернулся, тоска не уходит из твоих глаз – неважно, ешь ты или пьешь, светлеешь лицом при виде друзей или слушаешь обожающих тебя девочек. Ты их даже не замечаешь, я права? Будто ищешь рядом кого-то, без кого и кусок не сладок, и подушка не мягка. Так выглядит любовь. – К чему эти вопросы, маркиза? – ну вот, именно этого он и опасался. Глупые терзания и так написаны крупными буквами прямо у него на лбу. Так что же будет рядом с предметом этих страданий? – О, не смущайся, милый Эльгас! Человек не может без любви, а война лишь делает ее драгоценней. Я всего лишь желаю помочь. Раны, нанесенные женщиной, исцеляют тоже женщины, и совсем необязательно при этом быть в них влюбленным. Скорее, наоборот. Ты ведь разделил бы свои страдания с сестрой или матерью? – Понятия не имею. У меня никогда не было ни той, ни другой, – ответил Эльгас. – Но к чему обременять жалобами слух прекраснейших? Маркиза погрозила ему веером. – Мужчины! Беседы с дамами вовсе не сводятся к мадригалам, ронделям и эклогам. Например, я хорошо умею слушать и угадывать. Почему я упомянула господина Дехадо – ты говорил, что все это время провел у него, а что было до фальшивой казни, просто не помнишь, и я могла в этом убедиться. Ты не похож на кавалера, воображающего себя влюбленным в прелестницу, на которую засмотрелся на улице. Такая страсть выглядит иначе. Твоя же печаль глубока и неотступна, я заметила ее, когда мы повстречались у фонтана Фолькьяры Светлой. Ты уже был безнадежно влюблен. Господин Дехадо не похож на женатого человека, значит, твоя печаль – его сестра или любовница. Но с любовницами не живут под одной крышей, безответно влюбляться в служанок – дурной тон, а вот сестра была бы поистине неотразима! – Прошу прощения, но я ничего не знаю о наличии у этого господина сестер или любовниц, – ответил Эльгас чуточку раздраженно. Витиеватая проницательность маркизы была совершенно некстати. Зачем этот разговор? Чего бы ни желала прекрасная дама, он не мог сейчас ей этого дать. Маг чувствовал себя слишком разбитым, чтобы выкручиваться, врать или вести светское ухаживание. – Не могли бы мы, госпожа маркиза… – Вот как. Тогда остается только он сам, – дрогнувшим голосом заключила прекрасная Камела и отошла к окну. Эльгас от неожиданности уронил грифель. Лучше бы принял спасительный вымысел о сестре! – Я не… – Конечно, нет! – усмехнулась маркиза. – Не сочти мою догадку оскорбительным намеком на эсгранадские услады. Но, дорогой мой… Ты думаешь, в людях мы любим женщин или мужчин? Ах, если бы все было так просто! Увы, милый друг, нельзя объяснить, кого и почему мы впускаем в свое сердце. Как трудно дать имя искреннему чувству – это отражение собственной души в чьих-то глазах, негасимый огонь в крови или потребность закрыть другого собой от холода и печали? Думаешь, Сигур Бьорке так уж любил меня? Конечно, он был влюблен – или просто желал увенчать себя милостями великолепной Айвори-Саль, – но больше всего на свете он любил своего кузена, кавалера Редрика. Маг вскинул брови в искреннем недоумении. – Ах, не в этом смысле, – нетерпеливо поправилась маркиза. – Во всяком случае, никто не знал истинной природы его чувства, и менее всего – он сам. К тому же кавалер Редрик телом, сердцем и душой был предан Ее величеству. Но Сигур… о, он был помешан на своем брате – об этом знали все, кто имел глаза и уши, – а после его смерти чуть не лишился рассудка. – Полагаю, лишился, – вставил Эльгас. – Иначе не творил бы то, что сделал. Хорошенькая память о брате! Собеседница не обратила на эту реплику ни малейшего внимания. – Кто знает, если бы Сигур однажды осмелился задуматься над природой своего помешательства и назвать его по имени… – Зачем?! – не выдержал Эльгас. – Ему бы стало легче принять его смерть?! Дама, наконец, обернулась и посмотрела в глаза – растерянно и тревожно. – Кому нужны имена и чувства? – продолжал Эльгас, понимая, что уже выдал себя с головой. Но он был так зол и уязвлен сплетнями о покойном Бьорке, что было плевать. – Чем отличается братская любовь или привязанность к другу от романтических страданий? Какую потерю пережить легче? Разумеется, всем любопытно одно – какова же истинная природа твоих чувств?! Желает ли один кавалер предложить сердце, тело и душу другому кавалеру, или они всего-навсего братья?! Какого демона теперь это важно?! – Но это важно тебе, Эльгас, – убежденно сказала маркиза и мягко прикоснулась к его руке. – Ты не Сигур. Ты точно знаешь, что предложил бы господину Дехадо. Скажи – если бы он это принял, устыдился бы ты своих чувств? Эльгас закрыл глаза. Злость угасла, потому что маркиза была права. Он жалок, потому что нелюбим, вот и все, иначе был бы горд, как Небесный Владыка. Но эта вспышка доконала его, как и все вокруг – непрошеная роль, нежеланная ответственность, горе и кровь, безответная любовь и неотвратимая разлука… Маркиза вдруг порывисто обняла его, привстав на цыпочки. – Милый Эльгас… – с грустью проговорила она, и маг изумленно заметил на глазах у нее слезы. Впрочем… ей пришлось хоронить любимого – она проговорилась тогда. Интересно, кем он был, тот несравненный герой, которого полюбила сама Айвори-Саль? – Ты так много потерял, и ниоткуда не ждешь утешения. Я хочу быть тебе другом, который не оскорбит нескромностью, и я знаю, как тяжело молчать о своих печалях. Ты можешь рассказать все, что хочешь, и если я не смогу дать совета, то хотя бы выслушаю. Эльгас помолчал. Должно быть, женщины действительно лучше могли понять его. Тепло нежных рук в кои-то веки приносило не боль, не жгучее напряжение, а… обещание покоя? Кому-то в этом мире было дело до его печалей? – Я люблю его, – проговорил он, наконец, с изумлением слушая, как звучат слова, которых он так давно не произносил вслух. – Я раздавлен этой любовью. Я ненавидел, так старался, как вообще я могу? Да кто я для него, тьма побери?! Но… я хочу нести его на руках до самого своего дома, и меня даже не пугает мысль оказаться жалким. – Жалким ты был бы, Эльгас, если бы предал свою любовь. Жалко – стыдиться своих чувств, – убежденно отозвалась маркиза, обнимая еще нежнее, мягко поглаживая по волосам, – и от этого внезапного участия жгло в груди и в глазах. – Желание носить кого-то на руках тебя украшает, а не порочит, хотя, признаться, ноша эта очень тяжела. Но ненависть не поможет. Огонь утихнет, когда для него не останется пищи, а любви обладание не нужно. Она парит в небесах, легкая, крылатая, и она свободна. Отпусти свою любовь, пусть взлетает! – Дело не в ревности, – Эльгас вспомнил слова маркизы при их знакомстве. – Хотя и кажется, что всем на свете эсгранадским солдатам позволено больше, чем мне. Но я бы смирился. Я не нужен – пусть. Мне хватило бы просто знать, что он есть. Но ведь и этого слишком много! Как будто это незаслуженная награда – чтобы хоть кого-то, кого я люблю, не забрала проклятая старуха! И он рассказал неожиданной собеседнице почти все. Сбиваясь и путаясь, шмыгая носом – глаза нестерпимо щипало, но плакать перед женщиной он не желал, и влага стекала в носоглотку. Он рассказал о сокровенном желании Азфирэля и его отказе, и даже – сам не понял, как это вышло – о той ночи и ласках, которые украл. Маркиза не перебивала и ничем не выказывала насмешки или отвращения. Глубокие глаза ее оставались неизменно внимательными и печальными. Это было так странно – видеть самую прекрасную женщину Севера так близко, чувствовать ее гибкое горячее тело и обнимающие его руки – и не испытывать даже тени плотского желания. А уж говорить то, что он говорил… И все-таки слова теснились на языке и тяжелыми каплями падали в подставленные ладони. – Как странно… Отчего господин Дехадо хочет умереть? – Очевидно, у него есть на это причины, – криво ухмыльнулся Эльгас. Маркиза снова отошла к окну и задумалась. – То, что у него есть причины этого хотеть, не значит, что он хочет, – сказала она, наконец, перебирая перья веера. – Истинное желание не ищет причин и поводов, Эльгас. Смерти ищут те, кто не нашел счастья. Узнай причины и, может, сумеешь все изменить. – Но… если его желание таково, как я могу… – Тот, кто так танцует и так смеется, каждое мгновенье готов к смерти, но в нем самом слишком много жизни, – задумчиво протянула маркиза. – Эта сила в нем будет до конца сопротивляться небытию. Последнее, что я подумала бы об этом человеке – что он желает умереть. Мне кажется, ты чего-то не знаешь, Эльгас. Не торопись отчаиваться. Лучше узнай, что делает господина Дехадо таким несчастливым. Ты можешь увидеть тысячу причин – но истинной будет одна. Найди ее. – Лучше спросить – что вообще может удерживать его в этом мире? – невесело хмыкнул Эльгас. О бессмертии он, разумеется, умолчал. Да и вообще не верил в эту байку – ведь бессмертия не бывает. – Его жизнь была похожа на кошмар. Не знаю, как можно вынести это и остаться живым. – Потому ты, вероятно, и полюбил его, – рассудила маркиза. – Тот, кто постоянно танцует над бездной, не теряя огня, страшен и прекрасен. Но его огонь становится таким сильным, что дотла сжигает всех, кто приблизится. Может, он просто не желает для тебя такой доли. – Но я желаю, – с замиранием сердца выдохнул Эльгас и смял в кулаке свой дурацкий рисунок с розой. – Ты силен, – с уважением и грустью проговорила маркиза, подняв на него свои прекрасные глубокие глаза. – И, может, твое желание окажется сильнее, чем его. Маг недоверчиво расхохотался. – Этот человек получает все, что хочет, – отмахнулся он. – Кто сможет ему отказать? Так и я не смогу – даже когда он потребует помочь ему умереть. Я уже проиграл ему желание, и он назвал цену. Я не могу нарушить свое слово. – Но можно изменить желание. Я не видела вас рядом, поэтому не могу сказать, что он чувствует, но… – Понять, что он чувствует! – скривил губы Эльгас. – Да проще понять, что чувствует молния в небесах! – Напрасно ты сомневаешься. Любовь не скроешь, – убежденно выговорила Камела и вновь взяла его за руку. Белая мягкая рука обожгла внезапным жаром, и маг встревоженно покосился на собеседницу. – Но тебе не заметить любви к себе, как ни старайся. Ты вообще не веришь, что кто-то может тебя полюбить. И все же ты силен. Ведь я так и не смогла признаться возлюбленному, убедившись, что он не испытывает ко мне интереса. А ты смог, и я восхищена твоей смелостью. – Кто-то отверг твою любовь? – брови Эльгаса от изумления взлетели так высоко, что он позабыл о собственных страданиях. – В самом деле? Прости, госпожа Камела, но я не верю своим ушам! Ты… ведь ты… – Но это так, – улыбка дамы, вероятно, должна была быть легкой и обворожительной, но теперь-то Эльгас видел, сколько в ней застывшей боли. Тьма побери, ведь она же до сих пор его любит, этого невероятного кавалера! – Один человек однажды отверг милости несравненной Айвори-Саль. Точнее, вовсе их не заметил. – Прости меня, – сказал Эльгас и крепко сжал ее руку. – Прости, что я… заговорил об этом. Если ты хочешь… ну, если хочешь рассказать тоже… то я… – Нет, милый Эльгас, – через силу улыбнулась Камела и вновь обняла его. – Теперь это все уже неважно. У меня нет ни единой надежды, а у тебя – все еще есть. Поэтому ты не едешь с нами. На самом деле ты веришь, что надежда есть и готов за нее бороться. И они долго стояли, обнявшись, посреди шлюшечьей светелки, а внизу надрывалась безумная Фарима. «Если да-ашь выбира-ать меж тобою и небом…» Маг бережно гладил самую прекрасную женщину Севера по волосам, сквозь рубашку на груди чувствуя горячие капли. Он не знал, что может сказать ей, чем утешить – ведь она была гораздо разумней его самого и все понимала сама. И все-таки он мог обнимать и гладить по голове, словно младший брат – овдовевшую старшую сестру. И на них будто бы снисходил покой – кратким затишьем перед новым раскатом грома.