Ишрам многоколонный

Ему снилось, как в небе собирается гроза – сухая, тяжелая, страшная. Он стоял один-одинешенек в чистом поле, заросшем небывалыми фиолетовыми соцветиями – похожими на ирисы, но листья и даже лепестки их блистали отточенными лезвиями. Прикосновения оставляли на голенищах сапог светлые полосы, а мягкие замшевые штаны на коленях и бедрах уже превратились в лохмотья. Царапины саднили, кровоточили, но еще сильнее жгло в груди. Эльгас, задыхаясь, смотрел в небо, глаза слезились от сухого шквалистого ветра. Ветер мочалил растрепанные волосы, волна нежно-сиреневых с испода лезвий с шуршащим грозным скрежетом накатывала, разбиваясь о колени. Новые и новые порезы исчерчивали руки. Маг заставил себя сделать еще несколько шагов вперед, к грозовому фронту. В ответ тучи извергли пучок белых молний, горизонт озарился ярко-бирюзовой вспышкой и, не успев погаснуть, занялся оранжевым пожаром. Эльгас содрогнулся от боли в груди и побежал, спотыкаясь, цепляясь сапогами за толстые стебли странных растений. Небо на глазах остывало, превращаясь в гладкое черное зеркало, за которым что-то переливалось, корчилось в муках, искало выход. Ему нужно было успеть, пока небо не раскололось. Куда успеть? Зачем? Эльгас не успевал – вот и все, что он знал, и все было потеряно. В полной тишине раздался один-единственный негромкий мерзкий звук, будто старая кость хрустнула под сапогом. Змеистая сизая трещина медленно поползла наискось через небесный свод. Маг споткнулся и кубарем полетел в траву, пряча лицо от острых листьев. Он не пытался подняться, потому что еще хоть одно движение заставило бы трещины в душе разойтись окончательно. Пузырек пустоты под сердцем, заключенный в ампулу, которую он так старательно берег, давно лопнул, и ядовитая смертность пролилась в самую его сущность, неотвратимо углубляя, растачивая трещины. Он так и не нашел способа излечить свое сердце, и вот теперь… Эльгас поднял руку, глядя, как кровь из порезов стекает по рукаву, и оттуда, где капли впитываются в перегоревшие пепел и шлак, вырываются новые стрелы фиолетовых цветов. В проломе сверкнули далекие золотые искры – лестница! Ступени Лестницы Богов, что некогда вывела его из Шаа-Мирам. Но на этот раз по ней спускался тот, под чьими шагами дрожали и прогибались ступени, и некому было хотя бы замедлить его торжественное шествие. Ирисы тянулись к небу, свиваясь в причудливой красоты перила, и Эльгас увидел руку, небрежно опершуюся на них. Сильную, изящную, очень знакомую кисть, унизанную перстнями. Только Кольца Воли он не узнал. Вместо вытянутого ромбовидного рубина на указательном пальце лучился алмаз в серебряной оправе. Переливчатые грани испускали черное сияние. Сполох боли в груди на миг заглушил все чувства, но Эльгас сумел побороть отчаяние и оттолкнулся от земли, чтобы заставить непослушное тело двигаться – он должен был увидеть этого человека! Нет, уже не человека – бога. Но не все ли равно? Сказать ему, что… Маг опять услышал паскудный треск, на этот раз – будто хрупнула тонкая веточка под сапогом, – и понял, что опоздал. … Хаар-Тари сидел на последней ступеньке Лестницы, покачивая ногами в блестящих высоких сапогах. Лезвия ирисов чиркали по голенищам, не оставляя ни царапины. Длинные пряди волос змеились по плечам, оттеняя белоснежное кружево. Вишневые губы улыбались насмешливо и беспечно. Но выражения глаз Эльгас не мог разглядеть – одно только страшное нестерпимое сияние. – Пора уже решить что-то и с вами, – дружелюбно заметил бог. – Что скажете насчет предложения навестить меня? Беседовать через сны не слишком удобно, а главное – безрезультатно. Но, к сожалению, после визита вашего любовника в моем бывшем доме не прибрано. Так что приходите в ваш собственный храм – когда вам будет удобно. – Мы не любовники, – хмуро сказал Эльгас, хотя это, собственно, роли не играло. – В самом деле? Когда мы встречались в последний раз, вы трогательно лелеяли в памяти одну неудачную ночку, которую ваш драгоценный спутник умудрился пропустить. На этот счет можете быть спокойны – он и в самом деле ничего не помнит. Должно быть, не обошлось без участия красотки Аш-Амиры. О, или вы надеялись на обратное? Маг сжал кулаки. – Зачем мне приходить? Бог картинно заломил бровь: – Предлагать вам причины для визита даже неудобно, право слово! Мне казалось, вы сами жаждете их отыскать. К примеру, я вовсе не уверен, что на самом деле так уж обрадуетесь возвращению ее высочества Салины. Но поскольку вы настойчиво убеждаете себя в обратном, то спорить не стану. Итак, до скорой встречи, господин Эльгас! Очнувшись, маг понял, что в окно снова светит луна, припомнил, что, кажется, уже просыпался и видел встревоженное лицо Камелы, которая звала его. Но Эльгаса тогда волновало одно – не приснилось ли ему вчерашнее. Лишь убедившись, что солнечная сетка, поддерживающая тело Азфирэля, не померкла, сердце под ободранной кожей исправно бьется, а пальцы, кажется, стали чуть теплее, он принял из рук маркизы кружку вина и толстый ломоть хлеба с ветчиной. Проглотив все это не жуя, он снова отключился, совершенно не озаботившись показать себя достойным кавалером. Он не помнил, сколько раз происходило что-то подобное – сейчас казалось, что в дурном полубреду пронеслась целая жизнь. Маг и сейчас с тревогой покосился на бесчувственного южанина. Прихотливые узоры перстней делали обезображенную кисть, освещенную луной, еще уродливей. Помутневший рубин зиял кровавым волдырем на потемневшей изрубцованной коже. Рука покоилась на подушке рядом со щекой Эльгаса, и это обнадеживало, но и требовало некоторых ответов. Он осторожно коснулся пальцев, и Азфирэль убрал руку. – И часто вам снятся кошмары? – недовольно осведомился он. – Только после того, как наблюдаю твои похождения, – парировал Эльгас, внимательно рассматривая очнувшегося спутника. Лицо того почти скрывали густые волосы – единственное, что у него осталось красивого. – Ко мне ваш сон значения не имеет, – возразил Темный, выделив это «ко мне». – Ах, так ты еще и подсматриваешь мои сны?! Может, еще и сам их посылаешь? – Вы совсем сбрендили, господин Светлый?! Я вам что – Лунная Цикада, ночами порхающая по хибарам бедных детишек и разносящая мед в корзинке? И потом – вы ведь отчего-то подсматриваете. Зеркало воспоминаний, конечно? Эльгас хмыкнул. Что ж, раз силы фонтанировать желчью вернулись, значит, все не так уж плохо. А еще – нормальный голос, в кои-то веки! Никакой мечтательной фальши или ласкового мурлыканья, от которого озноб пробирает. – Рад, что хоть Хаар-Тари по силам выбить из тебя дурь, – сказал он. – Что это было такое? – У него и спросите, раз избрали задушевным собеседником, – прошипел южанин, и Эльгас вскинул брови. – Было похоже на ревность, – вежливо заметил он. – Причем самого печального толка – к себе самому. – Я не Хаар-Тари! – Почему? Силенок не хватает? Проиграть самому себе – не зазорно для твоей гордыни? Слово «самоубийство» воистину приобретает новый смысл! С трудом смирив кипящую злость, которая поднималась со дна души, стоило вспомнить вчерашний театр, Эльгас дотянулся до стола. На нем добросердечная маркиза оставила поднос с разнообразной снедью. Он ухватил кувшин и ломоть хлеба, чтобы вернуться с добычей на постель. – Сядьте к столу и поешьте спокойно, –  процедил Азфирэль. – Раз уж вас нельзя убедить не тратить силы впустую, так хотя бы восстанавливайте их! Эльгас подумал и последовал его совету. По ощущениям, он готов был проглотить быка, не жуя, а ночка ожидалась трудная. Препираться можно было до бесконечности, потому что не родился еще человек, который переспорил бы южанина или заставил его признаться в уязвимости. Особенно, когда он так раздражен и терпит невыносимую боль. Значит, придется изменить тактику. Эльгас припомнил, сколько решительности и сноровки пришлось проявить однажды в детстве, чтобы помочь дикому, недоверчивому лесному коту, угодившему в охотничий капкан. Зверек разодрал ему левую руку, но все-таки мальчишке удалось крепко спеленать кота собственной курткой и принести домой, чтобы вылечить перебитую лапу. Маг нашел взглядом едва заметный шрам, оставшийся на память от того кота. Сметя с подноса все до последней крошки, он уселся обратно. – Хочешь чего-нибудь? – самым нейтральным тоном спросил он. – Пить, есть, другие надобности? – Мое тело устроено иначе. В таких ситуациях, как эта, плазма использует все до последнего человеческие ресурсы, хотя это и слабо… помогает, – в тон ответил Темный, не открывая глаз. – Поэтому – нет. Ничего не надо и ничего не поможет, если вас это интересовало на самом деле. – Понятно. То есть, сжигает. И уже сожгла бы, если бы я не питал их. Ослабленного эфира не хватает, чтобы поддерживать реакции алхимической плоти, поэтому она разрушается и заодно разрушает человеческую часть. Как это исправить? – А это смешной вопрос, господин Эльгас. Как бы вам сказать… Я и сам его себе задаю, но пока что в голову ничего не приходит. Возможно, меня могла бы починить Лайза, но понятия не имею, где теперь ее искать. – Что ж, вместо Лайзы буду я. И может, немного магистр Альберих, – сказал Эльгас, и Темный вздрогнул. Огнем сверкнул его взгляд из-под завесы волос. – Больно? Можешь двигаться? – Отыщите владычицу ваших приятных снов и оставьте меня в покое! – зло прошипел Азфирэль, постаравшись отгородиться подушкой. Но у него не вышло даже поднять руку. Эльгас вздохнул и сел поудобней, прислушиваясь к острой звенящей вибрации боли. Тьма побери, только южане способны в любой ситуации столько болтать! Но Эльгас был согласен и на колкости, и на злобное шипение, лишь бы этот голос не замолкал. – Предпочитаю Лунную Цикаду, – сказал он. – Мне нужна твоя помощь, и потому ты примешь мою. – Вы ничем не можете мне помочь! Без магии это тело снова рассыплется! Ваша живительная для нормального человека солнечная энергия прольется сквозь пустую алхимическую решетку этого тела, как в решето! Ну а чем питается мой магический образ, вы знаете! Как думаете – много людей способны вожделеть высохший полутруп? – Немного, – процедил Эльгас сквозь зубы. – Потому что стоит меньше думать о своей треклятой внешности и хоть на волос изменить характер! – Подите в бездну! – Сначала вытащу из нее тебя! Лежи спокойно, Хведри тебя дери! Он отбросил в сторону покрывало и, прикусив губу, чтобы случайно не вздохнуть или еще каким-то образом не выдать свои чувства, отвел волосы с лица Азфирэля. Взгляд ожег ненавистью, словно кнутом, но Эльгас тут же перестал замечать и ее, и страшные шрамы, и вообще все на свете. Он видел, как алое пламя луны восходит в таинственной вышине южной ночи, как вспыхивают и гаснут в чернильной глубине зарницы смутных непонятных чувств. Он смотрел, и его с головой захлестывало ощущение тепла и покоя. И время снова сбилось с ритма, зачастило сумасшедше, с неравными интервалами, не в такт – будто стрелки старых алхимических часов, что, казалось, отмеряли парадоксальное течение жизни Азфирэля. Или так билось сердце? Чье именно? – Не смотрите так, Эльгас! Не смотрите на меня вообще, – прошептал южанин, и ненависти в его голосе больше не было. Был... недоверчивый страх? Или еще что-то? Смущение? Эльгас не смог совладать с дурацкой счастливой улыбкой, что расползлась по лицу помимо его воли. – Не могу. Рад тебя видеть, – сказал он, стараясь хотя бы отвести взгляд. Темный подозрительно прищурился и, прежде чем он успел что-то сказать, Эльгас, отбросив всякую деликатность, решительно вторгся в то, что осталось от его эфирного образа. Волна новой боли сотрясла все его существо, и они оба вскрикнули. Кроме воздействий, заставляющих мозг не чувствовать боли, пришлось еще окутать Азфирэля успокаивающим солнечным куполом, чтобы подавить попытки сопротивления. – Пока все, – угрюмо сказал маг. – Двигаться не пытайся – все очень непрочно. – Благодарю, господин Эльгас, – вздохнул Темный, лицо которого немного расслабилось. – Ваше искусство непревзойденно, я всегда это знал. Повинуясь желанию, маг склонился над притихшим пациентом и коснулся его губ. Очень-очень осторожно, чувствуя трещинки и шрамы, он разомкнул сжатые губы. Отклика не последовало, и он уже знал, что услышит, когда оборвал поцелуй – неловкий и односторонний, горечи в котором было гораздо больше, чем сладости. Знал и был готов к этому. – Жалость? – терпеливо удивился он, выслушав отповедь, которую уже слышал когда-то во сне. – Я хотел поделиться с тобой силой. Если это то, что поможет, забирай. – Боги мои, mi corazon! – с тоской – или злостью, или с тем и другим одновременно прошептал Азфирэль. И сердце дрогнуло – он так давно не слышал этого обращения – хоть и считал его снисходительной эсгранадской фамильярностью. Но даже это было лучше, чем «господин Светлый». – Вы ума лишились? Если бы это и было возможно, при такой потере силы я выпью вас до дна, и этого будет недостаточно. Мне нужно больше. – Хорошо, – пожал плечами Эльгас. – Я усвоил мысль, что ничем не могу помочь. Тогда кто может? – Никто, – Азфирэль скривил уголок рта в пародии на улыбку, но маг зло усмехнулся про себя, потому что при этом он чуть облизнул губы и сглотнул. Ну разумеется, мы слишком горды, чтобы принять предложение утолить жажду! Темный тем временем, подняв бровь, созерцал русалку на стене. – По иронии судьбы, я умираю от недостатка страсти именно в борделе, – заметил он, и яда в его голосе хватило бы, чтобы отравить целый колодец. – Не ожидал, что кану в знаменитые «Объятья Луны», и даже не в качестве исконного их обитателя, кто бы мог подумать! Как только решишь, что падать ниже уже некуда, так тут же убеждаешься в обратном. Кстати, а почему это ваша постель благоухает не жасмином, а какой-то дешевой дрянью? Не говорите только, что предпочли высокой госпоже шлюху – это на вас совсем не похоже! – Я ведь не эсгранадский солдат, чтобы рассчитывать на запах роз, – огрызнулся Эльгас. Иногда он начинал думать, что усилия, прилагаемые к тому, чтобы добиться от Азфирэля даже не чувств – хотя бы обычного человеческого общения – никогда не принесут результата. Он уже забыл, как быстро Темный умеет довести до белого каления, и погибал от усталости после этих односторонних попыток. Пара ударов по надменной физиономии – вот и весь честный и непосредственный контакт, который у них получался. Да и тот сейчас был невозможен. Поэтому он молча погасил лампу и растянулся на своей половине постели. Сон не шел. Маг разглядывал теряющийся в сумерках потолок и думал – что делать дальше? Нужно позвать магистра Альбериха – ведь он вылечил Гранту. Может, сумеет поправить и более сложное алхимическое создание, а потом Азфирэль как-нибудь выкарабкается, не впервой. Печаль была в том, что сам Эльгас мог этого уже и не увидеть. Ему предстояла встреча с Хаар-Тари. Нельзя бросать ее высочество в беде. Чего хочет бог? Убить его? Навязать условия? Посмеяться? Чего он вообще может хотеть от чужого человека в своем мире? Чего бы хотел Азфирэль, если бы не желал смерти? Надо думать, исходя из знаний о нем… а их катастрофически мало. Или все же хватает? Чего же он хочет? Не власти, не мести, не поклонения, не… – Не ходите к нему без меня, – услышал он. – С чего ты взял, что я куда-то собираюсь? – Вы с ним говорили. Вы пойдете, я знаю. Не ходите хотя бы без меня. Он раздавит вас как муху, одним пальцем, – нарочито раздельно повторил Темный, и это раздражало. Эльгас дернул плечом и повернулся на бок. Он больше не собирался смотреть, как упрямец разламывается на куски, встречаясь с самим собой, и спорить тоже не собирался. Пока тот не в силах подняться с постели, права голоса у него нет – вот и все. – Ну хорошо, Эльгас! Vale! Вам нужны ваши клятые ответы, я прав? Всегда нужны! Давайте… Азфирэль тяжело вздохнул. Голос его странно подрагивал. – Договор, если хотите. Я отвечаю в обмен на ваши поцелуи. – Что?! Маг приподнялся на локте в неподдельном изумлении. Жажда все-таки пересилила гордость! Ну надо же! – Один ответ – один поцелуй. Таким образом, вы сами решите, когда остановиться и стоит ли вопрос платы. – С чего такая перемена? – надменно поинтересовался Эльгас. – Не ты ли… – Потому что сейчас это безопасно, – быстро отозвался южанин. – Так вы согласны? Только… – Что еще? – Завяжите глаза. – Зачем?.. – Чтобы не видеть моего лица, конечно, – протянул Азфирэль ровным невыразительным голосом. – Здесь достаточно светло… Представляйте кого-то более привлекательного. Ах, вот в чем дело! Ублюдок переживает за свое несравненное личико, ну конечно! Эльгас презрительно фыркнул и не стал объяснять, что ему плевать. Он не мог отказаться от его поцелуев – ни в каком виде, ни в каком состоянии и ни под каким предлогом. Особенно, если впереди грозит смерть. Поэтому он встал и нащупал на подоконнике темную тряпку – то ли занавеска, то ли чей-то плащ... неважно. Сухо треснула ткань. – Мне тоже завяжите. – Чтобы тоже вообразить кого-то… более привлекательного? – криво усмехнулся Эльгас, вспомнив хриплое и жаждущее: «Саиди!» – Нет, – с легким удивлением возразил Темный. – Кого здесь можно воображать – с вашей-то трехдневной щетиной? Просто так будет честно. – Ну уж прости, если по чьей-то вине в эти дни мне оказалось не до бритья! – процедил Эльгас и оторвал еще полосу. Они лежали друг против друга на расстоянии ладони, и это было странно. Нужно было вжаться вплотную, чтобы ощутить кожей чужое тепло, либо снова ретироваться на свою половину постели. Голова кружилась, ослепленные глаза силились заглянуть в лицо напротив, и каждая клеточка тела кричала, что это ловушка. Хитрая, тонкая, чудовищно верная – заставить вновь умирать от желания и невозможности его утолить. Заставить согласиться на все, предать и свои решения, и самоуважение, и волю. Умолять о любви. Умолять о жизни… Даже слишком тихого дыхания он не слышал и сходил с ума от томительной потребности протянуть руку, вцепиться в теплое плечо, удостовериться, что все это не сон. Эльгас усилием воли усмирил взбесившееся сердце и хрипло выдавил: – Итак… Что с тобой произошло? Не с Хаар-Тари, а раньше? – А что такого? – удивился Темный, и это взбесило больше любых грубостей. Эльгас подскочил на постели, зло сдернул повязку – нет уж, этот вопрос он выяснит с открытыми глазами! – и навис над спутником: – Значит, воры и убийцы? Тайные бои и отрава? Смоляные куколки, мать твою?! Песенки и поцелуи по локоть в крови?! Что ты творишь? Что, тьма забери, с тобой творилось?! Азфирэль тяжело вздохнул. – Бенито, очевидно, тоже здесь. Вот всегда – только понадеешься, что отыскал разумного человека, который вроде бы не сует нос в чужие дела… – Что. Вот это вот. Такое? – тяжело переспросил Эльгас, резко сжав его перебинтованное запястье. Темный судорожно вздохнул – вероятно, это было больно. – Все имеют право как-то развлекаться, – ровным голосом ответил он. – В отличие от вас, вино и дамы меня не расслабляют. Это плазма воды, она благотворно действует… на мою природу. – Что?! – острое желание схватить спутника за грудки и приложить чем-нибудь потяжелее было таким сильным, что сдерживаться было невозможно. Но портить свою же собственную работу было жаль, поэтому удар достался подушке. – Благотворно?! Да ты был хуже чем под хассой! – Увы, хасса мне тоже не годится. Не лучше табака... Но плазма воды меня расслабляет, а ведь мне тоже иногда нужно спать. «Расслабь меня… я больше не могу… дай мне уснуть», –  вспомнил Эльгас и догадался. Вероятно, мягкий и обволакивающий элементаль воды, которого не хватало алхимической структуре Азфирэля, действительно ослаблял контроль над чувствами. Вот только из сознания тут же начинали хлестать боль и безумие, что обычно прикрывались маской ироничной неуязвимости. – А тут подвернулся этот ваш мальчишка со своим замечательным, наичудеснейшим предложением. – Так. И твои хваленые мозги не нашли ничего лучше, чем послушать упертого идиота! Значит, затащить меня в чужой мир и бросить все-таки входило в твои планы! Ты хоть помнишь, зачем мы вообще сюда явились?! – А вы все еще помните? – деланно изумился Темный. – En serio?! Мне-то казалось, вы вполне счастливы здесь! Как же – все бродяги и оруженосцы носят вас на руках, а принцессы и маркизы распахивают двери своих спален! Или это не вы собирались отбыть в бессрочный морской вояж с остатками «тех людей, которые как раз по вам»? – Бессрочный?! Я собирался вернуться! Надеялся, ты меня дождешься! Думал, как сказать тебе об этом! Но тебе же все известно! Господин совершенство всегда все знает лучше всех! Какого хрена, я тебя спрашиваю?! У нас был договор – ты доставишь меня домой из этого путешествия! Твое самоубийство как-то этому поспособствовало?! Азфирэль преувеличенно тяжко вздохнул и, наверное, закатил глаза, но под повязкой Эльгас не разбирал нюансы. И был слишком зол, чтобы вообще интересоваться такими вещами. – Я предложил вам остаться, потому что даже это лучше, чем вернуться обратно. Зачем проходить там то же самое? Война все равно накроет Фолькмарке, до нее осталось всего ничего, а здесь все уже свершилось. У вас здесь есть друзья, прекрасная любовница, героическая принцесса, что могла бы стать богиней для остатков своего народа. Почему нет? В первое мгновенье Эльгас остолбенел, не готовый к столь издевательскому бреду. Он даже не знал, смеяться ему или снова выбить сознание из этой упрямой, слышащей только себя головы. Истерический смешок все-таки вывалился из перекошенного рта. – Так это было предложение?! Какого ляда, Хведри тебя заеби до смерти, ты опять начал решать за меня?! – Но… – в хриплом голосе послышалось недоумение, и Эльгас не знал – притворство это или он действительно не понимает. Любой нормальный человек пришел бы в бешенство от такой идеи, но южанина никак нельзя было назвать нормальным. Да и человеком, в общем, с натяжкой. Эльгас вдруг подумал, что подобная логика, пожалуй, свойственна Антонелю. – Но ведь вы сами ушли к мятежникам! Я решил, что между матерью и дочерью вы выбрали дочь. Я ведь спросил вас тогда после танцев… Эльгас сглотнул. Что ж, это была правда, и ему вовсе не хотелось объяснять, почему так было нужно. – Мой друг погиб две недели назад, – буркнул он. – И я хочу – слышишь ты?! – хочу увидеть его снова живым. Больше всего на свете! И сделать все, чтобы не допустить этого! – Вот как… – прошелестел Азфирэль, и пальцы его чуть заметно сжались. – Красавчик с веселыми идеями… Я сожалею. Она мне не сказала. Но вы не дали договорить. Неужели решили, что я брошу вас без права выбора? Если не захотите оставаться, вернетесь домой даже без меня. Для удобства руна портала врезана в кость моего запястья, но вам не придется прибегать к изыскам. Якорь – точку в той реальности, из которой мы вышли, я привязал к перстню. Гранта принесла бы его вам. Эльгас в ярости сжал зубы, представив, каково бы ему было, если в один прекрасный день потускневший рубин просто скользнул бы ему в ладонь, а золотые глаза сокола лишь немо и загадочно мерцали бы, и необратимо поздно было искать, спрашивать, звать… От ужаса взмокла спина и перед глазами поплыли белые круги. Пришлось просчитать до десяти, чтобы не дать волю чувствам и не нарушить исцеляющую сеть. Тьма побери… его спасло только то, что исчезла принцесса, отплытие сорвалось, и все случилось так, как случилось. Если бы он потерял Азфирэля… Но что можно объяснить тому, кто не желает даже слушать? – Ублюдок! – выплюнул он, потому что ударить было нельзя. – Рассчитал? Обдумал? Еще одно такое решение – и я сам тебя с наслаждением убью! И побольнее. Не сожгу, даже не надейся. Будешь возвращаться и возвращаться, пока не поймешь. – Я не против, – ровным тоном отозвался спутник. – Но вы против. Причинять боль другим вы можете лишь по неведению. Я же привык выбирать меньшую боль, чтобы избежать большей и… позволил себе думать, что наши решения совпали. Простите. – Обратиться неприкаянным духом – меньшая боль?! Ведь именно это с тобой случится? – Да, – равнодушно подтвердил Азфирэль. – Наверное, тогда я и в самом деле стану шер-хааином, настоящим демоном. Но хотя бы перестану быть собой. А рано или поздно найдется какой-нибудь герой, который сумеет уничтожить чудовище. Или спасти, что, в общем, одно и то же. Есть гораздо худшие вещи. – Да что может быть хуже?! – Я бы предпочел, чтобы вы никогда об этом не узнали, – проговорил южанин таким тоном, словно извинялся за то, что наступил на ногу. – Так… – Эльгас глубоко вдохнул и выдохнул. Перед этими образчиками извращенной логики гасла любая злость. Сердце леденил оцепенелый ужас, дыхание чуждого, незнакомого бытия, не-жизни и не-смерти, которым дышала обитель застывших чудовищ. Все-таки Азфирэль, как и они, создание непостижимой холодной вечности Шаа-Мирам. Соприкасаясь с этой его стороной, Эльгас абсурдно боялся повредить что-то, нарушить неосторожными чувствами или неверным словом. Он не желал причинять боль даже по неведению, так что спрашивать о «худших вещах» сейчас было не время. Поэтому он заставил себя осторожно разжать пальцы, все еще мертвой хваткой сжимающие запястье спутника. Потом наклонился, небрежно коснулся губами шершавого шрама где-то на щеке, возле губ – куда попалось – и улегся обратно. Мышцы дрожали, глаза жгло огнем, и Эльгас был рад, что Темный не сможет увидеть его лица. – Это был не поцелуй. – А это был не ответ. Я спрашивал – что с тобой случилось, а не о том, как ты собирался поступать со мной. – Мне… было… скучно… – выдохнул Азфирэль. – Мне здесь нет места, я тут уже есть, как вы могли заметить. Приношу свои искренние извинения. Если у вас есть более важные вопросы… – Важность я буду определять сам. На сей раз Эльгас просчитал до тридцати, выравнивая дыхание и приводя в порядок мысли, и решительным движением вновь натянул повязку. – Вчера в храме… – начал он. – Ты действительно можешь одним поцелуем выпить человека до дна? Такова сила посвященных Луны? – Нет, – отозвался Темный, и Эльгас понял, что он улыбается. – По правде говоря, нет. Сила Аш-Амиры медлительна и терпелива. Жертва должна долго и мучительно гореть в огне невозможности как получить желаемое, так и перестать желать. Я не смогу убить вас поцелуем – тем более сейчас. Совсем чуть-чуть, искорки былой страсти, словно капли сливок с края полной миски… Вы даже не почувствуете, полагаю. Что же касается вчера… тот жрец вручил себя не Алой Богине, а Хаар-Тари. Тот убивает быстро. В его храме я могу так же – в конце концов… в какой-то мере это и моя паства. Я ответил? Все еще желаете продолжать? Эльгас молча потянулся навстречу и вслепую коснулся шершавых губ. На сей раз Азфирэль с готовностью приоткрыл их, впуская. В прохладных касаниях не было испепеляющей страсти, было настороженное изучение, а сердце колотилось у самого горла, но это было честно. Не то что в прошлый раз. Когда Темный чуть отстранился, Эльгас постарался вздохнуть как можно незаметнее, усмиряя волнение. Еще не хватало, чтобы голос дрожал и ломался, как у прыщавого недоросля, которого впервые приласкала хорошенькая служанка. – А Песня Смерти? – спросил он как можно скорее, чтобы не дать себе времени чувствовать. – Ты воспользовался именем Ишрама, как и я – заклинанием на шпаге? Неужели все было так просто? Молчание показалось ему озадаченным. – Вот как… – проговорил он наконец. – Шпага? Что – неужели та самая? Расскажите! Я кое-что слышал о ваших похождениях, но понятия не имею, что из этого правда. Эльгас фыркнул, припомнив особенно дикие слухи, и рассказал о встрече со жрецом у фонтана Фолькьяры Светлой, а потом и о теории магистра Альбериха – в общих чертах, конечно. Ему вовсе не улыбалось слушать презрительные комментарии насчет любви, связавшей создателей артефакта. – Любопытней, чем я думал, – завороженно откликнулся Азфирэль. – Maravilloso! Мечтаю когда-нибудь услышать обо всем по порядку, но… сейчас ваша очередь. Итак, мой ответ – не уверен, что одно лишь священное имя стало бы щитом для вас или для меня. Во всяком случае, пробовать не рискну. Теряюсь в догадках, что там вышло с вами, но я-то всего лишь снова воспользовался силой Хаар-Тари. В храме я защищен от любых угроз, что могут выдумать его последователи. Не удивлюсь, если с вами произошло то же самое – вы ведь упомянули, что видели его. Эльгас задумался. И в самом деле. Был ли это своеобразный аванс со стороны божества? Верить в это не хотелось. Он слишком хорошо помнил мед таинственных слов на языке и невыразимо прекрасную, ускользающую песню скрипки. От нее по-прежнему сладко замирало в груди. – Но знаете, идея вашего магистра отчего-то не дает мне покоя. Открытая дорога в Ишрам… Неужели такое возможно? Как ее найти?.. Он ничего не предполагал насчет того, как именно это сработало? Почему иллюзорная шпага? Кстати, вы не правы – я не имею никакого отношения к стихам, которые он прочитал. Я создавал шпагу другими словами. Повторю еще раз – это была забавная шутка… очарование моментом… Не представляю, как она превратилась… в это. – Как и Гранта, – пожал плечами Эльгас, умолчав о предположениях Альбериха. – Мы ее тоже создавали… не теми словами и не для того. Во всяком случае, так считает магистр. Кстати, он был искренне напуган и даже обижен, познакомившись с нашим творчеством. Азфирэль расхохотался. – Не сомневаюсь, – холодно сказал он. – Гений Лайзы Сарканан способен устрашить любого невежу, нахватавшегося вершков из древних книг. – Он сожалеет. – Vale! Por qué no?! Жаль, что покойному господину Сарканан этого уже не объяснишь. Как бы там ни было… – голос стал ниже, и в нем проскользнули знакомые бархатные нотки. – Я рад, что вы живы, чем бы ни объяснялось ваше везение. Эльгас приник к его губам, не дав договорить. После нового поцелуя насущные вопросы как-то выветрились из головы. Теперь было так близко, что он ощущал на губах слабый запах розовых лепестков. Именно этого ему не хватало, чтобы поверить – разлука чуть не стала фатальной, но она окончена. На эту ночь, по крайней мере. И все-таки он не боялся встречи с Хаар-Тари. Не сейчас. Не после поцелуев, каждый из которых заставлял жаждать следующего. Но собеседнику эта тема не давала покоя. – Что, кстати, божественный ублюдок вам говорил? Принцесса Салина, это понятно… Что еще? – Да ничего, – пожал плечами Эльгас. В конце концов, он-то не обещал отвечать. – Предлагал силу и защиту, но мы не сошлись в цене. Кстати, это его идея с вывешенными на воротах трупами или твоя – если верить Гатти? Темный надменно фыркнул, и маг расплылся в довольной улыбке, пользуясь тем, что глаза у спутника завязаны. Сравнение с Хаар-Тари было для того – что нож острый, и это забавляло. В кои-то веки нашлось, чем уязвить господина совершенство. – Не имею привычки оставлять надписи на заборах, – отрезал Азфирэль. – Нашли кому верить! Маленький паршивец врет как дышит! Эльгас не вполне поверил этой отповеди и потому на этот раз мягко опустил руку южанину на плечо. Тот не отстранился, и маг счел это согласием. Так было куда удобнее, и может, именно потому целовались они куда дольше, чем в предыдущие два раза. Обнимая Азфирэля, он мягко и вкрадчиво потянул эфирные нити, поддерживающие его жизнь. Пока щиты не работают, воля будет обманута расслабляющим солнечным воздействием. Большинство людей испытывало при этом эйфорическое блаженство и полное доверие к целителю. С подозрительным южанином на такую удачу надеяться не стоило, но другого способа развязать язык упрямцу Эльгас не знал, а это было необходимо. Не хочет отвечать – значит, придется искать глубже. Кое-что он хотел понять уже очень давно и подозревал, что второго случая не представится. – Как Аш-Амира создала Хаар-Тари? – спросил Эльгас ради проверки. – Что для этого было нужно? – То, что я умею, очевидно, – фыркнул Темный, и сердцебиение его участилось так, что пришлось влить еще пригоршню мягко обволакивающей лени в эфирный купол. – Какое-нибудь предательство, что же еще? Впрочем, откуда мне знать? Это ведь вас он навещает во сне! – Ладно-ладно, успокойся! Тогда давай о прошлом. Расскажи о ком-нибудь... об амире, например? Что на самом деле меж вами произошло? – Опять? За дни, проведенные с вами, мне пришлось вспомнить злосчастного Тар-Шахреми столько раз, сколько я не вспоминал его за всю жизнь, –  устало усмехнулся Азфирэль, но, очевидно, эта тема не представлялась его затуманенному сознанию достаточно опасной. – Ну хорошо, хорошо! Если обещаете не встречаться без меня с Хаар-Тари, я утолю ваше любопытство. Хотя, боюсь, в этой повести не найти ничего занимательного. Маг кивнул, забыв, что спутник его не видит. Ничего хорошего он не ожидал услышать – потому и хотел знать. – Обещаете? – Обещаю, – с легким сердцем соврал Эльгас. Не Азфирэлю уличать его во лжи – уж точно не после того, что тот сделал. Он не желал, чтобы Темные снова встречались, и точка. С разрушительными кошмарами пора было кончать. – Ваш разлюбезный вояка… – вздохнув, начал Азфирэль. – Он ведь понравился вам, я угадал? Он всем нравился. – А тебе? – С другими было проще, – отозвался Азфирэль после долгого молчания. – Для них я был простой вещью. Для амира же… я стал объектом творения, куском глины, из которого он мыслил изваять что-то по своему образу и подобию. Но черты, которые он предлагал, во мне не приживались. Я развлекал его, раздражал, мучил, но чем больше усилий он прилагал, тем сильнее привязывался. Наверное, я стал его личным мучением. Азфирэль шевельнул плечами, откинулся на спину, и Эльгас осторожно обнял его так, чтобы ладонь оказалась напротив сердца. Оно трепыхалось медленно и вяло, ведь алхимическое пламя с его отчаянной скоростью больше не разгоняло кровь по жилам. – Так вот. Не знаю, как объяснить, вы ведь не понимаете, что такое магическое клеймо. У вас это запрещено. Первое, что я сделал – это разбил скрипку. Когда понял, что Масур не вернется. Я был беспросветно глуп, даже не представляете, насколько. За то и поплатился. Магическое клеймо, Эльгас – не просто поводок. Оно постепенно вычищает чувства, желания, мысли, отравляет тело, мешая сопротивляться. Я скоро забыл и про Масура, и про скрипку, и про прекрасную Файге, которую хотел избавить от своей участи. А ведь тогда для меня Файге была – как для вас Хельга. Забавно, правда? Даже имена созвучны. То есть, я хотел, чтобы она была для меня Хельгой. Выдумал ее себе. На самом деле им обоим было плевать. – Про скрипку и Файге я еще ничего не слышал, – покривил душой Эльгас. – Ты умеешь играть? – Умел. Теперь уже нет. Теперь мне нельзя. Мой учитель был вожаком шайки нищих, к которой я и прибился. Точнее, Масур подобрал меня на улице. Я ведь ничего не знал о мире людей. Я даже не знал, что такое голод до тех пор, пока Шаа-Тари не вышвырнула меня в тот самый проклятый городок, где, по Её словам, я когда-то родился.  Не знаю. Я ничего не помню. Должно быть, этот кусок моей памяти затерялся в песке Шаа-Мирам. Я мог бы пройти мимо своих родителей, даже не зная об этом. Впрочем, полагаю, их давно нет на свете. Так вот, оказавшись в городе людей, я бы сдох в какой-нибудь канаве от голода или побоев. Но Масур подобрал меня, и у меня появились друзья. Побирушки, карманники... Знаете, такие фрукты, которым вы и руки бы не подали. Но мне было все равно – воры или короли. Они были – люди. Сестра Масура Файге была плясуньей. Меня он тоже выучил всяким полезным фокусам, в том числе – представлять уличного скрипача. Вот как. Значит, была скрипка и было отребье, которое упрямый мальчишка со взглядом Смерти полюбил. Эльгас прикусил губу – он знал, что было дальше, и от этого знания хотелось плакать. И все равно он хотел слушать. Не смотреть видения, кто бы их ни навеивал, а слушать этот голос и чувства, что, наконец, становились ему понятны. – Знаете, Эльгас, это ведь было единственное время с людьми, когда я был счастлив. Учился всему и почти не задавал вопросов, которые потом так раздражали амира. Я готов был быть каким угодно, чтобы стать человеком, и казалось, у меня получается. Я был счастлив каждому новому дню, каждой шутке, сказке и песне. Даже неудачи – когда приходилось засыпать с пустым животом, дрожать от холода, терпеть пинки и побои – все было особенным. Ведь я испытывал так много и делил это с другими. Вряд ли вы понимаете, – вдруг усмехнулся он. – Как много счастья можно испытать, разбив обычный глиняный кувшин, подвернув ногу, отыскав в пыли медную монетку, когда делаешь это впервые. Получить щелбан от наставника вместе со всеми, одинаково, потому что ты – один из них, такой, как все – было большим наслаждением, чем ласки и восхваления, которыми меня осыпали потом. Смешно, господин Эльгас. Вы не понимаете. – Тш, – сказал Эльгас, сглатывая горечь. – Тише. Я знаю, что такое одиночество. – Тогда это был ответ, – резко бросил Темный. – Идите сюда. На этот раз он поцеловал сам – куда злее и отчаяннее, чем раньше. Это было сладко, и Эльгас, забыв о поврежденном теле, прижал его к себе так крепко, как только мог. Контраст прохладных волос и грубой ткани повязки под пальцами опьянял – и это была уже не игра. Жажда вскипала в крови, голова кружилась от чужой боли и злости, которую спутник пытался утопить в нем – впервые. Отрезвил его лишь вкус крови на губах. – Хватит. Ты… – Я калека, я помню, – усмехнулся Азфирэль. – Снова. Трудно забыть об этом. – Напротив, – вздохнул Эльгас, неохотно разжимая руки. – Оказалось, это слишком легко. Южанин долго молчал, и во тьме невозможно было понять, какого рода это молчание. Наконец, тишину прорезал его голос: – Могу я попросить сигарету? Были в моем кармане… раньше, во всяком случае. Эльгас встал и отыскал на полу скомканный камзол – вчера он не успел отдать его служанкам. Тьма побери, до одежды ли ему было! В кармане и в самом деле обнаружился резной деревянный портсигар. Это было красиво. Растрепанные кудри, завязанные глаза – и губы, вслепую берущие из его пальцев зажженную сигарету. Губы, которые он только что целовал. Проклятый южанин умудрялся быть красивым и желанным даже без кожи. Кто вообще мог устоять перед ним? – Что было дальше? – спросил Эльгас, усевшись на край стола. Он собирался нарушить правила и не закрывать глаза хотя бы до тех пор, пока спутник не докурит. Ему слишком нравилось смотреть. – Какого демона я вообще вам об этом рассказываю? – раздраженно осведомился Азфирэль, затягиваясь горьким дымом. – Такого, что у нас договор, и ты слизываешь сливки с края миски, – усмехнулся Эльгас. – Вопросы выбираю я. Темный хмыкнул: – Однажды Файге увидела амира Тар-Шахреми и, разумеется, влюбилась. Он был мечтой всех местных девиц. Она тоже была диво как хороша – стройная, ловкая, быстрая. Смоляные косы, гибкий стан, веселые глаза, а в них – то лунная зелень, то кипучее пламя. Она была добрая. Ее все любили. В постели, полагаю, она была столь же горяча, как в танце, и амир охотно согласился принять ее чувства. Он дарил ей подарки – бусы, кольца, иногда – деньги. Но она была не одна такая, как вы понимаете. Масур был счастлив, а Файге сохла от ревности, досаждая этим своему покровителю. Мы боялись, что она с горя зарежет новую амирскую зазнобу, но случилось иначе. Девушку заприметила Тайхана и сочла, что красивая воровка станет прекрасной рабыней. – Вот как? Значит, все случилось из-за амира? – Почему же… Из-за любви. Разве вам не кажется, что она – всему причиной? Масур был вне себя от страха, как и все мы, его маленькая шайка. Но Тар-Шахреми помог, уговорив Тайхану принять взамен любовницы кого-нибудь другого. Понятия не имею, как ему удалось, никогда об этом не спрашивал. И почему выбор пал на меня, не знаю тоже. Может, они решили, что юный скрипач – равноценная замена красавице. Я согласился. Ради счастья Масура и Файге я готов был на все. То есть, я так думал, конечно. На самом деле я ждал, что учитель выручит меня. Он обещал, что нужно всего лишь подождать. Что при первой возможности мы бежим из касра и все будет по-прежнему – длинные базарные дни, плеск воды в арыке, смех Файге, горячие лепешки, свойские подзатыльники от Хони и других... И скрипка. Бесконечное летнее небо, яркое, как сама жизнь. Но они не приходили. Магическое клеймо стало частью моей плоти и вгрызлось в душу, а они так и не пришли за мной. Позже я услышал, что смуглая воровка и ее хитрый братец в ту же ночь, как продали меня, бежали из города, и след их давно затерялся. Вот и все, господин Эльгас. Я разбил скрипку – как я мог держать ее пальцами, которыми делал такое, что вас стошнит от одних только слов? Мне казалось, я понял, каковы люди на самом деле. Кровь и грязь – больше ни до чего им дела не было. Что ж, раз таковы люди, значит и я. Я ведь тоже человек, так сказала Она. Темный замолчал, и Эльгас не мешал ему думать о Шаа-Тари. Он и сам попытался представить, какой Она являлась Азфирэлю. Она ведь, наверное, казалась мальчишке… доброй? Заботливой? Любил ли он страшную Богиню так, как другие любят мать? Но приходилось признать, что сам-то он ничегошеньки о материнской любви не знает. Возможно, даже Азфирэлю повезло в этом больше. Поэтому Эльгас мягко вынул погасший окурок из покалеченных пальцев, что уже много лет не касались струн, и вложил в них кружку. – Стоит ли ответ сливок? – неприятно ухмыльнулся Темный, сделал осторожный глоток и поморщился. Облизал кровь с вином пополам с черных потрескавшихся губ. – Решать вам. По мне, так не стоит. Эльгас взял его лицо в ладони и поцеловал так глубоко и властно, но вместе с тем бережно, как только умел. Горький табачный вкус был знакомым – оттуда, из воспоминаний о той единственной запретной ночи, такой сладкой и такой невозможной сейчас, что он не смог сдержать стон. Тьма побери, ну почему с ними всегда что-то не так! Почему нельзя однажды просто войти в это пламя очертя голову и не заботиться ни о чем! Стиснуть в объятиях, прижать к постели, ощутить влажную сладость розовых лепестков на коже… Прикусить плечо, опустить руку вниз и с мстительным удовольствием услышать томительный нетерпеливый выдох… Ничего этого было нельзя. Не теперь. Будет ли хоть когда-нибудь – Хведри-насмешник надвое скажет. Когда он в отчаянии отстранился, ему показалось, что ужасные шрамы на щеках уже не такие глубокие. Или это лунный полумрак скрадывает и смягчает очертания? Оба тяжело дышали. Искалеченные пальцы, сжимающие кружку, мелко подрагивали. – Нечестно! – вдруг возмутился Азфирэль, вскинув голову, и Эльгасу показалось, что яростный взгляд прожигает его даже сквозь повязку. – Вы открыли глаза! – Хочешь – тоже можешь открыть? – предложил маг, проводя пальцами по ткани, по волосам, по иссеченной грубыми трещинами щеке. Но тот лишь замотал головой, вжавшись в подушку – дальше отодвигаться было некуда. – Почему это так важно? – Пусть… остается, как есть, – с трудом выговорил Темный. – Вы что, даже не заметили? Помните Шаа-Мирам? Эльгас содрогнулся. Он помнил. Расплавленное серебро, застывшее в глазницах бугристой лунной поверхностью. Но ведь сейчас все иначе! Он же сам видел… И вспомнил – он видел не глаза. Не физическим зрением. Он видел то, что всегда искал во взгляде Азфирэля, по привычке стараясь заглянуть так глубоко, насколько мог. – Мне все равно, как смотреть, пока я еще могу это делать. Да и вам, судя по всему, тоже. – Я вижу твой эфир, – догадался Эльгас. – То, что от него осталось. Но ты же смотрел на этот идиотский гобелен! Он озадаченно посмотрел на русалку. – Я чувствую отблески и тени, что окутаны сильными эмоциями, – пояснил спутник. – Поэтому мне внятно, что здесь происходило. Это ведь бордель – ну что же еще! Кто-то вас желал. Вы кого-то желали. Желаний много, они накладываются друг на друга, переплетаются. Вы же чувствуете телесную боль и страдания, не видя их глазами? А я могу идти по следу человеческих желаний как по карте, хотя иной раз в ней трудновато разбираться. Между прочим, вышивая этот гобелен, кто-то приложил много сил и заботы – он тоже сияет. Капли крови, где вышивальщица уколола палец… Их так много, вы знаете? Дама очень старалась – для вас или для другого – не разберу. И, разумеется, я все время чувствую вас. Для этого мне не нужно видеть. Вы… у вас так много чувств, они так сложно переплетены, что если бы я мог, то разгадывал бы и разгадывал их вечность. Эльгас вскинул брови – вот, оказывается, как. Впрочем, на дам и гобелены ему было плевать. Он надвинул повязку обратно и снова вслепую приник к Азфирэлю. Это спасало его. Это спасало их обоих. Сейчас чувство было странным – по жилам как будто катились горячие струйки и каплями срывались с кончиков пальцев. Или он лишь теперь это заметил? Но ослабевшим он себя не чувствовал – скорее наоборот – никогда еще не был таким сильным! Эльгас сильнее сжал южанина в объятьях – забирай, тьма побери, забирай все, что сможешь, только живи! – и ощутил, как перебинтованные руки, наконец, тоже легли ему на плечи. – Хватит, mi corazon, хватит, – опалил губы срывающийся шепот. – Этого и так слишком много… и слишком мало. Маг кивнул. Он думал так же. – Говори еще, ладно? – попросил Эльгас, не выпуская его из объятий, поскольку и Азфирэль не убрал руки. – Про амира, про Алую Богиню, про скрипку – я хочу знать все! – Как будто бы это вам увлекательный роман, – скривил губы Темный. – Не сомневаюсь, что еще пожалею о своей откровенности. Но как я вообще могу отказать вам хоть в чем-то? Знаю, что пожалею, и все-таки… Все, что придет в вашу безнадежную голову, все до последнего каприза... Только бы вы мне улыбались. Он запрокинул голову и погладил Эльгаса по виску, очертил линию скулы, провел по губам и подбородку к шее – там, где лихорадочно пульсировала кровь. Пальцы были холодными и совсем не нежными, но от этих ласк все равно перехватывало дыхание. – Жаль, что вы обрезали волосы… – сдавленно выдохнул Азфирэль. – Всегда мечтал их коснуться – такие яркие, солнечные… сердце замирает. Почему-то казалось, что они всегда теплые. – Вырастут, – шепнул маг и повернулся так, чтобы обессиленному южанину было удобно лежать на его руке – как обожаемой барышне после утомительной ночи. – И тогда будут полностью в твоем распоряжении… Азфирэль вцепился в его руку и вновь зашептал горячо и страстно, будто молил о пощаде: – Не ходите к нему, Эльгас! Вы ведь обещали! Не ходите к нему. Принцесса подождет, он не убьет ее, пока ждет вас! Я найду способ… Пусть все идет как идет, как угодно будет лучше – только не встречайтесь с ним! – Да, – кивнул маг и успокаивающе погладил его по волосам. – Я обещал. Мог ли упрямец когда-нибудь признать то, что стало явственным во время последнего поцелуя? Таким явственным, что поверить было трудно и страшно, потому что нового обмана он бы просто не вынес. «А он хватался за меня как утопленник, и вас звал. Взаимные, гляжу, у вас расстроенные чувства». Он узнал эту смертельную жажду, что змеиным ядом, горьким полынным хмелем переполняла злые, откровенные поцелуи, обжигала губы, неутолимая, отчаянная – такая же, как у него самого. Голод и тоска, которые не утолишь за одну ночь, как ни старайся. Особенно с завязанными глазами и осторожными касаниями. Тьма побери… но если так, как вообще понять этого упрямца?! Что творится в этой больной измученной голове? – Да... я же рассказывал про клеймо, – раздраженно припомнил Темный, чуть отстраняясь. – Так вот. Чем дольше я носил клеймо, тем больше забывал. Стало так спокойно и пусто, будто я – шерстяной тюфяк. Ему ведь все равно, что с ним делают, правда? Клейменые рабы обычно не покидают покоев господина или борделей, им не нужно путешествовать, драться, придумывать способы мести... Голову прямо держать было тяжело... поднимать ресницы... Один шаг к воротам – и наваливается сонная, одуряющая лень, а потом – там, в груди натягивается стальная струна, и боишься увидеть собственное сердце, повисшее на этой струне. А еще клеймо притупляет боль и отвращение. Поэтому я не помню, чтобы слишком страдал. – Как ты справился с этим? Ты ведь не сдался. Как одолел ее клеймо? – Поначалу – никак. Ведь ничего из того, что я делал, не шло вразрез с желаниями хозяйки. Похоть исправно текла по эфирным нитям, связывавшим меня с ней, а что дальше – ей было все равно. Ну а мне... Наверное, это была гордость. И еще песок, тот самый. Песок Шаа-Мирам. Я вспоминал о Ней, и меня тошнило от того, что я, избранный Ею, позволил с собой сделать. Когда подбородок послушно клонился вниз, я думал, что унижаю Ее своим существованием. Это жгло каленым железом и развеивало сонный туман. Ненависть и стыд сильнее чар привязи, как выяснилось. Однажды мне пришло в голову, что песок Страны Мертвых в мире живых поможет не только не позабыть, кто я такой, и я придумал, что с ним делать. Но когда вмешался амир, стало сложнее. Он и не думал, что прельстится тощим угрюмым мальчишкой, ведь к его услугам были все городские крали. Но он тоже не понимал, что сети красной жрицы обращают любые чувства в зависимость. Я стал его любимой вещью, может быть. Он был одержим мной, жаждал полного, бесконечного обладания. Теряя голову, то угрожал, то насиловал, то выпрашивал любовь на коленях, осыпал подарками, читал стихи... Это еще мучительнее, Эльгас. Еще безнадежней. – Да. Это мучительно, – деревянно отозвался Эльгас. Ведь дело было вовсе не в клейме. Простодушный амир влюбился так же глупо и безнадежно, как он сам. И не смог с этим справиться – как не смог справиться и он сам. Как вообще в него можно было не влюбиться? Но он понимал Азфирэля, который, может, и читал желания как открытую книгу, но совершенно не разбирался в чувствах. Да и не должен был отвечать на них. – Что ты чувствовал? – Мне было больно, – дремотным голосом проговорил Азфирэль. – Наверное. Вы ведь это хотели услышать – что я умею чувствовать боль? – Тшш… тише… Я это знаю. Я хочу знать все. – Я уже не помню. Много стыда, должно быть. Ненависть. Обреченность. Я не разбирал свои чувства. Если разбираться, станешь слабее. Впрочем, однажды амир заставил меня нацепить-таки плащ солдата. Я отправился с ним в одну из так называемых пограничных схваток с кхмелитскими разбойниками. На деле же это был обычный грабительский набег, который обернулся бедой. Амир заставил меня прочувствовать всю обожаемую им поэзию конной погони, сабельной схватки, крови врага, хлещущей из вспоротого горла, дыма походных костров, кружения стервятников над степью и прочего такого, о чем взахлеб повествуют сказители всех времен и народов. Не знаю, я никакой поэзии так и не увидел. Мы быстро вырезали охрану крохотной заставы и перешли к десерту – неподалеку было селение. А за ним еще одно, и еще... На обратном пути нас поджидала засада. Кхмелитских солдат было слишком много, а амир дорожил людьми. Пришлось уходить через солончаки, долгой безрадостной дорогой. Я не слишком впечатлителен, и убийства, как таковые, меня мало трогали. Помню, что на алых одеяниях фарисов Халифата крови действительно не видно, зато, когда опускаешь рукав в ручей, по воде расплывается багровое пятно. И этот запах, от которого пустой желудок выворачивается наизнанку. Горькая вода отравленных колодцев. Многих рвало кровью. Их добивали из жалости – походные лекари ничего не могли поделать, ведь на Юге нет магических целителей. Еще – медяшка воинского браслета, патина, смешанная с потом, грязные разводы на коже. Дурацкая кобыла сломала ногу, и ее пришлось прирезать. И женщины. Страх, Эльгас. Чужой страх еще мерзостней, чем свой. Особенно, когда ты вещь среди других вещей, которые не отдают себе в этом отчета. Их ведь не клеймили, Эльгас. Но они сами, где-то глубоко внутри давно уже это знали. С рождения знали, что пришли в мир вещью, и всю жизнь просто будут переходить от хозяина к хозяину. От отца к мужу... Убили мужа – к его убийце, которому нарожают детей, вместо того, чтобы перерезать горло насильнику, а потом – будь, что будет. Мужчины не лучше, просто им было проще умереть. Вещи и хозяева… Поменяй местами – никто не заметит разницы. Каждый хозяин – тоже вещь для кого-то. На ком заканчивается эта цепочка? Я не знаю. И они тебя не услышат, Эльгас. Просто не захотят слышать!.. Никто! – Тшш… – повторил Эльгас, касаясь губами волос, покрывая быстрыми, легкими поцелуями острые скулы и подбородок, всей кожей ощущая осторожные, рассеянные и все-таки обжигающие ласки почти невесомых пальцев. – Я слушаю. Всегда буду слушать. – Слушать, но не слышать, очевидно! Иначе прекратили бы… – Я слушаю тебя, – возразил Эльгас. – Но решаю сам. Говори дальше. – Женщин было много, но в ночь после боя амир вдавливал в войлочное одеяло в шатре именно меня, – сказал Азфирэль с коротким смешком. – Судя по быстроте и жадному пыхтению, он ждал этого долго. Я был сам виноват, конечно. У нас… случилась ссора. Амир в тот вечер напился как лошадь, и пришел в бешенство – разозлить его было так же просто, как и насмешить. Тогда он и рассудил, что вещи, которая отказывается служить тому, для чего предназначена, находят другое применение, и сделал меня девкой для утех. Признаю, ласкал он умело – когда чуточку отошел от первой жажды, и жаловаться мне было не на что. Эльгас закусил губу, потому что ему одновременно хотелось и скрутить амиру шею, и стиснуть Азфирэля в объятьях так, чтобы кости затрещали, утопить его в наслаждении и покое. Но ни того, ни другого он сделать не мог, поэтому просто сжал пальцы чуть сильнее. Сердце нестройно и глухо стучало ему в ладонь. – Сам себе не верю, господин Светлый, – насмешливо и чуточку горько осведомился южанин. – Я даже сейчас ощущаю ваше желание, или это ревность? – Да. И нет, – спохватившись, покачал головой маг. – Прости. Это больно. Говори дальше. – Нового в этом положении было мало. Кроме одного, и это уже… – Что? – Мне нравилось, – мрачно отрезал Темный. – Было что-то, что заставило хотеть… остаться так. Разлиться тишиной и согласиться на все. Точнее… не иметь возможности выбирать, потому что вещь на это не способна. Как бы мучительно ни было, я все равно этого захотел. Представляете? Ничего хуже никто из них не мог причинить мне. Быть вещью оказалось даже приятно, ведь боль исчезает. Мне тогда показалось, что я страшно устал, и могу позволить усыпить себя. Принять его власть, его волю. Он был живым, и я... мне хотелось иногда хоть немного. Представить, что я мог бы... смотреть на мир, как живой человек. Ведь он смотрел на то же, что и я, но видел иначе. И еще – чтобы он увидел, наконец, что вижу я. Я надеялся, что он примет мое предложение, Эльгас... то, последнее. Думал, когда перестану быть вещью, снова встречусь с ним, тогда и узнаю... но... – Почему ты убил его? – Потому что это я умею лучше всего, – ровным голосом ответил Азфирэль, не открывая глаз. Без паузы, словно уже много раз отвечал на этот вопрос самому себе. – Больше ничего, на самом-то деле. Эльгас накрыл его губы своими, признавая и принимая ответ, а потом твердо возразил: – Мне так не показалось. Все, кого ты убил, причинили боль тебе или тому, кого ты хотел защитить. Амир тоже. Ты винишь клеймо, что якобы сломило его волю, и себя, как его носителя. Но амир виноват не меньше. Ведь именно он позволил тебе получить это клеймо, а потом не сдержал самые дурные стороны своей натуры. Боль и вина, правда? Из-за этого ты лишил себя права оплакивать этого человека или хоть признать боль утраты. – Что вы хотите этим сказать? – Тебе пришлось выбирать меж чужими желаниями и собой, и я понимаю твой выбор, только и всего, – пожал плечами Эльгас. – Все это кануло в Шаа-Мирам. Клейма больше нет, жрица мертва, а воры и побирушки – всего лишь воры и побирушки. Что теперь заставляет тебя избегать… меня? – А вы полагаете, что с вами будет иначе? – спросил тот с угрюмой надменностью. – Уверены, что я точно так же рано или поздно не обменяю поцелуй на смерть? – Уверен. Во-первых, ты сам обещал сделать все, чтобы сохранить мне жизнь, и я тебе верю. Во-вторых, я тебе не враг. Я не заставлял тебя страдать. Расслабься. Свою судьбу и свой выбор я приму сам. И не позволю решать за себя. Теперь ему не обязательно было видеть лицо спутника, он и так чувствовал его взгляд, туманный, дрожащий. Почти сдавшийся. – И я не амир. Я не хочу ни обладать, ни переделывать. – Нет. Напротив, это я, как вы тогда выразились, купил вас... – с горечью пробормотал Азфирэль. – Простите, mi corazon. Просто так вы бы мне не поверили. Вы и так с трудом мне поверили, помните? Но без вас ничего не выйдет, и это вы – именно вы нужны вашей стране и королеве. Она это знает, уверяю вас. – Мне уже не важно, – Эльгас улыбнулся, хотя и далось ему это с трудом. Он знал, о чем пойдет речь дальше – об исполнении желания, Шаа-Тари и невозможности что-либо изменить. Просто чувствовал, и не желал тратить на этот разговор их первую ночь, что могла обернуться последней. – Позволь, задам последний вопрос. – Спрашивайте. Эльгас молча поцеловал его. Медленно, неторопливо, пытаясь нежными тягучими касаниями обратить горечь в мед – так, будто впереди у них было все время мира. Южанин предостерегающе сжал его руку и напрягся, будто силой плеч желал разорвать эфирные сети, успокаивающие его разум. Эльгас знал – это отказ. Все еще отказ. На этот раз честный – без язвительных отповедей и ледяной тьмы в глазах. Что ж, с ним и не могло быть просто – ведь это же Азфирэль! – Я… ответил? – с несвойственной ему робостью спросил тот, облизывая губы. Маг кивнул и поспешно, чтобы не передумать, положил руку Темному на лоб, усыпляя его. Для того, что он собирался сделать, другой случай вряд ли представится. Это было важнее. Эльгас осторожно разжал руку спутника, судорожно вцепившуюся в его запястье и, как тогда, в доме Лайзы, мягко переплел их пальцы. Кольцо звездных узлов было совсем тусклым, тонким, ведь Азфирэль не мог отвечать, но зато и не мог противостоять вторжению в свой образ. Эльгас выскользнул в эфирное пространство, не отпуская этой слабой, прерывистой связи. Там ему снова пришлось зажмуриться, чтобы нырнуть еще глубже. Сейчас, когда сила Алой Богини иссякла, разглядеть то, что скрывалось под ней, было проще простого. Собственно, ничего хорошего маг и не ожидал. Почерневшая, обугленная эфирная материя была изодрана в клочья, исполосована шрамами и зияющими дырами. От «скелета» эфирного образа нетронутым остался лишь белый огненный стержень, все остальное казалось потускневшей мешаниной серебряных молний, испещренных черно-багровыми прожилками. Эльгас шагнул еще ближе, глубже, инстинктивно загораживаясь от океана боли и безумия, что должны были на него обрушиться, и оказался в мире, построенном для себя Азфирэлем. Там было всего две субстанции – холодная пустынная тьма, тишина и сонное спокойствие, но в сердце тьмы клокотала огненная буря, полыхающая молниями, заметающая все вокруг тяжелой тучей раскаленного песка. Эльгас миновал и то и другое, прикрывшись солнечным щитом, чтобы лавина страдания и ярости не смела его с ног, заставив утонуть в сопереживании и забыть про все на свете. Серебряная искра души, похожая на половинку звезды, сияла, нетронутая и прекрасная, освещая крохотный мирок, огражденный от бушующей пустыни чем-то, что Эльгас представлял стеклянной ампулой. Он смотрел на нее, а пространство вокруг вибрировало, звеня и потрескивая, и магу вдруг показалось, что вихри ярого пламени слегка померкли. Должно быть, слезы жалости и участия никогда еще не проливались в этом полыхающем безводном кошмаре. Так мало… Жизни в этой душе осталось так мало, что она уместилась в такую же ампулу, в которую в собственной душе Эльгас запирал смерть. Но на стекле чернела крохотная трещинка, и маг понял – ее оказалось достаточно, чтобы в нее устремилось безумие, снедавшее Темного в последние дни. Что же случится, если ампула разобьется? Едва дыша, он бережно коснулся поврежденного места теплом эфирного исцеления, надеясь влить хоть немного силы, но еле слышный хруст поразил его в самое сердце. От прикосновения трещинка стала длиннее. Маг в ужасе отпрянул, и его выбросило обратно в собственный образ. Возвратившись в тело, Эльгас ощутил слезы на щеках. Причиной бреши в защите от боли и одиночества стал он сам, тогда, в ночь их небывалой алхимии и тяжкой ссоры, последовавшей за почти свершившимся единением. Азфирэль отказал, но его снова поразили ненависть и презрение к самому себе. Маг зажмурился, не пытаясь удерживать слезы, упрямо обнимая почти бесчувственное тело. Теперь он точно знал, почему тот гонится за Смертью – времени, чтобы спасти душу от окончательной гибели у него осталось не так уж много. А еще он знал, что не сумеет излечить такие повреждения – его собственной души просто не хватит на них обоих. Если бы они встретились раньше… Он молча уткнулся в плечо Азфирэля. Иногда любовь губительней, чем смерть. Так, что ли? Или все гораздо сложнее? Но все-таки... Эта отвратительная, мелкая, трусливая радость – все-таки сейчас еще не пора. Еще можно забыть обо всем и уснуть, будто все равно, что придет завтра. Тяжелая усталость кутала колючим шерстяным одеялом. Одна ночь на все про все – что еще им могло достаться от судьбы? Только одна. Но Эльгас знал точно – если это на самом деле последняя ночь в его жизни, он не променял бы ее ни на какую другую.