Ишрам многоколонный

– Ты уверен, Эльгас? – сдавленный голос маркизы выдавал ее тревогу, а покрасневшие глаза – бессонную ночь. Маг бесшабашно кивнул. Он ни в чем не был уверен. Этим утром он и так оказался сильнее самого себя – покинуть Азфирэля в зачарованном сне, даже не простившись, было страшнее всего, что он делал когда-либо. Впрочем, прощаться было бы еще хуже. Но так было нужно. Ее высочество все это время оставалась где-то там одна-одинешенька, не зная, что ее ждет завтра, не ведая, придет ли избавление. Она ведь всего только юная девушка… Что с ней сейчас? Что она чувствует? Страх, безнадежность, отчаяние? Никому нельзя позволять слишком долго испытывать такие чувства. Эльгас вспомнил, как маленький Азфирэль тщетно ожидал, когда же друзья придут за ним, и с каждым днем терял надежду, пока не осталось ничего… Так нельзя! Даже если это глупо, даже если впереди ловушка, даже если божественнный ублюдок обманул – он не мог больше ждать и рассчитывать. Взрослый Азфирэль справится сам, помощь Эльгаса ему теперь не так уж необходима. Да и когда он соглашался ее принимать? Маркиза может во всем положиться на Раду Лезера. Юной же принцессе Салине надеяться не на кого. Был еще упрямый Раймон, который смотрел так, что было совершенно ясно – если они и сегодня ничего не сделают, то мальчишка снова сбежит, и на этот раз его некому будет заслонить от равнодушной карающей длани. Итак, придется идти. Хаар-Тари сказал: «в вашем собственном храме». Эльгас знал только один – древний храм Сольяды, давным-давно покинутый своим владельцем. Тот самый, где они когда-то – во сне, в другой жизни! – загадывали желания. Желания Анри и Горто исполнились, настал черед его собственного. Теперь он понимал, почему обнаружил осколок, которого не было, не должно было быть в витраже. Великая и непостижимая Шаа-Тари намекала, с кем на самом деле ему предстоит там встреча. Что ж, в храме Сольяды все началось, в нем все и закончится. Писать письма ему было некому, оставлять завещание – тем более. Все, что у него было – цветочная шпага, да перстень Воли Мага. Шпагу он взял с собой, а кольцо надел на палец спящему Азфирэлю. Его вчерашние слова о якоре надоумили на эту мысль – и Эльгас привязал солнечную сеть исцеления к перстню, в котором мерцала и переливалась руна его имени – обещание защиты и божественной милости. Какое-то время она продержится, а когда погаснет… – Если я вдруг не вернусь завтра, – сказал Эльгас маркизе. – Ну, мало ли. Жизнь непредсказуема. Найди способ передать эту записку Анри Леру, он помощник военного казначея… ну, ты его видела! Пусть привезет магистра Альбериха, он может помочь. – Поздравляю, если ты все-таки сумел объясниться с господином Дехадо. Жаль, что в таких прискорбных обстоятельствах, – Камела невесело улыбнулась, а Эльгас махнул рукой и расплылся в улыбке – хотел счастливой, а получилось – смущенной, припомнив, какое зрелище она застала поутру, явившись его проведать. Что ж, сам виноват, что не озаботился наложить на дверь магический запор, да и все к лучшему. Трудно сказать, сколько бы он проспал в обнимку с Азфирэлем, если бы не маркиза. Плотная повязка на глазах, увы, надежно защищала от солнечного света. – Позаботься о нем, когда проснется, – попросил он женщину. – Характер у него не самый приятный, но… – Особенно, когда он узнает, что ты сбежал на верную смерть, полагаю? – полуутвердительно заметила маркиза. Эльгас разозлился – это он-то сбежал?! – Кому бы говорить! – возмутился он. – И насчет смерти – это мы еще посмотрим. Я, в отличие от некоторых, вовсе не горю желанием поскорее повстречаться с Шаа-Тари! – Мне начинает казаться, что вы удивительно похожи, – задумчиво протянула маркиза. – Я сделаю все, что смогу, не беспокойся. – Рада знает, что делать, если я не вернусь, – вздохнув, сказал Эльгас. – В смысле, насчет отплытия. Думаю, если ничего не выйдет, то ее высочество… Камела молча посмотрела ему в глаза, и он знал, что она поняла. Если он сгинет, не освободив принцессу, то ее уже никто не спасет. Тогда маркизе и остальным друзьям придется взойти на «Крикливую чайку» одним, и дорога их, возможно, станет безопаснее. Кто обратит внимание на горстку бедных беженцев, среди которых нет ни последнего светлого мага, ни последней дамы Династии Сокола? – Возвращайся, Эльгас, – попросила женщина, крепко сжав его руку. – Неважно – с победой или поражением. Только возвращайся. Ко мне. К саиду Дехадо. К нам всем. Эльгас кивнул. Он, разумеется, не сказал Камеле, чья именно аудиенция его ожидает. Он просто идет вызволять принцессу из тайного узилища, о котором компания самоубийц якобы проведала в Храме. Магические фокусы и волшебное оружие в этом предприятии стоят целого отряда – так должна думать маркиза. Дверь с грохотом распахнулась. Разгоряченный Раймон, явно пренебрегший завтраком, умыванием и причесыванием, нетерпеливо переминался на пороге. – Наш друг вернулся? – осведомился Эльгас. Но он уже и сам слышал торопливые шаги Бени на лестнице. – В самом лучшем виде, господин маг. А как трудно было достать – ведь я этим-то, знаете, не занимаюсь. No es lo mío! Но для господина Гая Бенито из спальни самого наместника хоть ночной горшок добудет, – проходимец важно протянул ему мешок. Эльгас хмыкнул и вручил ему кошель, в котором нестройно и глухо побрякивали последние монеты, оставшиеся от подарка Анри. – Что ж, значит, пора, – сказал он и решительно поднялся, отставив недопитую кружку с эсгранадским шоколадом, которым его потчевала сегодня маркиза. – Пойдем, Рейми. Верю в тебя, госпожа Камела. Скоро увидимся! – подмигнул он, потому что сияющие глаза женщины вдруг стали совсем больными, и сердце мучительно сжалось. Сколько еще ей провожать друзей? Да и… осталось ли, кого провожать? Дверь закрылась, отсекая от него сладкий запах пряностей и духов, встревоженную женщину в черном и всю прежнюю жизнь, которая сегодня должна была закончиться. Так, погожим веселым утром, в сопровождении воинственно напыжившегося знаменосца – разумеется, ни у кого язык бы не повернулся предложить ему остаться, – Эльгас покинул «Объятья Луны» по лестнице черного хода. Ему отчаянно хотелось верить, что не насовсем, и потому оборачиваться он не стал. Добираться до храма было долго. В прошлый раз они управились за сутки, разместившись на ночлег в деревенском постоялой дворе, но сегодня Эльгас спешил. Богу ведь все равно, в какое время суток назначать рандеву? Пришлось снова напялить эсгранадский мундир и воспользоваться одной из поддельных бумаг покойного Бьорке – маркиза расстаралась. Лучшие кони уже ждали их у коновязи – опять же, спасибо расторопному Бенито. Эльгас не стал интересоваться, чьи это кони. Пожалел только о резвой красотке Голондрине – вот бы на такой прокатиться! Хоть в последний раз… Голову пьянил шальной веселый задор. В последний – так в последний. Что тут думать?! В верности своего решения он не сомневался, и на сердце было легко как никогда. За спиной в дорожном мешке покачивался драгоценный груз, принесенный Бени, и Эльгас думал – была не была. Эта идея вдруг осенила его утром, когда он в последний раз рассматривал измученное, но расслабленное лицо Азфирэля, и – тьма побери, она была достойна того, чтобы хоть попробовать! Город дышал и пел, облачившись в цветастый маскарадный костюм праздника победителей. Впрочем, ветреной красавице Короне шли любые наряды. Солнечная небесная синева была ярче глаз самой прекрасной невесты – кстати, по дороге к воротам Роз им повстречалась свадебная процессия – чернокудрый жених с сабельным шрамом на щеке и светловолосая девушка с мечтательным взглядом. Копыта коней еще долго топтали розовые лепестки, которыми была усыпана мостовая. Из распахнутых окон тянуло пивными дрожжами и кислым духом вчерашней попойки, сытно пахли жареные каштаны и свежий хлеб. В переулках языкастые служанки, пересмеиваясь, неспешно отмывали разноцветную меловую роспись – вчера тут плясали и играли дети. Ветер трепал ленты и красно-желтые флаги, которыми были изукрашены улицы, а над дверями эсгранадских домов висели смеющиеся позолоченные маски, забытые или оставленные нарочно – в праздничных ритуалах Ночи Богов Эльгас не разбирался. Где-то за углом надтреснуто звенели бубенцы и раздавались пьяные возгласы, а посреди рыночной площади сонный старик монотонно бренчал на мандоле похабную плясовую, подпевая себе сиплым голосом. Торговки уже вытаскивали свои корзины, и радостный сочный запах свежих фруктов смешивался с густым духом луковых пирожков. Но Эльгас ехал мимо просыпающегося веселья, прочь из города, минуя торжественные звуки труб и разноголосие детских свистулек. На западном горизонте смутно темнел хребет Осварре, где среди угрюмых рыжих камней ждал древний храм, год за годом хранящий свою молчаливую тайну. «Никто не знает, а на пустом плато загорается безмолвный солнечный пожар. Боги ушли, жрецы сгинули, а запущенный ими иллюзион еще работает. И проходит земная слава…» Голоса Лиса и Горто звучали в голове так, словно он только вчера их слышал. К горлу подкатил комок – должно быть, он больше не увидится с друзьями. А они так и не узнают, куда же сгинул Эльгас, рядовой маг Ложи, рассеянный мечтательный бездельник… ну и пусть не узнают, лишь бы жили… Раймон за спиной громко чихнул и выругался, дергая повод. Его серая кобыла так и норовила свернуть к обочине, поросшей высокой летней травой и фиолетовыми колокольчиками, так что грозный защитник ее высочества постоянно должен был демонстрировать строптивой красотке, кто же из них двоих выбирает путь. Стражники на заставе щурили осоловелые глаза, и проверка бумаг заняла ровно столько времени, сколько потребовалось им, чтобы обсудить, чем лучше похмелиться. На эсгранадского офицера, несущегося во весь опор по тракту, они смотрели с сочувственным уважением – ишь, и в праздник у бедолаги государева служба! Наперебой предлагали – кто кружку вина, кто остатки вчерашнего пиршественного плова, кто кисет табаку, но Эльгас с сокрушенной улыбкой отказался. Спешу, мол, до зарезу, господин Морави Ра-Мада – начальник строгий. Даже в священную Ночь Богов мятежников ловит. Эсгранадцы понимающе закивали, а самый старший из них – толстый усатый нахиб с красным носом – хлопнул гостя по плечу и торжественным тоном произнес некую ритмическую тираду. Эльгас ни слова не разобрал – как будто и вовсе не на эсгранадо! Впрочем, может, так оно и было, был же у них какой-то свой древний язык? Во всяком случае, все вокруг одобрительно засмеялись. Дольше мага удерживать не стали, и он, сопровождаемый мрачным как туча Раймоном в одежде слуги, снова взял в галоп по широкому, открытому до самого горизонта, западному тракту. Впрочем, за поворотом пришлось притормозить – потому что знаменосец вдруг открыл дорожную сумку и выбросил из нее завернутый в полотенце толстый ломоть хлеба вместе с куском ветчины – с такой ненавистью и отвращением, словно это был клубок змей. – Это еще что такое? – изумился Эльгас. – Мартышки эти насовали, пока я тебя ждал, – угрюмо буркнул Раймон. – Я вроде как слуга, ты – хозяин, а они хозяину в дорогу собрали. Если бы я стал спорить, было бы подозрительно. Жалко им стало нас, бедненьких, ублюдки косоглазые! Пусть подавятся своими подачками! – Ну и дурень, – сказал маг, потрепав разобиженного товарища по встрепанным кудрям. – Перекусили бы в дороге, а так придется на пустой желудок гнать. Ладно, теперь прямым ходом до самого хребта – к ночи доберемся! К плато они поднимались в закатных сумерках. Усталые лошади щипали траву у подножия хребта – Эльгас предложил расседлать их и отпустить, но Раймон отказался наотрез. – А как же мы обратно? – сведя брови, недоуменно вопросил он. – И на чем поедет ее высочество? Маг вздохнул. Упрямый мальчишка верил, что они поедут обратно, и язык не поворачивался сказать ему, насколько эта вероятность эфемерна. Впрочем, он надеялся, что крылатый ублюдок не опустится с высоты своей божественности до того, чтобы пачкать руки о глупого мальчишку. Раймон должен спастись. Иначе просто быть не может. Как бы он хотел вовсе не брать его с собой! Но юный знаменосец тоже имел право решать свою судьбу сам, и сам выбирать веру, любовь и друзей. Бросил бы Эльгас его одного? Да ни за что! Так какое он имел право лишать других этого выбора? Такими привилегиями обладает только Азфирэль – в силу полнейшего неумения доверять хоть кому-то из любящих его людей. «Наверное, он уже очнулся, – подумал Эльгас, оскальзываясь на каменистом склоне, когда узкая тропка, поросшая травой, закончилась. – Ему больно? Не рассеялась ли исцеляющая магия?» Как бы он желал вернуться к нему! Когда перед ними выросла безмолвная громада храма, уже совсем смерклось. Внутри было темно и пусто – только ветер еле слышно шуршал в камнях. Но стоило сделать шаг к полуразвалившимся ступеням, на которых они с Лисом тогда балансировали в ожидании чуда, как из промозглой тьмы соткались два силуэта в плащах и капюшонах. Льдисто сверкнули грани смертоносных кристаллов, когда маг зажег светильник. Понятно. Жрецы с арбалетами наперевес. Один из стражей безразлично скользнул взглядом по его фигуре. Второй шагнул к вскинувшемуся Раймону и крепко схватил его за локоть. – Вас ждут, – прошелестел первый. – Вас одного. Знаменосец бурно запротестовал, пытаясь вывернуться из мертвой хватки, но молчаливые фигуры не обратили на это ни малейшего внимания. Эльгас облегченно вздохнул – все-таки мальчишка не попадется под горячую руку хотя бы Хаар-Тари! Да и его служители вряд ли причинят вред пленнику – во всяком случае, без прямого приказа хозяина. Он ободряюще потрепал спутника по плечу – рука отчего-то задрожала – и не оглядываясь, двинулся по ступеням к полуразрушенной арке. Переступив порог, Эльгас понял, что в храме вовсе не темно. Но ни ламп, ни свечей не было и в помине. Светилось окно – пустое, витражные стекла из него были давным-давно выбиты. За окном царила чернильная тьма, и ни лучика не пробивалось в нее из окна, зато вся внутренняя громада храма была освещена до самого купола. Эльгас сделал несколько шагов. Под ногами хрустел битый камень, из пустых черных проемов веяло ночным холодом. От него не спасала даже толстая кожаная куртка, на которую он сменил вражеский мундир еще у подножия горы. Подойдя ближе, он понял, что светится не само окно, а фигура в нем. На этот раз крыльев, обжигающего света или других божественных атрибутов не было и в помине. Человек сидел спиной к вошедшему, так что можно было разглядеть шелковистые завитки волос и темную ткань камзола, обтягивающего точеные плечи. И в то же время – это именно он парадоксальным образом освещал собой храм. Маг медленно дошагал до середины пустого зала и остановился. Что ж, Эль-Хаар-Тари Светозарный не обманул. Явился собственной персоной. – Итак, господин Эльгас, – человек в окне обернулся. – Приветствую, моя половинка. О небо, вижу, эта отвратительная военная мода зацепила и вас. Вы не возражаете? Хаар-Тари повел рукой, и на плечи Эльгаса упали пряди волос, такие же длинные, как были до конспиративной стрижки. Он удивленно ощупал их – и воззрился на бога. – Поверьте, так гораздо эстетичней, – серьезно ответил его визави, и Эльгас фыркнул, не удержавшись. Подумать только, какие вещи все еще интересуют господина божественное совершенство! Ни за что бы не поверил! – Этот дом еще не готов для приема гостей… – Хаар-Тари небрежно обвел полуразрушенный свод, пол, засыпанный битым камнем и пылью, осколок выцветшего витража, острым клыком повисший как раз у него над головой. – Но так уж мои почитатели утверждают превосходство над побежденными. Занять кресло хозяина дома у людей всегда отчего-то считалось высшим актом самоутверждения. Эльгас вежливо усмехнулся, ища в лице бога сходство и различия со своим спутником. Те же изящные, беспечно-юные черты, та же печальная ирония в прищуренных глазах, прохладно-небрежный тон... Щегольский наряд и сияющие, как зеркало, сапоги, наконец. Обе версии Азфирэля ничем не отличались друг от друга. Кроме одного – в Перстне Воли у этого плясали черные алмазные сполохи. – Почему половинка? – Разве вы не… Ну как же? – удивился Хаар-Тари, картинно заломив соболиную бровь. –Моя столь печально окончившая свой путь копия была настроена по отношению к вам… хм… до крайности романтично. Если бы не видел сам, не поверил бы. Это зрелище, признаться, несколько удручает, но и вызывает уважение к вам, пресветлый Эльгас. Как вы сумели поразить мою волю и способность трезво мыслить? Вроде бы мне не приходилось жаловаться на слабость в этих качествах. – Поищите ответ в вашей собственной душе, – пожал плечами маг, стараясь не выказывать смятения, в которое его повергли эти слова. – Но у вас нет права говорить о моем спутнике в прошедшем времени. – Разве? – Хаар-Тари холодно усмехнулся. – То, что моя копия еще существует физически, мало чем отличается от небытия. Даже любопытно... Он вытянул руку с сияющим на ней алмазом, зажигая в пустой арке напротив белое пламя, выгнувшееся серебряной амальгамой. – Хм… Вам удалось залечить самые тяжелые раны, преклоняюсь перед вашим мастерством, господин Эльгас, но кажется, вы поторопились. Маг посмотрел – и заледенел от ужаса. Разумеется, упрямый южанин не собирался следовать пошлым рассудочным доводам. Он вовсе не ждал Эльгаса в «Объятьях Луны». Он, как всегда, играл в собственную игру. В зеркальном окне отражалась круглая арена. Песок пятнали бурые кляксы крови. Звуков не было слышно, зрители на скамьях разевали рты в беззвучном крике, размахивая черно-белыми полотнищами, протягивали руки к сражающимся, кидая на арену лоскуты белых плащей и скомканные листы бумаги. Видимо, это и были те самые бои, к которым, по словам Бени, пристрастился Азфирэль. На арене смуглому полуголому мечнику с перебитым носом и опасной повадкой бойцовской собаки противостоял высокий юноша, закутанный в белый плащ с черной полосой по подолу. Как он умудряется не запутаться в этой хламиде, удивился Эльгас и разглядел, что лицо поединщика тоже замотано белым платком. «Хведри тебя поимей!» – бессильно выругался он. Одно неловкое движение – и позвоночник снова хрустнет. Один пропущенный удар – и все лечение насмарку. Ради чего?! Как вообще этот упрямец сумел подняться с постели и оказаться на арене? На что он надеется без своей магии? Тьма побери, он ведь лишен зрения! Маг представил мешанину человеческих страстей, сплетающихся на арене в один узловатый клубок... Как Азфирэль ориентируется в этой беснующейся круговерти? – Неплохая идея, – бесстрастно кивнул Хаар-Тари. – Знаете, что это? Священные игры в мою честь. Самые сильные будут приняты в воинство Храма Звезды, а если найдется такой, что победит всех… – Что же тогда? – спросил маг, надеясь понять замысел Азфирэля. – Этот герой умрет на алтаре. По крайней мере, в земле Караху в древности верили, что такой силач тут же поднимется прямиком в Эртар-Шеду и займет свое место в небесной дружине бога. Забавная ирония, правда, господин Эльгас? Будь хорошим, но никогда не стремись стать лучшим – в этом вся суть людской морали. – Невероятно смешно. Ваши последователи возродили и этот обычай? – Понятия не имею. Но любопытно – быть может, у него получится? – Что именно должно получиться? – резко спросил Эльгас, следя, как поединщик в белой хламиде сгибается пополам, чтобы пропустить удар изогнутого клинка и делает почти неразличимый глазу выпад кинжалом слева. Не повезло, детина извернулся так, словно костей в его теле не было вовсе, и отразил удар. Кинжал рыбкой вылетел из руки Темного и воткнулся в песок шагах в пяти. – Не оказаться растоптанным моей – и в какой-то степени его, как это ни иронично, паствой. – А почему бой такой неравный? Два меча против этой зубочистки? Азфирэль, видимо, вскрикнул и неловко повалился на колени, зажимая раненый бок. Детина хищно повел ломаным носом, явно красуясь, занес окрашенный алым клинок над головой… И пошатнувшись, грузно осел на ногу, из которой фонтанчиком забила кровь. Очевидно, Темный и не думал получать ран, во всяком случае, серьезных. Обманув противника, он воткнул ему в бедро стилет, который обычно прятал в рукаве. Он ловко перекатился по арене, спасаясь от разъяренного поединщика, заливавшего кровью бурый песок, схватил-таки свой кинжал и одним гибким слитным движением вновь оказался на ногах. Маг содрогнулся, представив, чего это движение стоило наспех залеченному позвоночнику. – Потому что он пользуется выучкой уличного воришки, интригана и убийцы, а не бойца, – равнодушно отозвался Хаар-Тари, изящно расправляя манжет нежного, воздушного кружева. – Фехтовальщик из господина Азфирэля неважный, признаю. С мечом или саблей он выбьется из сил уже через пару схваток. Здесь каждый игрок волен драться любым оружием, в том числе и отказаться от него вовсе. Но зрители этого не оценят, полагаю. Сравните сами – куница против кабана. Грубая сила людям милее уловок, телесная открытость располагает к доверию больше, чем тайна покрывала. Результат и зрелищность – разные задачи. Воин и убийца – разные профессии. Эльгас внимательно посмотрел на беснующихся эсгранадцев и решил, что не был бы так уверен. Симпатии распределились примерно поровну, к тому же маг полагал, что большинство уже сделало ставки на исход боя. Тот же Бени мог загодя расстараться и шепнуть нужным людям, на кого ставить, а что Азфирэль одолеет мечника, сомнений не было. Лишь бы спина не подвела. Так оно и случилось. Охромев, боец оказался во власти ловкого противника. Заставив его неуклюже поплясать на потеху зрителям, Азфирэль, наконец, сжалился и отправил мечника отдыхать. Двое служителей утащили тело с арены. Темный раскланялся и со скучающим видом уселся на песок в ожидании следующего боя. – Зачем это зрелище? – осведомился Эльгас, глядя, как на арену выходит крепкий северянин с мускулами деревенского кузнеца. – Не думаю, что вы пригласили меня, чтобы посмотреть игры. – О, господин Эльгас, а разве это не вы меня искали? Точнее, вашу повелительницу, чтобы, если не ошибаюсь, спасти ее от нее самой. Итак, предоставляю слово вам. – Ее самой? Но это ваши служители арестовали мою принцессу. Я хочу увезти ее из страны туда, где она сможет начать другую жизнь и больше не доставит никаких хлопот наместнику или Храму. Чего вы хотите за это? Положить конец мятежу? Мы должны сдаться? Божественный лик исполнился неподдельной скукой. – Нельзя ли мыслить не так плоско, пресветлый Эльгас? Разумеется, я прекрасно осведомлен об истинном назначении личных покоев «Объятий Луны» и неплохо представляю себе основных героев сопротивления, а также их методы, способы связи и примерно полтора десятка тайных убежищ в столице. Но помилуйте – если бы не было Солнечной Девы и Кровавого Топора, их стоило бы придумать! Не понимаете? Поразительно! – Мне не показалось, что южане пребывали от нас в восторге, – вежливо возразил Эльгас, кося глазом в сторону зеркала. Северянин продержался недолго, его уже сменял следующий противник. – Речь не о них. Я господин войны, я правлю этим городом и, вскармливая войну, распаляя жажду ярости и отмщения, вы даете мне силу. Не только южане, но и вы, господин Эльгас. Да, и лично вы тоже – какой пожар полыхал в вашей груди, когда вы покарали соперника, помните? Как и других ваших врагов. Вы меня очень порадовали, я даже прикинул, как именно будет интересней вырастить следующего врага из того вашего чернявого друга. Но не успел, он погиб раньше. А сколько ненависти и жажды крови пробуждали милейшие эскапады Кровавого Топора в сердцах лавочников и кузнецов, которые уже почти было вернулись к скучному мирному благополучию!.. – Значит, работа богов – играть с нами как кошка с мышкой? И с фолькийцами и с эсгранадцами? – О чем это вы? – Хаар-Тари иронично вскинул бровь. – Если лишать побежденных и победителей подобных развлечений, вы начнете скучать, жиреть, тупеть… Нет ничего противнее паствы, которой нечем заняться. Если же вам действительно не приходило в голову, что сражаясь – во имя неважно какой справедливейшей цели – вы неизбежно возлагаете жертвы на алтарь войны, то я вам сочувствую. Приятно, должно быть, ступать по жизни с закрытыми глазами. – Но если вам все равно, почему бы не дать Салине уйти? – повторил маг, не забывая следить за экраном, на котором Азфирэль выдерживал все новые кровавые бои. Белый плащ в нескольких местах окрасился багряным, и было видно, что южанин выбивается из сил. Кулачный боец в последней схватке сорвал с него покрывало, и зрители в едином порыве повскакали с мест, узрев страшно изъязвленное, исхудалое лицо, больше похожее на желтый череп. Теперь уже никто не отрывал от него глаз. К несчастью, маг не слышал, что именно кричат. Зато заметил подпрыгивавшего на месте, почти малинового от волнения Гатти Блоху. Мальчишка отчаянно завопил, и толпа подхватила, топая и стуча кулаками по скамьям. Глаза у верующих в переднем ряду закатились, словно в трансе, две женщины забились в истерике и повалились на пол, под ноги раздухарившимся солдатам, которые их даже не заметили. «Зачем он это делает? – ломал голову Эльгас. – Внимание? Влечение? Хочет вновь воспользоваться божественной силой? Но выдержит ли ослабленный эфир такую яростную мощь?» – Принцесса себя переоценила, – пожал плечами Хаар-Тари. – И поплатилась, став честной добычей жрецов. Мне все равно, но раз уж вы заинтересованы в ее судьбе, пусть этот маленький козырь останется у меня. – Ага. То есть, на деле вам тоже нужен я. Что ж, я слушаю, господин Хаар-Тари. Бог вздохнул и, поджав длинные ноги, устроился на подоконнике. Пыль не приставала ни к его одежде, ни к обуви, впрочем, Эльгас не сомневался, что это было бы первым божественным деянием, которое сотворил Азфирэль. – Я подожду, пока вы досмотрите зрелище до какого-нибудь конца, – мягко сказал он. – Не очень-то вежливо постоянно отвлекаться, не правда ли? Эльгас хмыкнул. Смысла любезничать он не видел, а смотреть в любимое лицо, присвоенное всевластным мерзавцем, не хотел. Он смотрел на своего сумасшедшего спутника, который как раз свистящим размашистым ударом снес голову седому эсгранадцу отнятой у него же священной карахской саблей-поясом. Тонкий гибкий клинок играл, переливался в руках, вибрировал и стонал, как если бы Эльгас въяве слышал пение ветра на лезвии. Харза – так именовалась сабля, священное оружие жрецов Бога Войны в древней Караху. Наверное, это было просто совпадением, но охотники северной тайги, меняющие в Аргелосе пушные шкурки на муку и соль, тем же словом называли куницу. Азфирэль оставил себе поющую на ветру саблю. Следующий поединок он проводил с ней – не слишком искусно, как показалось магу, впрочем, он должен был смертельно устать. Но зрители этого уже не замечали. Толпа безумствовала, согласно раскачиваясь, подпрыгивая, подаваясь вперед в такт каждому движению, действо достигало апогея. Маленькому Гатти, который тоже зачарованно впитывал глазами происходящее, кто-то с размаху засадил локтем в лицо, так что мальчик полетел кубарем и исчез в волнующейся толпе. Все кончилось быстро. Очередной безрассудный поединщик – молодой солдатик с глазами синими, шальными, как у амира Тар-Шахреми – столь же буйно и непобедимо билась в них жизнь, – дрался весело и отчаянно, используя все свои свежие силы против измотанного противника. Обычная армейская сабля так и плясала в его руках, встречая на пути вибрирующую стальную плоть харзы. Азфирэлю уже было не до зрелищности – он стремился закончить дело быстрее. Вот рука юноши с зажатой в ней саблей покатилась в песок, багровый от пролитой крови. Острие кинжала сверкнуло в опасной близости от горла противника, но Темный отчего-то споткнулся, и лезвие распороло только щеку. Юноша же растянул мгновенно побелевшие губы в болезненной усмешке, и отчаянным последним усилием оттолкнул приближающуюся смерть кулаком в живот. Одно бесконечно долгое мгновение Эльгас следил, как голова спутника запрокидывается, в распахнутых глазах мелькают, сменяя друг друга, изумление, боль и осознание поражения. Азфирэль захлебнулся воздухом и рухнул ничком, загребая окровавленными пальцами песок, впитавший в себя жизнь десятка жертв. «Все, – обмирая от жалости и безнадежной тоски, понял Эльгас. – Спина!» Синеглазый южанин, не веря себе, толкнул поверженного врага в плечо. Тело безвольно содрогнулось от удара. Зажимая истекающий кровью обрубок, победитель что-то крикнул в толпу. – Нет, не получилось, – вздохнул Хаар-Тари. Эльгас вздрогнул, вспомнив, что не один. Зеркало померкло по мановению божественной длани. – Избавлю вас от дальнейшего зрелища, – проговорил он тоном, в котором сквозил намек на сочувствие. – Но вы не переживайте, он ведь не может умереть. Заберете тело и снова исцелите. Если еще не наскучило, конечно. И если я вам позволю. Эльгас глубоко вдохнул, сдерживая кипящую ярость. Вцепиться в горло надменной божественной твари, ударить хоть раз, прежде чем… умереть, так и не сделав ничего для любимых людей. Что бы там ни задумал Темный, ему не удалось, но ведь он пытался до последнего. Это уже истинное чудо, что едва скрепленные кости продержались так долго. Если Гатти был там… впрочем, что толку от Гатти? Может, Бени позаботится? Так или иначе, об Азфирэле пока лучше не думать. Он здесь ради принцессы, и сосредоточиться следует только на ней. Проклятый Хаар-Тари смотрел, задумчиво приподняв бровь и, вероятно, читал его мысли, как открытую книгу. – Итак, – отрывисто сказал Эльгас. – Что вы хотите за жизнь и свободу ее высочества? Он усмехнулся светло и снисходительно. – Увы, в отличие от моей печальной копии я не нуждаюсь ни в вашей любви, ни в силе, ни в вере. Я мог бы просто подарить вам жизни и ее высочества, и трогательного оруженосца, и тело вашего неудачливого любовника… Но если раздавать милости даром, люди перестанут тебя уважать! Развлеките меня хотя бы – так будет честно! – Я слушаю, – устало повторил Эльгас и оглянулся по сторонам – увы, сесть в пустом Храме Солнца было не на что. Холодный тоскливый ветер шептал в щелях, прорезанных в камне хитроумными древними зодчими. Маг вспомнил Лиса, оживленно размахивающего руками в такт рассказу, весь тот яркий ленивый день, пронзительные копья солнечных лучей и свое собственное идиотское желание. «Хочу узреть Бога…» Лучше бы он никогда не произносил этих слов! Бог улыбнулся холодными сияющими глазами и протянул руку. По полу прошелестела чешуя. Змеехвостые девы с волосами чистого золота – то ли фантомы, то ли големы – внесли столик, мягкие низкие кресла и медный кувшин. – Хотите вина? – спросил Хаар-Тари тоном радушного хозяина и изящным отточенным жестом указал на кресло. – Не хочу, – отказался маг, но сел. – Тогда давайте играть… Мы не равны, поэтому спорить с вами интересно разве что на удачу. Тут вы, пожалуй, дадите фору любому богу! И первой ставкой будет одна жизнь. Кого выбираете? Любовника, приемыша или госпожу? Эльгас поморщился. Чего-то вроде этого он и ожидал. – Я не выберу одного, – сказал он несколько отчаянней, чем собирался. – Даже если посулите убить всех. – Настаиваете? Готовы смотреть, как все трое умирают на ваших глазах и знать, что ничего не сделаете? Совсем ничего? Эльгас не хотел этого представлять. Совсем-совсем не собирался. Он знал, что не должен давать слабину, поэтому заставил себя даже не сжимать пальцы в кулак. Чего эта тварь жаждет на самом деле? Изощренной пытки? Поединка, в котором все время меняются правила? Униженной мольбы? Кровавой бойни? – Раз я ничего не могу – что остается? – Наверное, именно это мне и следовало бы сделать, – весело отозвался Хаа-Тари. – Тогда вы стали бы гораздо более интересным персонажем. Ведь любому сочинителю, который тоже в своем роде божество, известно, что героя нужно лишать всего, что ему дорого. Лишь тогда он начинает играть в полную силу. – Но это не вы меня… хм…сочинили. К тому же без приза незачем будет продолжать, – в тон ему ответил Эльгас, правда, вместо усмешки у него вышел оскал. – Смысл жизни в том, что приз есть всегда. Как только человек перестает желать, он умирает, и тогда он уже никому больше не нужен. – Все эти сентенции почерпнуты из каких-нибудь «Наставлений юному божеству»? – сухо осведомился Эльгас. – Вы смеетесь… Но я всего лишь пытаюсь соответствовать себе самому. У человека и бога разные задачи и разный взгляд на судьбу. Многие вещи, о которых я не слишком задумывался, следуя прежним желаниям, теперь выглядят совсем иначе. – Так стать богом действительно было вашей целью? – прищурился маг. – Это было ваше желание, а не Алой Богини? – Почему вы сомневаетесь? – Вы копия моего любовника, как сами изволили выразиться. А он не хотел такой судьбы. Он шел наперекор чужим желаниям, какими бы привлекательными они ни выглядели. Тогда как от вас я слышу одно – «я не должен», «божество не может», «моя паства ожидает…» Да что ты за бог такой, Хаар-Тари, если не волен даже выбирать себе храм! – Вы пытаетесь меня разозлить, Эльгас… Но я не испытываю чувств или потребности в храмах и желаниях. Хоть и помню еще, что это такое. – Все, что вы чувствуете – скука? – Отчего же? Ведь вы меня развлекаете, – бог улыбнулся холодно и пусто, и Эльгас, наконец, ясно ощутил разницу между ним и Азфирэлем. Сияние глаз Хаар-Тари было в точности, как свет его волшебного черного алмаза – жестокое, грубое, отчаянно-острое. «Сухой скрипучий лед, – подумал Эльгас. – Словно из живого пламени взяли чистую алхимическую плазму, полностью лишив ее тепла». Ему показалось, что эти звездные, лучистые глаза точат души и сердца, истирают в пыль материю, разрушая все, на что падает взгляд. Вдруг мучительно, до боли, остро сжимающей грудь, захотелось увидеть Азфирэля, ласковую южную ночь и мерцающие живые огни – и убедиться, что все в порядке. Эльгас сглотнул комок в горле. Он не сможет от него отказаться. Ни ради кого. Если Хаар-Тари захочет испытать его решимость, придется признавать проигрыш. Божественный красавец вскинул брови в умилительном изумлении. – Не верю самому себе… Презренный предатель и мужеложец... Серьезно?! Ну что ж – вы сдались, а значит, первый кон за мной. И кто заставлял вас бросаться громкими словами, интересно? Итак, разлучить душу мага Азфирэля с телом способен лишь бог, а бренные останки сгорят в пламени, расщепляющем алхимические соединения. Так что, если я пожелаю, вы навсегда останетесь в моем мире без него. Впрочем, разумеется, вы сможете повстречаться с тем, что от него останется… только вот оно, боюсь, вас уже не узнает. Из ладони Хаар-Тари на стол выкатился крупный рубин, в сердце которого едва теплилась тусклая искра. – Постойте! – перебил его Эльгас. – Невежливо начинать игру без предупреждения! И даже без объявления правил! – Игра идет с тех самых пор, как вы вошли сюда. Или даже с тех пор, как вообще объявились в моем мире. Что же касается правил... Вы серьезно, господин Эльгас? Правило, как и в жизни, одно – победить. Вы верно начали, пытаясь нащупать мое слабое место, но лишь выдали свое собственное. Итак, вы сделаете все, лишь бы не потерять вашего любовника. Это скучно, поэтому я удаляю его из игры. – Вы читаете мои мысли. Это нечестно! – Вы тоже можете попробовать. Это не так сложно, уверяю вас. Я справлялся с этим и не будучи богом. Что ж, у вас еще два ценных приза. Чем готовы рискнуть ради принцессы и ее рыцаря? – Очевидно, жизнью? Что еще у меня осталось? – Жизнью... Опять громкие слова. Ну что ж!   На столе появились три перевернутые малахитовые чашечки. – В каждой из них по изумруду. Выбирайте наудачу. – Наперстки?! Серьезно? – Эльгас насмешливо уставился в сиятельный лик. – Что, никак не отпускает уличное прошлое? – Древнейшая игра, пережившая тысячелетия... – мечтательно прищурился Хаар-Тари – ни дать ни взять, сытый кот возле миски со сметаной. – Мне кажется, она родилась вместе с миром. Невозможно крутить наперстки, не жульничая, это истина, которую знает каждый кидала. Наверное, мы с вами впервые сыграем в нее абсолютно честно, в этом и есть мой интерес. Два изумруда, в каждый из которых заключены души ваших друзей. Два выигрыша и всего один проигрыш. Выбирайте. Но сначала скажите – кого сами-то хотите отыграть? Ради кого вам не жалко жизни? – Я пришел сюда за принцессой. – Значит, бедная девственница Салина... Или уже нет? Но скажите, отчего вы всегда боретесь за тех, кто вас предает? Эльгас сжал зубы, чтобы не отвечать на этот странный выпад и, не глядя, коснулся левой чашки. Под ней действительно был изумруд, пульсирующий крохотной искрой. Маг прислушался к ее биению, очень знакомому, неровному, яростному... – Да, именно так сейчас колотится ваше сердце, – подсказал довольно жмурящийся бог. –  Вы выбрали третий изумруд. Что ж, это проигрыш? Или нет, как считаете? А знаете, почему я спросил о желании? Выбор делает ваша душа. Она, а не гордость или чувство долга выбирает действительно ценное. В вашем случае это вовсе не принцесса и не потешный питомец... Эльгас зло сжал изумруд в кулаке. – Вы обещали играть честно! Но если так, любой выберет самого себя! – А честно было называть ставку, которую вы платить не готовы? Но... – Божественный ублюдок расплылся в масляной улыбке, знакомой и незнакомой одновременно. Эльгаса передернуло от тоскливой ненависти. – Вот тут самое интересное. Кому вы солгали – мне или себе? Стало быть, вы тоже уверены, что в конечном итоге человек всегда выбирает себя? Что ж, давайте проверим. Пусть сыграет ваш друг? Когда двое белоплащных служителей втолкнули пленника внутрь, Раймон кинулся на врага с кулаками. Бог демонстративно сморщил нос и щелкнул пальцами. Юнец отлетел от невидимой стенки и приземлился у ног мага. – Ты цел? – хмуро спросил Эльгас, протягивая руку. Раймон возмущенно фыркнул, глаза его метали яростные молнии. – Уходи отсюда! – заявил он. – Тебя-то он и ждал, да еще одного! – Закрой рот, – велел Эльгас. – И ни на что не соглашайся. Его божественная милость навязала мне игру. Что бы ты ни сделал, все это будет ему на потеху. – Игру? Знаменосец вызывающе уставился на Хаа-Тари, да так и застыл насупленным столбом, уперев руки в боки. – Видите ли... – начал тот, безмятежно покручивая в пальцах рубин, пламя в котором окончательно погасло. – Это всего лишь простенькая потеха, в которой ваш уважаемый наставник безнадежно проигрывает. Уже дважды. Но это скучно, а потому последний раунд я решил предложить вам обоим – может, ваша удача окажется сильнее? – На что играем? – деловито осведомился Раймон. Бог картинно вскинул брови. – На самое ценное, разумеется. Иначе зачем играть? – Как будто у тебя есть самое ценное, – юнец хмыкнул с таким превосходством, что Эльгас мысленно ему поаплодировал. – Тебе ведь все равно – проиграть небо или пару-тройку стран. – Зато есть у вас с господином магом. По крайней мере, вы так считаете. Но прежде я сделаю вам подарок. Господину Эльгасу он уже не нужен, зато вам, господин Каваль, может, и пригодится. – Что еще? – Маленькое воспоминание… кажется, двухнедельной давности – или около того. Оба участника этих похождений у меня, поэтому я могу извлечь из их памяти все, что заблагорассудится. Прежде чем Эльгас возразил, экран воспоминаний снова заволокся туманом, а потом почернел. – Добрый вечер, ваше высочество! – услышал он хриплый голос из тьмы. Дама на пороге откинула капюшон, и ее волосы вспыхнули золотом в свете загоревшихся по мановению руки Темного свечах. Он сидел на неразобранной постели в светелке Лайзы, сгорбился, подтянув колени к подбородку, и даже не поднялся навстречу царственной гостье. Здесь, в отличие от захламленной гостиной, ничего не изменилось с тех пор, как Эльгас покинул ее. На сундуке все так же валялся его щегольский камзол, а у кровати стояли сапоги, выторгованные у мэтра Шанно. Ни пустых бутылок, ни алхимической дряни – лишь закрытые ставни, тишина мертвого дома и одиночество. – Прошу прощения, что не вышел встретить вас, – продолжал Азфирэль, все так же глядя мимо гостьи. – Но это было бы лишней тратой времени – вы пришли не за этим. – Я пришла поблагодарить вас, господин Дехадо, – сказала принцесса. – За исполнение моей просьбы. И… и… – И пришли вознаградить меня, – Темный, наконец, повернулся, и замороженное совершенство его лица распорола жесткая ухмылка. – Что ж, ваше высочество! Давайте обсудим награду. Он поднялся и властно схватил девушку за руки, так что Салина от рывка чуть не упала в его объятия. – Мне ни к чему ваша награда, – отрывисто бросил Азфирэль. – Но вы ее желаете, не так ли? Жаждете всем сердцем… всем вашим сладостным нетронутым телом. И я вас не разочарую, наследница Дома Сокола. Я вас понимаю. Ваш суженый был принцем, а ваши дети воссели бы сразу на два престола. Увы, этого не случилось, но что это меняет для вас? Вы по-прежнему верная любовница своего имени и сана. Приходится быть еще более гордой, чем царственная матушка, что сдалась преданному взгляду Редрика Бьорке. Он был ей слишком нужен, не так ли? А может, она оказалась мудрее вас. Вы же не можете вручить себя ни одному из фолькийцев, и что вам беззаветно обожающие рыцари и мальчишки? Что вам любовь смешного дурачка, который недавно приходил покарать меня за вашу честь? Но я не ваш подданный, я ваш спаситель, и позволить мне утолить вашу страсть – не позор, если никто не узнает, разве не так? Впрочем, это не имеет значения. Мне годится все, важна лишь страсть, с которой вы не сумели совладать, наследница короны Севера! – Вы пьяны, саид? – осведомилась принцесса. – Или вас так оскорбили мои чувства? Я лишена возможности встречаться и беседовать с вами, чтобы узнать о вашем отношении исподволь, как подобает в благородном обществе, но… разве прямота – не лучшая политика? Вы не показались мне человеком, которого волнуют условности. – Не беспокойтесь, принцесса, это и в моих интересах! – расхохотался Азфирэль, дрожащей рукой утирая лоб. Кажется, он даже не слушал гостью. Пот градом катился по его бледному осунувшемуся лицу, глаза полыхали так ярко, что смотреть было невыносимо. Видимо, снова принимал свою дрянь – или, напротив, не успел принять. – Никто не узнает о ваших маленьких тайных играх… вы знаете, о чем я. И вот моя награда за все услуги, что я оказал и окажу в любое время по одному слову принцессы Севера – никто и не должен знать! – О чем вы говорите, господин Дехадо? – голос Салины звенел, но… что-то иное было в нем, не гнев, не возмущение… стыд? Страх? Любопытство? – О вашей непорочности, принцесса! В глазах людей, разумеется. Никто и никогда не должен узнать, как Солнечная Дева покупает свою жизнь – нет, больше чем жизнь! – честь и власть, свое имя и право царствовать ценой крови своих подданных. И как ласками шепелявому проходимцу оплачивает другие маленькие безобидные обманы. О, это не упрек – уж мы-то с вами знаем, принцесса, что такова цена любой власти. Примерно так же поступала ваша царственная матушка, и ее матушка с батюшкой, и все ваши прародители – в свой черед. Так поступают все на свете Главы и Магистры, советники и маркизы, купцы и жрецы, да и боги с богинями не лучше! Успокойтесь, принцесса, передо мной вам стыдиться нечего. Фыркнув, Азфирэль снова притянул к себе гостью и развязал завязки ее плаща. Под ним оказалось то самое голубое платье, в котором Салина предстала перед ним в нижней зале «Объятий Луны». – Саид, я не стану оправдываться,  – сказала принцесса, подняв к нему полыхающее румянцем лицо. – Все ваши упреки я заслужила, но… – Я ведь уже сказал, что понимаю, – небрежно бросил Темный, вытягивая костяные шпильки из замысловатой изящной прически. На одной из них красовалась изумрудная головка сокола, и Азфирэль, хмыкнув, переломил ее и отбросил в сторону. – Вот об этом я и говорю, ваше высочество. Ни одна мелочь не должна вас выдать. Ни гербовая шпилька, ни опрометчивое слово, ни картинка в зеркале воспоминаний, ни след поцелуя на белоснежной коже. Впрочем, о последнем я позабочусь. Так же как и о… более важных историях. Но ваша – и только ваша забота – чтобы подданные в вас не усомнились. В их глазах вы должны быть светлы и высоки, как далекая звезда, добры и справедливы, как Серебряная королева Манира, праведны и благочестивы, как высшая жрица Богини-Матери. Но даже этого мало. Вы будете искренне любить ваших соратников, ваше высочество! Вы будете любить и беречь их, иначе я вас уничтожу. И Азфирэль прижался губами к нежной шее под самым подбородком, заставив девушку откинуть голову и задрожать всем телом. – Вы будете беречь ваших людей, принцесса, пуще самой себя. Вы будете беречь вашего мага, вашего влюбленного дурачка, госпожу маркизу, того чернявого усатого красавчика с веселыми идеями… – жестко и внятно говорил он между поцелуями. – Ну и других. Вы поняли меня, ваше высочество? Принцесса смотрела на него широко распахнутыми глазами, в которых разливалась глубокая густая синева. Пленительные узкие брови сдвинулись к переносице и тут же разошлись – словно ласточка взмахнула крыльями. – У вас лихорадка, саид. Вы ранены? Что с вами случилось? – батистовый платок появился в руке Салины, и Азфирэль вздрогнул, отшатнувшись, когда девичья рука нежно и осторожно промокнула капли пота, катящиеся у него по щеке. – Не стоит внимания. Я… просто давно не расслаблялся, и вы понимаете. Вы тоже. Но вам я окажу такую услугу – я вас расслаблю. Хотя бы на одну ночь. Если мы договорились, конечно. – Не стоит напоминать мне о долге перед людьми, – твердо заявила принцесса, и сталь ее голоса странно сочеталась с нежностью прикосновений к высокому бледному лбу, влажной челке, длинным ресницам. Платок упал на пол. – Но почему вы этого желаете? – Я? – Азфирэль расхохотался, и на этот раз смех его не был надрывным и хриплым – напротив, раскатился по комнате холодным чистым звоном металлического колокольчика. – Я хочу, чтобы вы были для них сказкой, ваше высочество! Сказкой о мудрой и справедливой правительнице, ни разу не поступившейся честью и совестью в годину бедствий для обездоленного народа. Я хочу, чтобы в вас верили, как в мать! Хочу сказку о справедливости и чести, о верных друзьях и жестоких захватчиках, о том, как вера и любовь преодолевают если не смерть, так хотя бы грязь нашего мира! За это я буду для вас тем же, кем был Пегий Пес для вашей царственной матушки. Я буду для вас тем, перед кем не нужно притворяться. Сверкающее одеяние непорочного облика вы можете оставлять у входа в мою комнату – мне ли не знать, как сильно оно тяготит человека! – Вот что, саид… – медленно проговорила принцесса. – Прежде чем сгореть дотла в ваших прекрасных жестоких глазах, ради которых я могла бы позабыть и имя, и честь, я задам один вопрос, и никогда больше не заговорю об этом. Люди, которых вы назвали… Господин Эльгас и все, кого он любит. Этой сказки вы желаете для него? Темный сверкнул кривой опасной улыбкой и расстегнул жемчужное ожерелье на шее своей дамы. Сверкающие бусины скатились на пол, и тут же о половицу одна за другой стукнули алмазные запонки, пока пальцы принцессы обнимали обнаженные запястья, изяществом не уступающие ее собственным. Кружево расстегнутых манжет медленно стекало к локтям. – Хотите напоследок вонзить кинжал себе в сердце? – тихо спросил Азфирэль, одним движением высвободился, перехватил запястья Салины и медленно поднес каждое из них к губам. Голос его упал до низкого чувственного шепота. – Что ж, ваше высочество! Я восхищен стремлением к правде, которая приносит боль, но даже она не заставит вас изменить решение. Вы были бы несравненной королевой. Да, вы угадали верно – господина мага и всех, кого он любит – или еще полюбит в вашем мире, вы будете беречь пуще, чем собственное дитя. Отныне – они ваши дети. Если я узнаю хоть об одной сделке, в которой кто-то из них станет разменной монетой, вы потеряете все, госпожа моя. И еще – господин маг никогда не узнает о нашей беседе. – Любовь, верность, честь… Каждый из нас желал бы оказаться на месте господина Эльгаса, – проговорила принцесса, и тонкие пальцы коснулись верхней пуговицы окровавленной рубашки. – Я поняла, саид. Мы с вами – те, кто властен сотворить такую сказку, но не способен в ней жить. У меня есть ответный дар для вас. Вежливость вы уже оставили… но и доспех неуязвимости тоже можете бросать у двери рядом с моим сияющим плащом. – Ну разве не смешно, принцесса? – ухмыльнулся Азфирэль, пока державные пальцы снимали с него рубашку, неумело гладили, изучая, бледную кожу груди, изящные контуры мышц, бережно обойдя перевязанное плечо. – Как сильно шлюхи и убийцы – такие, как мы с вами – любят рядиться в честь и искренность! Пока влюбленный знаменосец грезит о милостивом взгляде гордой дамы под вуалью, эта самая дама опускает все покровы для безродной эсгранадской собаки… – Или пока один искренний и порывистый светлый маг, быть может, грустит о человеке, который его покинул, этот самый человек заставляет меня поклясться, что он никогда не узнает о его любви? – ответила принцесса, отразив взгляд насмешливых темных глаз. Азфирэль зарычал и впился в ее губы с яростью и страданием, которые можно было бы принять за страсть, золотые волосы принцессы рассыпались по спине, мешаясь с темными прядями. Потерявшая равновесие Салина уцепилась за плечи любовника с обреченностью, которую можно было принять за доверие. – Ну что, господин Эльгас? – спросил Хаар-Тари, когда картинка растаяла. – Все еще желаете кого-то спасать? – Спасать нужно не тех, кто этого достоин, – тихо ответил глубоко опечаленный Эльгас. – А тех, кто в этом нуждается. Он не понимал, зачем эти картинки. Вот, значит, от кого принцесса возвращалась в то утро – с развившимися волосами и румяным от поцелуев лицом. Но связь Салины и Азфирэля его не касалась. Не должна была касаться. Что же до обманов и тайных сделок… Если речь о делишках Бьорке, то он об этом уже знает. Было ли что-то еще… тьма побери, какое значение это имеет сейчас?! Впрочем, это зрелище не для него, оно для Раймона. Для бедного влюбленного юнца, который только что узрел, как чистейшая и недосягаемая дама замирает от страсти в объятиях соперника. – Ну что ж… Если для вас это что-то меняет… – Ничего не меняет! – угрюмо возразил Раймон, и маг изумленно повернулся к нему. Глаза его от ненависти стали почти черными, а от пунцовых щек можно было зажигать факелы. – Решения Ее Высочества не обсуждаются и не подсматриваются. Она всегда права. Ее честь – моя жизнь. Хаар-Тари светски-отточенным жестом указал на чашки, и они, окутавшись нежным зеленоватым сиянием, трижды поменялись местами. – Правила простые, господин Каваль. Выбирайте. По зову сердца или наугад, как хотите. – Он жульничает, – Эльгас предупреждающе сжал руку юноши. – Не верь ему. Не поддавайся! Бог с ироничным любопытством взирал на них. – Это же наперстки, Эльгас, – разочарованно хмыкнул знаменосец. – В них все жульничают. Я-то думал, хотя бы карты... Хаар-Тари вдруг расхохотался. – В карты с вами обоими? Что бы вы там обо мне не думали, но избиением младенцев я не занимаюсь, господа! – Мне плевать, я играю, – пожал плечами Раймон и решительно потянул к себе среднюю чашку. Озадаченно покрутил изумруд, который пульсировал ровно, но слабо, с долгими перерывами. – Что это? – Это душа принцессы Салины, – сообщил довольно осклабившийся бог. – Она погружена в сон, поэтому ее сердце бьется так. Видите, господин Эльгас? У людей разные намерения, и некоторые из них даже не врут себе. Игра была честной. – Или это вы так говорите, – мрачно отозвался маг. Ну конечно. Ублюдку жизнь не мила, если не удается побольнее ткнуть в чье-то несовершенство! Все это, конечно, иллюзорные штучки, а тварь лжет, как дышит! А если не лжет? Если ему, Эльгасу, в самом деле плевать и на принцессу, и на преданного мальчишку, что снова оказался отважнее и честнее так называемого наставника? Но ведь он здесь, в конце-то концов, а не отсиживается в убежище! Или... только потому что в глубине души уверен, что Хаар-Тари не причинит ему вреда? Что, если он и вправду путает его с Азфирэлем? Если любые чувства мертвы в этой божественной душе, для которой все они – и Азфирэль, и Эльгас, и уж тем более остальные ничтожные человечки – только пылинки на ладони вечности? Был ли он слишком самоуверен, отправившись сюда? – И что теперь? – настырный знаменосец ни о подоплеке игры, ни о терзаниях спутника, разумеется, не знал и знать не желал. – Я выиграл и требую освободить Ее высочество! – Она свободна, – пожал плечами бог. – Но не свободны вы, господин Каваль, ведь вашу-то жизнь никто не отыграл. Ее высочество и господин Эльгас могут покинуть мой храм. Раймон сплюнул на белый мрамор. – Ну и ладно! – сказал он. – Мы того и добивались. Иди, Эльгас. Вы с ее высочеством победите! Эльгас прикусил губу, чтобы не расхохотаться – слишком близко было до истерики. Сжал кулаки. Острые грани мерзкого зеленого камушка впились в ладонь. Он поднялся и с силой разжал руку. Изумруд прокатился по столу и замер возле черного алмаза на пальце Хаар-Тари, как будто притянутый его силой. Казалось, оба живых камня даже пульсируют с одинаковой частотой. Эльгас посмотрел на это парное мерцание и вдруг снова ощутил, как лежит, распростертый под золотой лестницей, а из капель его крови выхлестываются плети сиреневых ирисов, древних символов войны, устремляются в небо и застывают точеными перилами. Как холеная рука опускается на них, и алмаз в перстне разгорается ярче... Как дрожит, натягивается и рвется с еле слышным треском что-то в груди. Это был всего лишь сон, но... Эльгас уже забыл, когда в последний раз видел просто сны. «По Лестнице Богов душа проходит в одиночку, но Аш-Амира зачем-то загнала нас на нее вдвоем... – подумал он. – Так чего же она хотела? Может, чтобы я питал лестницу, а поднимался по ней ты? Но ты не позволил мне упасть и выдернул из иллюзии, значит, ее затея тебя отчего-то не слишком прельщала». – Тебе это не интересно, – надменно изрек он вслух. – Тебе нужен я, и потому ты согласишься на обмен. Раймон с принцессой уходят, а я остаюсь играть в любые игры, которые выдумаешь. Даю слово. – Почему вы так уверены? – удивление Хаар-Тари было слишком наигранным, и Эльгас невольно скривился от этой лицемерной кислятины. Раймон попытался возразить, но маг заткнул ему рот заклятьем. – Тебе нужен я. Осталось заключить сделку. Обрисуй роль, которую я должен исполнять в игре, и я соглашусь, какой бы она ни была! – Господин Эльгас... – Хаар-Тари тоже поднялся и вдруг коснулся тонкими пальцами его щеки. Прикосновение было холодным, совсем не похожим на обжигающие ласки Азфирэля. – Вы все еще не понимаете. Я не он, и вы мне не нужны. Лично вы. Но, как моя половинка... Вы могли бы стать сильнее, чем есть сейчас. Вы могли бы стать тем, кто нужен. Моим врагом, например. Тем, кто ведет собственную игру. Человеком, ненависть которого сильнее любви или жалости к себе. Когда обратитесь в воплощенную ненависть, перешагнете все человеческое и станете... богом? Или демоном? Или демоном для народов земных стану я? Этот вариант мне, пожалуй, ближе. О, поверьте, такая возможность есть. Вы можете отвоевать обратно свой Север, исполнив заветную мечту погибших друзей. Но для начала им придется погибнуть. Принцессе и рыцарю. Азфирэлю. Всем, кого вы любите в этом городе. Всем, кто вам верил. Иначе никак, господин Эльгас, потому что такой, как сейчас, вы мне не соперник. Вы слабы, предсказуемы и отчего-то уверены в моем к вам расположении. Придется доказать, что это не так. Итак, жизнь госпожи оплатил слуга, так что сегодня вы лишитесь его. Черед остальных придет позже. Он поднял руку, в которой, потрескивая и сверкая, рождался ослепительный клубок молний, но Эльгас перехватил ее, одновременно закрывая собой Раймона. – А где же тот я, что был в этом мире? – спросил он, глядя в обжигающие холодом и усталым беспамятством божественные очи. – Что на своей шкуре познал всю твою справедливость до последней капли? Где тот я, герой, который почти справился с Песнью Смерти, ненавидящий тебя так, как я никогда не сумею? – Вы же знаете, – бледно улыбнулся бог. – Я убил вас. – Правда? – Эльгас протянул пальцы к черному алмазу, но не коснулся его. – Убил? Ведь это та реальность, где Аш-Амира добилась своего. Ей был нужен я и нужен ты – но в разных ролях. Что же питает твою божественную силу? Ненависть? Или все-таки моя душа, врученная тебе обманом, поскольку ни на что другое Алая Богиня не способна? Я спрашиваю, Бог ужасной и справедливой войны, тебе не надоело плясать под ее дудку? Ты сам-то хотел превратиться в кровавого идола? А как же великая собирательница костей и гнилой плоти? Как же врата в Шаа-Мирам и твоя возлюбленная Смерть? – Вы... – Хотел ли ты стать таким, Хаар-Тари? – Эльгас шептал, но ему казалось, что он кричит. –Пить прокисшую брагу мечей, дарить покровительством пьяных мужланов? Или трусливо сдался? Остаться без цели, без мечты, навечно – в постылых объятиях шлюхи, которую ненавидишь до боли, до скрежета зубовного... Той, что дергала за веревочки, управляя тобой, заставляя отдаваться потным скотам и алчным жрицам? Той, что указывала, где твое место, и ты каждый раз засовывал гордость туда, куда тебя имели? Хотел ли ты этого, ответь мне! Отвечай, мальчик Блоха, ловкач Эль-Москито, беглый пророк Гай Дехадо, шер-хаин Азфирэль! Ему почудилось, или в промерзших, выжженных безумием глазах что-то дрогнуло? Бог приоткрыл манящие губы, будто готовясь вкусить изысканное лакомство – ну конечно, ведь теперь он питается пламенем праведного гнева. Но чего-то не хватало... Может, имени? Одного, самого важного, настоящего... Эльгас не знал, каким оно было. Оно потерялось, пропало со всех страниц, изо всех видений. Что ж... Эльгас перехватил оба тонких, обманчиво хрупких запястья, и накрыл губами приоткрытый вишневый рот, втягивая бога в поцелуй – так было проще всего. Он обрушился на Хаар-Тари всей силой, удерживая на месте, привязывая звездными узлами, вплавляясь в божественный образ, словно песчинка, влекомая ураганом. С Азфирэлем бы такой номер не прошел, но Хаар-Тари был слишком велик, чтобы заботиться о защитах и границах. Эльгас не мог одолеть его, но мог сгореть в его пламени, чтобы стать частицей пепла, а значит – на крохотную долю секунды – частицей самого Хаар-Тари. Распадаться в пепел было больно, невыносимо, непредставимо, солнечный образ раздирали мириады пронзительных искр, того яркого и злого пламени замерзших костров, которого не существовало на земле с тех пор, как погасла Южная Звезда. Но последним усилием меркнущей сущности Эльгас дотянулся до мыслей бога, и нашел в них мучительную тоску безвременья. И еще кое-что. Именно то, что искал. «Не учи руку движениям, а учись у нее, мальчик», – совершенно черный то ли от грязи, то ли от безжалостного южного солнца мужчина в мятой выцветшей безрукавке сплевывает в костер. На бритой голове блестят капельки пота. Нескладный кучерявый юнец протестующе вопит, вытаскивая из углей каштаны, дует на пальцы... Мягкая городская пыль повсюду, в ней отпечатки босых подошв. Бродяги сидят прямо посреди грязного переулочка, и закатное солнце уже скрылось за глиняной хибарой. Юнец украдкой засовывает три горячих каштана себе за щеку, но мужчина лениво отвешивает затрещину, и лишний каштан падает в пыль. Его тут же хватает коричневая лапка чумазого существа, замотанного в тряпки так, что непонятно, какого оно пола и возраста. Другого мальчика, помладше, Эльгас не видит. Перед глазами лишь тонкие, как спички, пальцы, обломанные ногти обведены траурной каймой. Но в пальцах смычок. Плохонькая желтая скрипка мяукает, а не поет, и все же... Все же... Мальчик забывает вдохнуть, когда конский волос касается струны, пальцы вибрируют от звука, что еще только рождается, еще не слышен, и тягучее предвкушение заполняет всю его странную, ни на чью не похожую душу. «Завтра работаешь с Хони на базаре, – велит мужчина скрипачу. – Лабай, как я показал, да пожалостливей, как драная кошка. Да в оба смотри, даром, что слепенького представляешь. В повязке дырки, смекнул? Чисто пройдет, будешь нашим хугларом. Файге будет плясать, а Хони с Мешаной – чистить карманы зевакам». Мальчик не слышит, что говорит учитель, и секунда под его пальцами тянется дольше, чем у всех остальных людей. Потоком стремительного ветра Эльгаса вышвырнуло, словно потухающую искорку из костра, и маг еще успел услышать стук, с которым его тело грохнулось на пол. – ...Во...ды... умф...хм... – где-то над головой хрипел Раймон, преодолевая распадающееся заклятие безмолвия. – Дай... воды! – Отправляйтесь оба во тьму, – простонал Эльгас, но ухватился за теплые жесткие ладони друга, которые потянули вверх. Раймон усадил его в кресло, и маг попытался соединить две половинки храма, дрожащие перед разбитым, смазанным зрением. Тьма побери, ну вот и конец. Он пуст и не способен противостоять даже комару. И почему клятый знаменосец не попытался сбежать, пока бог был занят воспоминаниями? Впрочем, он же не может, он честен и отважен... И предан, само собой. Кому на этом свете нужна преданность? Никчемный товар, цена которому – смерть. Непослушными руками Эльгас нащупал мешок, который принес с собой. – Эй, Хаар-Тари, – хрипло сказал он. – Значит, это действительно было. Тогда у меня есть подарок. Прими его, прежде чем... Он вынул футляр, который утром приволок ему Бени, открыл, наощупь коснулся струн. – Это не то, к чему ты привык, – из глаз ручьем текли никчемные слезы. Ну почему, почему, тьма побери, во всех переделках сразу отказывает зрение? – У тебя скрипка была другая, конечно. Божественная. Такая, чтобы ее слышал весь мир и думал, что это пение звезд. Но все-таки... сыграй мне? Пожалуйста. Это ведь ничего не изменит. Просто я хочу услышать тебя хоть однажды. Молчали все, только в ушах глухо шуршал ветер. Эльгас вспомнил – да, Лис рассказывал. Специальные щели, голос бога... Лис много чего рассказывал, прощай, Лис... Ведь он же не бессмертный. Он вовсе не обязан становиться спутником Хаар-Тари, или его соперником, или кем бы он там ни желал его видеть. Всегда есть последний выход. Если никого из них не будет, зачем оставаться? «Si me das a elegir entre tú y ese cielo»... – прошептал Эльгас, поднимая слепые глаза. Это была ненавистная строчка из эсгранадской песни, которая навсегда врезалась ему в память, так часто тоскливым пронзительным стоном она разрывала его бессонные ночи. «Если дашь выбирать меж тобою и небом…» Если задуматься, то каждый раз в любви он требовал этого выбора, и каждый раз ему отказывали. Больше он требовать не хотел, потому что узнал, наконец, чего стоит этот выбор. Теперь он жаждал одновременно и любви, и неба, и все еще надеялся, что однажды представление о двух этих вещах у них с Азфирэлем совпадет. Если они останутся живы, конечно. Хаар-Тари молчал, и Эльгас не мог видеть его лица, понятия не имел, что он думает. – Или разбей скрипку. Снова. Но тогда уже никогда не сможешь взять ее в руки, – совсем тихо сказал он. Дрожащая нота прорезала тишину. Слабая, неуверенная... Но шепот ветра подхватил ее, разнес по залу, взметнул под крышу храма. Бог играл. Он играл не как бог, а как босоногий попрошайка, изображающий слепого, пока подельники режут кошельки на площади, но это было все равно. Тонкие пальцы понимали скрипку, чувствовали, с каждым движением смычка, с каждой нотой все сильнее привыкая, проникая, направляя. Сначала прерывистая оскальзывающаяся мелодия вторила напевам безумной Фаримы в памяти Эльгаса, потом... серебро высоких нот побежало вверх, подхваченное шорохом ветра, звякая лунными монетками о золотые ступени Лестницы Богов... Бог играл, а Эльгас, сгорбившись над столом, сжимал грудь, потому что сердце, пробитое навылет, истерзанное лучами-струнами, истекало кровью. Скрипка выла раненым зверем, кричала о смертельной ошибке, о потере, неисцелимой боли, способной раскромсать душу в клочья, убить веру, отравить любовь, развеять по ветру память. Звуки стонали, скулили, жаловались, метаясь под сводами храма. И вдруг вырвались, взлетели в черное небо. Эльгас не смог сдержать крик – тиски жестокого необъятного страдания вдруг ослабли, лопнули, оставив после себя ноющую боль. Он сполз на пол, задыхаясь и ощупывая самого себя – казалось, что осколки сломанных ребер пропороли легкие и кожу на груди, и боялся услышать тяжелый стук капель крови о плиты. Но тело было целым, а значит, боль – эфирная. Что случилось с магическим образом, он не знал, и сейчас было не до этого. Уютное темное болото беспамятства затягивало, чавкая и причмокивая, значит, придется за что-то цепляться... Например, за звуки. Теперь это была другая мелодия, ломкая, хрупкая, упруго вибрирующая. С таким звуком должны осыпаться острые льдинки с замороженных веток ели, когда их, наконец, касается первый ветерок, в котором еще нет тепла, но чудится еле заметный запах влажной земли. Эльгас услышал, как Раймон судорожно вздыхает и хлюпает носом, а потом звуки исчезли, как и зрение до этого. Кажется, беспамятство победило. В беспамятстве был Азфирэль, сгорбившийся на тюфяке в углу комнаты в домике Лайзы. Алхимические лампы не горели, из окна ползла темень. Он выглядел жалким, ужасно одиноким, и потерянно вертел в руках куски смолы. Постепенно бесформенная масса стала куклами – вот жестокая кокетка под красной вуалью, за ней – долговязый франт в черном камзоле и кавалерийских лосинах. Азфирэль поставил фигурки на пол, что-то проговорил на эсгранадо. Эльгас с изумлением следил, как он разыгрывает некий диалог между ними, вертя куклы, подталкивая их в спины и размашисто жестикулируя. Затем истерично расхохотался, сбил франта с ног и придавил каблуком. Кого он все-таки изобразил? Хаар-Тари? Или себя? – Нет, mi corazón, – хрипло прошептал Азфирэль, уронив голову на сложенные руки. – Вы не правы. Скрипка не для меня. Жизнь – не для меня! Я больше не могу. Тишина, вечная тишина... Он вдруг судорожно закашлялся, обхватив себя за плечи, раскачиваясь из стороны в сторону. Когда из горла его вырвался воющий стон, Эльгас понял, что так он пытается разрыдаться. Но он давно разучился это делать, а может, не умел никогда. Умирая от жалости, холодея в предчувствии неизлечимой, невозвратной потери, маг внимал надрывному хриплому смеху. Азфирэль ножом кромсал несчастные смоляные поделки, кажется, вместе со своими руками, потому что тяжелые темные капли шлепались на выскобленные половицы. Темнота в комнате сгущалась, и скоро фигуру скорчившегося в углу южанина стало не разобрать. «Почему я не вернулся? – спросил самого себя Эльгас, и слезы покатились по щекам. – Почему не пришел тогда? Я ведь знал, что за него стоит бояться...» «Так почему же вы не пришли? – эхом отозвался в голос Хаар-Тари, который опустил усыпанный звездной пылью смычок. – И почему теперь эта сцена вас так расстраивает?» «Потому что я идиот!» «Вы плачете?» – недоверчивое любопытство в голосе бога было довольно искренним. Что-то дрогнуло в нем, переменилось, словно самое страшное, тяжелое, мертвое истекло из голоса вместе со звуками скрипки. И Эльгас не выдержал. «Ну почему ты такой? – спросил он, подаваясь к нему, малодушно разрешая себе позабыть на секунду, с кем разговаривает. – Ну скажи, неужели гордость того стоит? Какого хрена ты все это затеял, когда мог просто прийти? Да если бы хоть два слова написал мне, я бы все бросил...» Он осознал, что держит Хаар-Тари за плечи, вцепившись в мягчайший дорогой бархат, но даже сквозь него пальцы кусал трескучий мороз. Он тяжело вздохнул – от разочарования и злости. Стыдно уже не было. Не после всей этой невообразимой боли, что обрушилась на него из душ сразу двух Азфирэлей. – К сожалению, я ничем не могу вам помочь, – серьезно ответил бог. – Полагаю, все дело в том, что нельзя забыть, кто ты такой и что сделал. – Скажи мне. Ты ведь жаждешь ненависти. Хочешь, чтобы было еще больнее? – Клеймо можно убрать с плеча, Эльгас, – негромко ответил Хаар-Тари. – Но не с души. Увы, ваша драгоценная половина навсегда останется продажной тварью, и чувственные удовольствия – это меньшее, что ему случалось продавать. Малодушный мерзавец, бесчестный убийца, лжец и предатель... Мне продолжать? – Пока я ничего нового не услышал. – Он адепт темной стороны Луны, не забыли еще? – вздохнув, продолжил Хаар-Тари. – А значит, чувства его бесплодны, на что бы вы там ни надеялись, Эльгас. Но он уже мертв – ведь невозможно оставаться живым, допустив, чтобы с тобой случились все эти мерзости. Ваша жалость делает только хуже. Если будете продолжать, он рано или поздно в отчаянии уничтожит вас, как я – вашу копию. Поверьте, единственное благодеяние, которое ему еще можно оказать – подарить смерть. Если вам хоть чуточку жаль его, поверьте. Эльгас верил. То есть, догадывался, что сам Азфирэль во все это верит. Но он не хотел – ни на миг не хотел допускать, что южанин не одолеет и эту беду. И Эльгас был нужен ему. Хотя бы чтоб придумать причины захотеть переступить через прошлое и жить дальше. Освободиться раз и навсегда от божественной милости. Разрешить себе полюбить хоть что-нибудь и принять любовь. Простить самого себя, наконец. Но для начала им нужно было выбраться из этой ловушки. Его главным врагом по-прежнему была не Аш-Амира, не Хаар-Тари, а сама Смерть, и он не собирался отдавать ей Азфирэля. Не раньше, чем сделает все, что только сможет, пусть даже это будет стоить ему души. Чтобы не плакать, он улыбнулся собеседнику. – Спасибо, но любовь – это не жалость, и благодеяний я оказывать не собираюсь. Потому что ты сам только что доказал, что все возможно. И теперь знаешь, почему я не способен тебя ненавидеть. Что бы ты ни сделал со мной или моими друзьями. Потому что ты можешь. – Что? – Скрипка. Ты можешь играть, а значит, сердце твое не бесплодно. Потому что ты способен стать божественным скрипачом Эль-Тари, Хранителем времени, Путеводной Звездой и Надеждой Юга. Если захочешь. Неважно, каким представляют тебя люди. Неважно, за что ты сам себя проклял. Война закончилась. Отложи меч. Возьми скрипку. Одно вовсе не исключает другого. Ты – и убийца, и музыкант, и возлюбленный, и спаситель... – Вы не понимаете, Эльгас. Ничего не понимаете. Ведь Ишрама нет. Мой город разрушен! Никто не придет к алмазной башне, чтобы слушать скрипку и говорить со мной. Никто больше не принесет мне в дар только что рожденную мелодию, никто не построит корабль и не установит на нем секстан со звездой. Их нет, нет моего народа, моего города, нет, и никогда не будет тех, кто мне верил! – Ишрам... –  эхом откликнулся Эльгас. – Ишрам многоколонный... Город любви и веры, обращенный в пепел и песок, скрипящий на зубах у Смерти. Но это ведь вышло не случайно, и не по чьей-то злой воле. Это произошло... Это произошло... Он сжал виски. – Неважно, – наконец сказал он, не сумев припомнить. – Если ты любил хоть что-то в этом мире, значит, у тебя есть цель! Она не в том, чтобы создать себе противника и всю божественную вечность воевать с ним, разрушая одно человеческое царство за другим, обрушивая континенты на дно моря. Ведь ты можешь построить новый город! – Не могу. Почему ваша упрямая голова отказывается понимать, Эльгас? – в голосе Хаар-Тари звенела до боли знакомая отчаянная злость. – Я не могу. Я – бог войны, и не в силах нарушить свой принцип! Посмотрите на людей, Эльгас! Им нужна сила, чтобы сокрушать врагов и завоевывать миры. Они обменивают силу сердец, алчущих крови и власти, на оружие. Они создали меня таким и не примут другого! Эльгас шагнул еще ближе, так что почувствовал ледяное дыхание. – Боишься, что тебя не примут... Как всегда! Но ты ведь даже не предлагал! Людей нужно учить, Хаар-Тари. Вспомни амира – он верил, что его существование оправдывает лишь победа, лишь война со смертью, потому что не умел дорожить – ни собой, ни другими! И все-таки он любил тебя. Именно потому, что ты не был вещью! Именно потому, что был так не похож на него. – Все это страх, мой прекрасный, – продолжил Эльгас, ободренный молчанием. Он сам не знал, кому именно говорит все это – да и есть ли разница? – Страх перед смертью, перед мнимой бессмысленностью собственного рождения, страх потерь и разочарований рождает страх перед самой жизнью. Гнев и отчаяние. Алчность. Все это – жалкие попытки уберечь свою душу от холода Великой Шаа-Тари, укрыться от Ее взгляда за фантомами ярости и власти. Но душа, скованная страхом, умирает гораздо раньше. Мы забыли, что можем иначе, и некому напомнить, потому что боги нас бросили. Помоги людям узреть жизнь с другой стороны, и они полюбят твою скрипку больше, чем смертоносные стрелы! Ведь для этого и нужны боги – учить и направлять... Ведь ты был человеком, ты можешь выбирать! Научи их снова слагать мелодии, творить алхимические мистерии, вести корабли к далеким странам, которых еще нет на карте. А люди в ответ научат тебя любить. Они построят для тебя новый Ишрам... – А вот теперь мне придется убить всех, кто об этом слышал, – раздался вдруг новый голос – ясный, сильный, звенящий, чистый и легкий, как клич ястреба, слетающий из поднебесья. Сердце сжалось – одновременно от восторга и наслаждения, с которыми Эльгас не мог бороться, и томительного страха. Голос Богини звучал в нем с тех самых пор, как он впервые его услышал. Но как же не вовремя! – Ты нарушил все мыслимые и немыслимые законы, мой милый Хаар-Тари, поведав смертным об Ишраме, лелея надежду вернуть прошлое, но я исправлю эту ошибку. Как бы тебе ни хотелось еще поиграть с принцессой, рыцарем и магом, пора и честь знать. – Почему? – завопил Эльгас, бросаясь вперед и отчаянно протирая глаза. – Саиди, ответь! Ответь хотя бы перед тем, как убьешь меня! Почему имя Ишрама запрещено? Что такого ужасного произойдет, если люди о нем узнают? – Это сделано именно для того, чтобы такие, как вы, не замахивались на повторение древней истории, – сухо ответила Аш-Амира, и Эльгас почувствовал, как алая волна света прокатывается сквозь его эфирное тело. Перед глазами вспыхнуло сияние, красочные пятна, и маг узрел высокую фигуру в ярком платье и вуали, из-под которой алел полумесяц тонких губ и светился хрупкой фарфоровой белизной точеный подбородок. Богиня облеклась сегодня в плоть, как и Хаар-Тари, и держала за локоть бледную, поникшую принцессу Салину. – Что же случилось?! – Сам поведаешь об этом своему гостю, мой друг, или просто уничтожишь его? – Уходи, Аш-Амира! Пошла прочь, – тихим напряженным голосом проскрежетал Хаар-Тари. Каменный подоконник треснул под его пальцами в мелкую крошку, выдавая, насколько бог разъярен. – Не вмешивайся в мои дела! – Как хочешь, – ответила богиня, не обращая внимания на ярость своего возлюбленного. – Ты слышал о девяти великих башнях Ишрама. Но была и Десятая, построенная людьми. И вот она-то выявила цену всему, о чем ты так трогательно здесь разглагольствовал, солнечный маг! Люди жаждут одного. Власти! Неограниченного могущества. Они пытались узурпировать власть богов, не представляя, что с нею делать. Ишрам пришлось уничтожить, чтобы не допустить распространения скверны. Никто из нас не желал этого, но все согласились. Кроме наивного упрямца Эль-Тари, затаившего злобу и жажду мести собратьям. – И тогда ты предала меня в первый раз, – бог шагнул к Аш-Амире, и за спиной его качнулись, полыхнули пламенными переливами тени эфирных крыльев. – Уходи! Я не позволял тебе входить в мой храм и распоряжаться моими людьми! И никогда не позволю. Смех Саиди, жестокий, пронзительный, звенел огромным медным гонгом под сводами храма. Голова грозила лопнуть от этого звука. – Тебя?! Ты всего лишь жалкая, ущербная подделка! Все, что у тебя есть – это мои дары, и я же их заберу, если посмеешь вновь сеять смуту! – Стой! Подожди! Ну постойте же! – Эльгас кинулся к ним обоим, к богу и богине, но Хаар-Тари удержал его железной хваткой. Из-за его спины маг взмолился: – Что такого было в Ишраме? Что вы там не поделили? – Тебе ни к чему, – процедил Хаар-Тари, и голос его скрежетал куском кровельной жести. – Убирайся прочь, я закончу с тобой потом. Иначе она не успокоится, пока и впрямь не убьет. – Это верно, и потому я скажу, – рассмеялась Аш-Амира. – Эту историю давно не вспоминали, и нам не годится забывать ее. Особенно тебе, мой милый Москито, кому я даровала память Эль-Тари. Эльгас смекнул, в чем дело – этим двоим доставляло удовольствие вцепляться друг другу в горло, и это было ему на руку. Тянуть время – вот и все, что доступно мышам, угодившим в кошачьи лапы. Может, Салина придет в себя? Им не удрать, волоча на руках бесчувственную девушку. Он осторожно покосился на принцессу. Нет... И целитель из него сейчас никакой. – Эль-Тари ни в чем не ведал меры, – с наслаждением начала богиня. – Прямо как и этот упрямец. Если ему что-то запрещали, он не мог успокоиться, пока не нарушит запрет. Он, должно быть, стал бы любимым сыном Великого Хаоса, если б наш предвечный отец интересовался своими детьми. Разумных пределов он просто не замечал. Видишь ли, нас, как того и желал Король Сольяда, не очень занимали человеческие дела. Люди должны существовать сами по себе, Эльгас, они не марионетки и не стадо, ведомое пастухами. Мы лишь выстроили священный Ишрам – город, в котором билось сердце этого мира, и поставили башни, чтобы живая, пламенная кровь мироздания свободно текла в обе стороны, позволяя процветать и человеческим владениям, и нашей обители, и всем тонким мирам, населенным иными существами. Мы следили за общим порядком и щедро наделяли силой тех, кто был достоин нашего благоволения, вот и все. Мы – но не Эль-Тари. Его так и тянули к себе людские души. Он обезумел, впервые спустившись во плоти на улицы этого города и привязался к нему одному, позабыв обо всем остальном мироздании. Но мы позволяли ему любые безумства. Он раздавал знания и силу без меры, дарил секреты творения и божественные тайны каждому проходимцу, лишь бы тот пришелся ему по душе. А нравились Эль-Тари предприимчивые хитрецы и благородные мечтатели, отважные, гордые и безрассудные, как он сам. Те, что постоянно балансируют на грани безумия и хаоса. Те, которым нравится создавать и рушить миры, ломать вековые устои, предпринимать отчаянные походы за чудесами, создавать опасные игрушки. Такие люди стекались к Эль-Тари, пересекая безжизненную пустыню, которой мы оградили Ишрам. Они его обожали, превозносили, отвергая при этом других богов. Король-Солнце смотрел на это сквозь пальцы. Его слабостью была жалость к брату, в удел которому досталась холодная ночная тьма и ни капли его собственного животворного тепла. Он надеялся, что Эль-Тари согреет хотя бы любовь верующих. Так оно и было, но под его управлением Ишрам перестал быть похожим на другие человеческие земли. Что там творилось... Иногда казалось, что законы материи больше не властны над этим городом. Там легче было просто пожелать и вынуть из воздуха монету, чем заработать ее честным трудом. Мальчишки дружили с пустынными духами и заставляли булыжники порхать, как воробьев, возницы запрягали в колесницу ветер, а скрипачи были знатнее королей. Черная ночь полыхала огнями до рассвета, и пески блистали, словно морские волны в свете луны. Это в Ишраме придумали, как заточить эфирное пламя в самоцвет, Эльгас. Все ваши Перстни Воли, вся магия и алхимия – оттуда родом... Город фокусников и поэтов, воров и танцовщиц, музыкантов, шутов, просветленных мистиков, авантюристов всех мастей, сумасшедших фантазеров, бретеров и изобретателей... Аш-Амира помолчала, и маг понял, что она тоже тоскует о былом. Но густая вуаль прятала взгляд, и тогда он посмотрел на Хаар-Тари – губы того побелели как мел, отточенные стрелы-ресницы дрожали. Эльгас чуть не поддался порыву стиснуть его руку. – Эль-Тари не управлял своим народом. Они любили его, правда, но не подчинялись ему. Мне иногда казалось, что он мечтает быть просто уличным скрипачом, затерявшимся среди человеческих толп. Время шло, рождались новые учения, религиозные секты, где творилось волшебство такого уровня и размаха – куда там убогим стараниям вас нынешних, так называемых магов! – Что же в этом плохого? – спросил Эльгас, не обращая внимания на знаменосца, который настойчиво дергал его за рукав. – Что плохого? Он не ограничивал любимцев ни в чем! Они просили новых тайн, новых умений, приносили ему в дар самые безрассудные химеры, какие только может изобрести человеческий ум, и он соглашался на все. Но рано или поздно люди понимают, что по-настоящему ограничивает их только время. Ведь самому искусному магу и самому мудрому ученому отмерен свой срок, и ничто не может изменить его. И они пришли к своему покровителю с просьбой помочь им одолеть Великую Шаа-Тари. – Вот как... – протянул Эльгас и увидел, как помрачнело лицо бога. – Эль-Тари не мог посягнуть на власть Хозяйки Судеб, но люди его не слушали. Они уже преступно много ведали о принципах мироздания и путях человеческих и божественных. Они взялись за дело сами. Пламенно и безрассудно, как и все, что они делали. Они построили Десятую башню, Бесцветную. Суть ее была – воронка, что вытягивает энергию мироздания без божественного дозволения. Любую. Всю, которая есть. Эфирную, физическую, элементальную, божественную. Суть этой башни была – пустота. Пустота, которая вскоре поглотила бы и нас, и вас, и весь наш мир. И вышло так потому, что люди забыли самое главное – или просто отмахнулись от него, как от незначительной мелочи. Ведь чтобы брать, нужно и отдавать. Они не знали, чем божественная душа отличается от человеческой. Эль-Тари не сумел объяснить им этого. Или они просто ему не поверили. – И... чем же? – Мне трудно объяснить тебе, маг... В человеческих языках нет слов для таких понятий, особенно теперь. Видишь ли, бог – это сердце некоего принципа мироздания, окрашенной в определенный цвет энергии. Любви. Охоты. Творения. Смерти. Как кровь циркулирует по венам в твоем теле, так и энергия течет через все мироздание и через каждую человеческую душу. Человек живет ею. Тот, кто черпает из этой реки, должен совершать поступки, приносить жертвы – во имя любви, или ярости, или чего-то иного. Так он возвращает в мир энергию измененную, обогащенную жаром его стремлений, которые иной раз оказываются столь сильны, что выпивают душу до дна. Бог же – сердце, через которое течет эта река. Он – ее исток, средоточие, он питает реку собой, не давая иссякать, соблюдая равновесие. Человек не в силах напитать столь мощный и чистый поток. Сто, тысяча людей, сотни тысяч вместе – все равно не в силах. Человеческая душа устроена иначе. Слишком многое люди потребляют одновременно, слишком много принципов воплощают. Слишком любят брать в долг и уклоняться от оплаты. Эльгас вздрогнул, вспомнив о неоплаченном счете Азфирэля. В этом мире, вероятно, Аш-Амира приперла-таки его к стенке – но как? Возвысив до божества? В чем же, тьма побери, все-таки заключался их договор? Не стоит ли попытаться узнать это сейчас, из первых, так сказать, рук? – Получив отказ, жители Ишрама отвернулись от Эль-Тари и решили сотворить себе нового покровителя, – продолжала рассказчица. – Смешав все краски, они поверили, что создали новый, единый принцип. Общий для всех. Человеческий. Но некому было стать его сердцем, напитать силой божественной души – и тогда источником стал весь мир. Вся энергия, что оставалась в его кровеносных сосудах, копилась в девяти радужных колоннах, хлынула в основание десятой башни. Но эта энергия была конечна. Теперь ты меня понимаешь? – Но как... – начал Эльгас. «Как же ты превратила Азфирэля в бога?» – хотел спросить он, но не успел. – Хватит, – сказал Хаар-Тари. – Ты знаешь, что так мои люди пытались защитить себя. Город чудес не мог не вызвать алчной зависти других народов. Захватчики с севера и запада принесли кровавую резню в их земли. Вы решили не вмешиваться, вам было все равно, а один я не мог уберечь Ишрам. Я ведь тогда еще не был богом войны. Так что представление окончено. Ты уходишь, смертные умирают. – Стойте! – вдруг завопил Раймон и бросился к принцессе, которая все еще была без сознания. – Если она умрет, то только после меня! – Мне, в общем-то, без разницы, – скривился Хаар-Тари, но Аш-Амира шевельнула пальцами. Юнец бросился на пол, закрывая собой девушку. Бог оказался быстрее, и алая волна пламени, прокатившаяся из ладони богини, встретилась с его сокрушительной молнией. – Я запретил тебе распоряжаться в МОЕМ ХРАМЕ! – взревел Хаар-Тари, и огненные крылья за его спиной распахнулись, осыпая все вокруг ослепительно-жгучими искрами. Эльгас едва успел закрыть лицо, содрогаясь от боли, которую причиняли вгрызающиеся в плоть, язвящие жалами ледяных шершней, яростные стрелы бога. Он упал на пол, откатился туда, где были друзья. Эфир вибрировал, тяжесть схлестнувшихся божественных воль вдавливала в камни. В уши врезался отчаянный вопль Раймона – или это был его собственный? Плиты пола дрожали студенистым желе, от них поднимался странный сухой белый пар. Тонкая трещинка расколола мрамор, а вот и другая, третья... Надо было бежать, пока бог колебался. Теперь он, кажется, передумал, и уже поздно. То, что истирает в порошок древний камень, человеческие тела превратит в омлет. Эльгас попробовал выскрести крохи магии на хоть какую-то защиту, но даже не почувствовал собственного эфирного образа, только ледяную тянущую боль. Тошнота скрутила пустой желудок так внезапно, что Эльгас захлебнулся желчью. – Раймон! – прохрипел он, давясь кровавой жижей. – Убирайся оттуда! И тут же получил удар каблуком в локоть. Знаменосец, отчаянно лягаясь, шустро отползал назад, волоча за собой принцессу. Откуда у него только силы взялись? – Никто отсюда не выйдет, пока маг не умрет, – загремел над их головами голос богини. – Если хотите, встаньте и сражайтесь. Тогда Хаар-Тари примет ваши доблесть и ярость в свое сердце. Если предпочтете умереть, пресмыкаясь, я раздавлю вас, как тараканов. Давление ослабло, и проклятый юнец, блистая злющими глазами на перепачканном лице, вскочил, подхватив принцессу на руки. Он раскрывал рот – наверняка, орал что-то оскорбительное, но Эльгас не разбирал. Ему тоже пришлось совершить этот последний подвиг – подняться и оттеснить друзей к стене, прикрывая собой. Если быть точным, он просто упал на Раймона, но зато обернулся, наконец, к сплетенному в ало-серебряный клубок божественному сиянию. – Заканчивай балаган, – велел он Хаар-Тари, едва шевеля разбитыми губами. – Но прошу, защити моих друзей! Принцесса ведь ничего не слышала, а Раймон ничего не понял. Пожалуйста! Окажи милость, ведь теперь они – твои подданные. На белом лице бога, которое больше не казалось прекрасным, шевельнулась тонкая прорезь рта, и Эльгас не понял, согласие это или отказ. Одну руку он держал перед  грудью Аш-Амиры, преграждая ей путь, и там мерцало и мелко вибрировало эфирное пламя. – Прощай, Эльгас, – сказал он, и медленно протянул к нему руку с полыхающим черным алмазом. – Я придумаю для тебя небесный город. На этот раз я сам, не она. Иди ко мне. Что ж, кажется, это действительно все. Вся надежда и так была лишь на сентиментальность кровавого бога, а теперь... Эльгас потратил все, и все вычерпал до дна. Магию, сердце, душу. Осталась смертельно уставшая, измочаленная болью телесная оболочка. В прошлый раз они едва успели удрать от одной богини, да и то благодаря андрогину, теперь же богов двое. Неужели действительно умирать? Все в нем восставало против этой мысли, но... Может, успеть хотя бы еще разок от души врезать по этой смазливой эсгранадской физиономии? Интересно, спасает ли божественное происхождение от синяков? Впрочем, этого он уже точно не узнает. – Не надо, – сказал Эльгас. – Никаких больше иллюзий. Или музыки. Сжал кулак и шагнул, не отрывая взгляда от застывшего, мертвого лица... Грохот, вновь сотрясший многострадальный храм, заставил его пошатнуться. «Смерть? – успел подумать Эльгас, не удержавшись на разъезжающихся ногах и неловко заваливаясь на бок. Но Хаар-Тари смотрел не на него, и маг тоже обернулся. Из стены рядом с аркой, запертой магическим барьером Аш-Амиры, вывалился целый кусок. Из пыльного облака вышел человек в рваном, некогда белом, а теперь, скорее, буром плаще с черной полосой по подолу. Откинул с лица полосатый капюшон. Поднял руку, и божественная молния, зашипев, втянулась в его щит, словно поглощенная им. – Как здесь сегодня тесно, – медленно протянул он. – Приветствую, господа. Полагаю, ваша беседа была чрезвычайно увлекательной, и я не прочь присоединиться. Аш-Амира непристойно выругалась, щит ее возлюбленного-соперника треснул и раскололся, но Эльгас уже не смотрел. Он, умирая от восторга, изумления и неслыханного облегчения, прыжками несся к Азфирэлю, пытаясь понять – как это случилось? Лицо – снова юное и прекрасное, хоть и залитое кровью, надменная усмешка... Но этого ведь не может быть! Он же сам видел... Азфирэль шагал навстречу медленной раскачивающейся походкой, прихрамывая на правую ногу. И прошел мимо, словно бы вовсе не видел спутника. Он смотрел только на Хаар-Тари, и Эльгаса прошиб озноб, когда он понял, что глаза у обоих – одинаковые. Морозные узоры на стекле, звезда, наклонившаяся опасно низко в безумном стремлении сойти с небосклона на землю и обратить ее в пылающую бездну... Хаар-Тари повернулся спиной к богине и скривил рот в таком же высокомерном оскале. Между ними можно было поставить зеркало. – Стой, – сказал Эльгас в спину южанину. – Не надо! Не дерись с ним! Азфирэль поднял правую руку, на которой полыхал кровавый рубин, Хаар-Тари вскинул левую. Аш-Амира захохотала. – Пожалуйста! – закричал Эльгас. – Азфирэль! Помоги!.. Нужно выбираться! – Эльгас! Ее высочество!.. – Держитесь за моей спиной! – рявкнул маг знаменосцу и схватил южанина за плечо. Оно было горячим и надежным, таким... живым. – Отойдите, – сказал тот металлическим, ничего не выражающим голосом, и Эльгас понял, что все пропало. Что случилось там, на арене, он не знал, но Темный пришел не спасать их. Он пришел убивать. Убивать самого себя или умирать – как получится. Все равно, как. Белый огонь Хаар-Тари выжег его разум дотла, и, кроме врага, для него ничего не существовало. Эльгас был уверен, что смог бы убедить его, пробудить, достучаться, но... От мучительной смерти их по-прежнему отделяли лишь доли секунды. – Пожалуйста... Поверь мне! Именем Ишрама! – кричал Эльгас, рванув спутника к себе, обнимая за плечи, пока росла, выпрямлялась во весь свой гигантский божественный рост, алая, как факел, фигура Аш-Амиры. Пока два одинаковых воплощения ненависти и безумия испепеляли друг друга в белом пламени – одном на двоих. Пока вспыхивал эфир и рвался, трещал сухой грозовой паутиной, пока стонали, раскалываясь, древние своды солнечного храма. Пока звучал пронзительный клекот сокола, что падал из поднебесья, и перья в черных крыльях полыхали прожилками расплавленной меди и золота... «Вернись ко мне», – шептал Эльгас, и что-то мокрое, горячее текло по лицу. Видимо, кровь, потому что обожженные глаза снова ослепли, и плакать он не мог. Три воли столкнулись, и рухнула пронзительная темнота, в которой мир взорвался и перестал существовать.