Ишрам многоколонный

Ишрам встретил их нежностью. Порывистый ветерок вился над площадями и широкими улицами, трепетал в ветвях деревьев, срывал сверкающие капли с фонтанов, дразнил затаенным дыханием сладких цветов и пряностей. «Город воды и ветра», – думал Эльгас, шагая мимо розовых, нежно-зеленых, песочно-желтых и солнечно-белых домов, похожих на дом матушки Агари и совершенно не похожих. Вдоль улиц высились башенки и целые маленькие замки. Их можно было рассматривать часами – так сложно переплелись в их архитектуре вкусы разных владельцев и магические причуды. Башня-обсерватория, колодец-часы, дом-оранжерея, сплетенный из гладких стволов деревьев с антрацитово-черной корой, звенящих серебром листвы с нежно-розовым исподом. Встречались замки из хрусталя – а может, голубых кристаллов льда, неподвластного солнцу. Везде журчали фонтаны, вдоль главных улиц ручьями бежали каналы, и воздух Ишрама был напоен чистой и свежей водяной взвесью. Совсем не то, что белая уличная пыль Эсгранады. «Так и не скажешь, что город окружен пустынями, если верить легенде, – думал Эльгас. – Или все же нет?» Отовсюду – со стен зданий, с шелковых навесов над улицами и лавками – смотрели картины и фрески. Большеглазые женские лица и танцы алых шелков, откинутые тонкие ладони мелькали, прятались и неожиданно выныривали из могучих лоз винограда и блестящих на солнце розовых соцветий вьюнка, оплетающих веранды и окна. Мимо задумчиво брели нарисованные пятнистые звери, черные единороги преклоняли колени перед безбрежно-алой утренней зарей, на бирюзовом шелке белыми громадами качались то ли корабли, а то ли облака. В Ишраме украшали все – каждый на свой лад, – но почему-то яркие картинки не утомляли глаза избыточной роскошью. Город раскрывался перед ним то ли корзиной садовых цветов, то ли изящной шкатулкой с драгоценностями. И даже всевластное южное солнце, стоящее над куполами и крышами, лишь мягко ласкало волосы и щеки. В добротных северных сапогах – «хорошие, довоенные» – долетел из прошлого чуточку завистливый голос Лезера, – впрочем, все равно было жарко. Эльгас понял, что придется переобуваться. Вот только нужно где-то раздобыть денег на новую одежду и все прочие надобности. Но думать о деньгах и сапогах было некогда – священный город богов изумлял, поражал, затягивал. На улицах пели и пересмеивались, на площадях танцевали, у прилавков бурно торговались и азартно спорили из-за проигрышей. Громко ссорилась влюбленная парочка, а крикливая мамаша отчитывала ребенка. Обрывки музыки из разных концов квартала переплетались в сложной дневной симфонии небывалого города поэтов, музыкантов и торговцев. Смешно сказать – даже мостовая, которую топтали его сапоги, была выложена не обычными, грубо обтесаными булыжниками. Эльгас никак не мог сообразить, из чего она – улицы текли к горизонту сплошным потоком, но не зеркально-гладким, а словно бы подернутым мелкой рябью – точь-в-точь реки! Если бы не опаска предстать сумасшедшим, он бы непременно опустился на корточки и потрогал дорогу. Наступать на нее казалось кошунством, и Эльгас невольно сдерживал шаг. Может, это то самое вещество, которое так правдоподобно создавало эффект морского песка под пальцами на волшебном окне комнаты, в которой они проснулись? Но что это – неужели магические фантомы? Не может быть! Магия и алхимия воедино? Не обретут ли они в этом городе то, о чем так мечтал магистр Альберих? Или… может, о чем мечтал он сам? «Войти в Ишрам вратами Любви…» Сердце билось сладко и тяжело. Эльгас покосился на спутника, который, переступив порог дома, будто язык проглотил. Он и теперь шагал словно на ощупь, запрокинув лицо и опустив ресницы – явно в магическом трансе. Эльгас взял его за руку и отвел к уютной скамейке у входа на площадь. Может, Темному и нравится бродить в эфирном теле по незнакомым улицам, но ему самому такие опыты казались опрометчивыми. Опустившись на скамью, похожую на изящную игрушку маленькой принцессы, он и сам прикрыл глаза, отдаваясь эфирному зрению. И музыка оглушила его. Город был сплетен из высоких фигурных трелей и массивных звучных, многомерных аккордов. Магия была здесь повсюду – истекала из-под мостовой, клубилась в уголках крыш и подворотнях, взлетала ввысь тугими струями фонтанов, разноцветным дождем падала с неба. Когда же Эльгас чуть-чуть опомнился от яркости и буйства здешнего эфира, он начал различать конструкт. Гремящие, поющие, шепчущие и рокочущие потоки могучей силы бурлили и пенились в девяти каналах – каждый глубиной с Мерельвену! – брали начало где-то за пределами мира и сходились к самому центру города. Что происходило в центре, где встречались божественные реки, Эльгас не смог даже понять. Там клубилось что-то сокрытое от его разумения, ослепляющее чувства безумием многоцветья и многозвучья. Маг вдруг вспомнил Шаа-Мирам – момент, когда они с Азфирэлем подали друг другу руки, скрепляя договор, и он вдруг увидел мрачную страну во всем ее странном великолепии и непонятной структуре. Это было чем-то похоже… и непохоже одновременно. Но выносить это дольше одного эфирного мгновенья было невозможно, и он вынырнул из бездны звуков и смыслов, тяжело дыша и раскрывая рот, словно рыба, выброшенная на берег. Как они могли попасть сюда? Как это стало возможно? Девять башен Ишрама, девять могучих колонн, по которым течет божественная мощь, питающая весь этот мир… И все еще питающая мир самого Эльгаса, несмотря на то, что Ишрама в нем больше нет? – Как вам, mi corazon? Впечатляет? Загадочный взгляд из-под длинных ресниц, мерцающий искрами любопытства и лукавого нежного тепла, успокаивал, приводил в чувство. Эльгас вдруг понял, что все еще сжимает горячие пальцы в своих. И глубоко вдохнул – в этом мире все сбудется. Все потоки человеческих сил и божественной магии привели их сюда, чтобы Азфирэль, наконец, перестал сопротивляться чувствам. Это произойдет здесь, в этом городе – или не произойдет нигде. Он открыто посмотрел на спутника и улыбнулся. – Так что это, по-твоему? Магия? Или все-таки чудо? Южанин откинулся на скамью. Достал сигарету, но вместо того, чтобы поджечь, долго рассматривал пламя на ладони. С ним происходили какие-то чудеса – вместо того, чтобы гореть бесстрастно и ровно, оно вихрилось, меняло цвет, форму, становилось то плотнее, то прозрачнее. – Теперь я понимаю, почему это происходило с нами в Короне, – сказал он. – Помните, когда вы красили Гранту в черный? Суть нашей с вами эфирной силы – не Солнце и Луна, а многоцветные башни. Потоки божественных страстей, mi corazon. Чувства, что поджигают нашу кровь. Он все-таки поджег сигарету и затянулся, запрокинув голову. – А если хотите знать, что я думаю об этом городе – что ж, я по-прежнему не вижу обмана. Ни швов, ни задника… У меня не хватило бы сил на такую иллюзию, если вы вспомнили небесный город Хаар-Тари. Не могу поручиться, что обмана нет, но я его не вижу. Иллюзии Аш-Амиры тоже выглядят иначе. – А мир Гранты? Ты его видел? – Гранта?.. Эльгас рассказал, что ему снилось, когда божественный гнев накрыл их. Темный долго молчал, а глаза его становились совершенно круглыми. – Не видел. Не разговаривал с ней после того, как отпустил. Очевидно, такие как я – не для хрупкого новорожденного мироздания… Как вы сказали – кошки? Крылатые олени и мантикоры? Он невесело усмехнулся. – Это ваше творение, Эльгас. Как и сама Гранта, сокол-мироздание… Надо же было такому случиться! Вы непредставимы, mi corazon. – Вовсе не только мое, – возразил маг. – Просто ты был слишком занят ненавистью к самому себе, чтобы замечать хоть что-то по сторонам. На сей раз Азфирэль молчал еще дольше, и лицо его с каждой секундой застывало, тускнело, на глазах превращаясь в бумажную маску. – Простите, – сказал он, очевидно, придумав речь, достойную этой маски. – Я действительно мог погубить вас. Я потерял контроль. Все ваши упреки совершенно заслуженны. Может, даже Хаар-Тари оказался для вас безопаснее. Может, вы и правы… он… может, это он переместил нас сюда. Не знаю, что для этого потребовалось. Какая прорва сил… Зачем? Избавиться от нас можно было бы куда дешевле. Но, полагаю, вы любого убедите поступать так, как угодно вам. Эльгас поднял брови в немом изумлении. – Хаар-Тари убедила музыка, – ответил он. – Та, что все еще звучала в его собственной душе. – Вот я и говорю, – усмехнулся Азфирэль – сухо и черно, так что Эльгас непроизвольно ожидал услышать треск разорванной бумаги. – Великолепное решение, mi corazon! Вскрыть меня, как пойманного оленя, выслушать сопливую исповедь про скрипку и тут же сообразить, как это можно использовать! Мое почтение и искренние аплодисменты! – Эй! – встревожился маг. Он как-то и не подумал, как воспримет эту историю Азфирэль. Ведь в самом деле – получается так, что он воспользовался откровением спутника, полученным не совсем так уж честно – и все для того, чтобы одолеть его божественную копию. – Эй, – он снова коснулся его руки. Ладонь была твердой и холодной, и тут же выскользнула из пальцев. – Я делал это не для него. Наоборот – для тебя. Потому что, если смог он – тот, кто прошел по пути гордости и крови дольше тебя – то и ты сможешь сыграть снова! Я был совершенно уверен, ведь ты… – А я вовсе не собираюсь становиться божеством и чем-то заманивать паству, которой не по душе рубить головы и печатать строевой шаг на плацу, – отрезал спутник. – Мое желание вы знаете. Рад, что сумел вам помочь. Уповаю на то, что и вы поможете мне в будущем покинуть ваш унылый мирок. На этом – все. Куда теперь желаете направить взгляд? – Нет, – сказал Эльгас. – Никуда не желаю. Прости меня. Все, что я хочу – услышать твою скрипку. Когда-нибудь, когда ты будешь готов. Это не расчет, не манипуляция, не… Он вздохнул и махнул рукой. – Я просто хочу. И всегда хотел, кажется. С тех пор, как вообще тебя увидел. – Когда вы меня увидели, вас интересовало лишь, что там диковинное создание – невежественная и распутная жрица Луны – прячет под покрывалом, – неприятно усмехнулся Темный. – Хотите скрипку – слушайте, кто же вам мешает? Как раз играют. Он небрежно кивнул на площадь, возле которой они сидели. Там и в самом деле собирался небольшой концерт. Старик с маленькой золоченной арфой. Двое почти неразличимых лохматых паренька с барабанами. И ослепительно рыжая скрипачка, похожая на объятый пламенем кленовый лист. Когда они уже завели музыку, из толпы выбрался тощий, похожий на гороховый стручок молодчик и вынул из-за пазухи свирель. Музыка была тонкая, ломкая, нестройная. Видно было, что музыканты впервые видят друг друга. Они подстраивались, пересмеивались, азартно подшучивали над теми, кто не успевал подхватить ритм. Собравшиеся слушатели тоже наперебой советовали, высмеивали и хлопали в ладоши. Кто-то приплясывал, кто-то подпевал знакомым мотивам. Но, что особенно поражало – Эльгас не услышал ни одного по-настоящему оскорбительного замечания. Как будто бы все здесь были добрыми друзьями. Музыканты, наконец, отстроились и грянули залихватскую плясовую. По площади пролетел вихрь, подхвативший алые юбки и белые шелка. Плясали все – старики и старушки, яркие горожанки в венках из роз и плечистые молодцы, дети и красивые высокие люди в длинных фиолетовых, зеленых и синих балахонах – наверное, ученые или маги, посвященные тайнам башен. Хотелось присоединиться к пестрому хороводу, но Эльгас покосился на спутника и не стал предлагать ему войти в круг. Азфирэль снова строил стену, хотя получалось у него это не совсем убедительно. Слишком похоже на мучение. На вкус Эльгаса, словам не хватало ни льда, ни яда. Только не после того, как он во тьме слушал горькие откровения, целовал потрескавшиеся губы и подносил к ним сигарету. – «Крылья страсти и смерти» были ужасны, – шепнул он южанину, когда музыка стихла, и танцующие рассыпались по площади охапкой легких цветных листьев. – Если ты хотел произвести эффект, то ты этого добился. Я просто не знал, что делать. – Страсть и смерть были нужны вашей принцессе, – невозмутимо отозвался Темный. – Это было не для вас. Для вас было зеркало. – Не смей больше заключать никаких договоров на меня, – Эльгас снова сжал его ладонь и теперь уже не выпустил. – Особенно таких… оскорбительных. Не смей. Азфирэль лишь невесело расхохотался. После этого они бесцельно бродили по необычайно широким проспектам, мимо буйных апельсиновых садов и гранатовых рощиц. Навстречу попадались веселые процессии горожан, стайки детей, увлеченных непонятными играми, и прекрасные, вечно переживающие мгновенье славы каменные боги, музыканты и победители. Город был странным. Город был живым и переливчатым, как пламя костра. Один его квартал не походил на другой, так что они будто путешествовали сразу по нескольким совершенно разным городам. Казалось, в нем можно провести вечность и ни разу не пройти по одной и той же улице. – До башен мы сегодня не доберемся, – разочарованно сказал Азфирэль, когда из-за поворота вновь показался уютный скверик с магнолиями и мраморной фигурой, от которой во все стороны как будто расходилось сияние. – Полагаю, для этого нужно двигаться к окраинам, ведь башни окружают Ишрам. И даже не идти, а ехать – ведь город огромен. Вот только на чем здесь путешествуют странники? По пути им встречалось множество самых разных животных – и горделивые скакуны, стряхивающие россыпи искр с грив на мостовую, и мощные широкогрудые звери, чьи рога-корабли величественно плыли над толпой, и самые простые деревенские ослики с бархатным взглядом. Однажды мимо проехала колесница в виде морской раковины, которую тянули два огромных диких кота. Густая мягкая шерсть не скрывала стальные мускулы, а узкие зрачки напоминали о быстроте и неотвратимости смерти. В повозке стояла высокая женщина в платье цвета грозовой ночи. Ее белокурые волосы свободно вились по обнаженным плечам. Когда Эльгас остановился, очарованный суровой грацией зверей и властной красотой дамы – вероятно, местной принцессы, – дама на миг оглянулась, и взгляд ее льдистых глаз запомнился магу навеки. – Не знаю, на чем, – протянул Азфирэль. Они присели на замшелый каменный парапет, окружавший скверик, чтобы немного передохнуть. – Но вот взгляните… Может, это сгодится нам больше? В сквере играли мальчишки. Яркие-яркие, точно нарисованные. Один в алой одежде, другой – в желтой, словно братцы-осенние листья из детской сказки – кленовый и, скажем, березовый. Эльгас присмотрелся – он никак не мог понять, чем заняты «братцы». Они разбегались с заливистым хохотом, скользили в пируэтах широкого странного танца без музыки, кувыркались в мягкой высокой траве. И вдруг помчались навстречу друг другу – с такой невозможной для человека быстротой, что маг изумленно моргнул. Но чудеса только начинались: желтый малыш вдруг подпрыгнул так высоко, что перемахнул через голову старшего, приземлился на руки в густую траву и захихикал. – На чем они… – начал Эльгас, присматриваясь, но никаких колес или невероятных животных – в конце концов, может, в Ишраме разводят гигантских стрекоз! – не приметил. Парнишка в алом снова подпрыгнул и… стал будто выше? Эльгас ясно видел, как его босые пятки едва задевают пушистые травяные метелки. Впрочем, трава так сильно клонилась под напором случайно налетевшего ветерка… сухо шуршащие дорожки тянулись под ногами обоих мальчишек, счастливых настолько, насколько вообще могут быть счастливыми праздные дети ярким веселым летом. – Догадались?! – Горячие пальцы Азфирэля аккуратно обхватили его ладонь, чуть поглаживая, и сердце пропустило удар. – Ведь это же вам Богиня расписывала чудеса Ишрама! Запрягать в колесницы… – Ветер?! – ошеломленно выдохнул маг, и сердце застучало еще сильнее. – Неужели это… – «Неужели это возможно?!» – слова, которые вы сегодня устанете повторять! – азартно расхохотался южанин. – Пойдемте же и узнаем! – А почему нет? – старший мальчик вскинул на Азфирэля ясные синие глаза. – Здесь, у Старого Капитана ветерки самые добрые, ласковые. Они часто позволяют прокатиться! Эльгас окинул взглядом статую, возле которой они стояли. Это и впрямь оказался морской капитан – высокий, широкоплечий, с ясным гордым лицом и глазами, что смотрели куда-то мимо них, над ними. Наверное, за горизонт, в незримые океанские дали, где темнеют в тумане неоткрытые еще острова и страны. В руках моряк осторожно держал то ли корабельный секстан, а то ли фонарик, сплетенный из дрожащих паутинок света. Огонек, обитающий в нем, освещал весь этот затерянный в городских лабиринтах скверик. Эльгас залюбовался – такой маленький и слабый, а сияние они заприметили еще на подходе. И ведь даже еще не смерклось. – Но у вас, наверное, не получится, – разочарованно протянул старший мальчик, похожий на язык пламени, играющий на ветру – такая яркая на нем была рубашка. Он говорил чисто и правильно – собранный, ответственный умница, привратник чудес Ишрама. Эльгас никогда раньше не встречал таких детей. – Вы взрослые и чужестранцы вдобавок. Отец говорил, что людям со стороны слишком трудно признать такое. Вроде как сквозь стену пройти – можно-то можно, а только попробуй поверь, что получится! Ведь стена-то вот она – каменная! Малыш в желтой рубашке как раз покатился кубарем со своей ветровой дорожки к подножию полуобрушенной стены, и звонко пришлепнул теплый ноздреватый камень ладошкой. Обернулся. Эльгасу понравилась его улыбка – не робкая, не сумрачно-хищническая, как у оборванцев на улицах Короны. Совсем не оборванцы. Сытые, веселые, домашние мальчишки. Дружные. Вот – не чураются незнакомцев, не тузят друг друга и не ссорятся из-за старшинства. Прекрасные ребята! Одновременно похожи и не похожи на его друзей в детстве… Впрочем, что говорить – если бы им с Артошкой хоть раз довелось прокатиться на ветре!.. Должно быть, тогда они выросли бы совсем другими людьми. – Можно и сквозь стену? – меж тем уточнил Азфирэль, любопытно вскинув бровь. – А нельзя ли продемонстрировать? Мальчишка покровительственно улыбнулся. «За показ входную плату берут, а за спрос монету в шапку кладут!» – как наяву услышал Эльгас, но алый огонек ничего такого не сказал. – Это вообще мало кто умеет. Сорко, покажи! Малыш в желтой рубашке щербато осклабился и подбежал к постаменту статуи. Ветер снова березовым листком подхватил его, закружил и понес прямо на ограду. Все быстрее, быстрее, вот-вот – и хрупкое детское тельце со всего маху впечатается в камень… Хведри помоги! Эльгас вскрикнул и рванулся вперед, но стальные пальцы перехватили его руку. – Потерпите, – шепнул спутник. – Ради чистоты эксперимента. И маг услышал заливистый смех. Клятый мальчуган, живой и здоровый, уже корчил им рожи из-за дерева за оградой. – Любопытно, – протянул Азфирэль. – Я следил внимательно – мальчик действительно не поднимался над стеной, а значит, ветер пронес его насквозь. Ну что ж – чего не узнаешь в благословенном Ишраме… Старший брат пристально наблюдал за их реакцией – словно наставник в фехтовальной зале, – и делал выводы. – У вас не получится, – твердо сказал юный испытующий Эльгасу и кивнул на южанина. – Вот у него – не знаю. А вы – точно нет, даже и не пытайтесь. – Почему? – Вы испугались за Сорко, значит, сразу не поверили. А бояться нельзя – ни на пол секундочки, – снисходительно разъяснил мальчик. – Сорко может, потому что еще совсем маленький был в первый раз. Он просто не знал, что сквозь окно нельзя пройти. Думал, что войдет в картинку – абрикосов ему захотелось, что ли. А вместо этого на террасу вывалился, прямо под стол, где взрослые обедали. Вот перепугались! А у меня не получается – слишком часто лоб расшибал! Он потер загорелое, в ссадинах и пятнах травы, лицо и засмеялся. Эльгас покосился на спутника, который взирал на испытания со скептическим любопытством – скорее всего, потому что его ничуть не волновало, расшибется ли мальчонка. И вдруг понял, что не хочет знать, удастся ли Азфирэлю пройти сквозь стену. Если дело в равнодушии к боли – своей ли, чужой ли… То пусть лучше это умение останется детям непостижимого Ишрама – настолько благополучным, чтобы просто не ведать, сколько страданий приносит мир хрупкому человеческому существу. Но Азфирэль, разумеется, считал иначе. – Vale! Вы не поверите, милостивые господа, но в нашем мире меня и моего друга величали талантливыми чудотворцами, – сказал он. – Не желаете попробовать, mi corazon? Раз уж здесь это умеет каждый ребенок, будет непростительно нам с вами не научиться! Что там нужно сделать? Каким образом попросить милости у Капитана и его ветров? – Насчет милости – мы не знаем, – алый мальчик задумчиво почесал правой ступней левую голень. – Нужен стишок. Навроде талисмана, только такой, чтобы верить. У каждого свой. А Сорко вообще ничего не нужно было. – Вот как… Стишок, в который веришь… – Азфирэль вдруг уставился спутнику в глаза – требовательно и горячо. – У вас ведь наверняка что-то такое было. Поделитесь со мной, если вам… не жалко. – Собственно, ничего такого не припомню. Разве не ты на досуге увлекался стихосложением на асфарийском? – пожал плечами Эльгас, несколько изумленный его настойчивостью. Неужели так сильно хочется здешних чудес? – Любой! Любую бессмыслицу! Считалку, поговорку, хоть что-нибудь, но только ваше! Что ж, Эльгас не мог отказать ему ни в одном желании. Лишь бы он только чего-то хотел. Но вместо считалки, которой они с ребятами во дворе определяли, кто будет в отряде бравого капитана Хольне, а кто – брашвиланским мятежником, на язык вдруг пришли другие слова: «…Мы умели делать звезды, – начал он, понятия не имея – чьи это стихи? О чем? Мы творцы Вселенной были, И казалось – все так просто, А теперь мы все забыли. Даль – в дорожной серой пыли, И осталось только петь – Ведь у нас такие крылья, Почему нет сил взлететь? Азфирэль взирал на него с изумлением, сквозь которое просачивалась тревога, мальчик-огонек снисходительно кивал. Эльгас подмигнул своему «наставнику» и лихо облокотился на огромный сапог Капитана. Так они и стояли – слева Эльгас, читающий незнакомые доселе самому себе стихи, посредине высокий человек с секстаном, справа – массивный якорь с ярко-алой морской звездой на крючковатой лапе. Небо дивной синей искрой Вдруг сверкнет сквозь серый день! Мы меняемся так быстро, Все, что было – только тень. Вновь падения – как трудно – Крылья сломаны давно, Мы бескрылы – только будем В небо рваться все равно! – Ну, Эльгас, – сказал южанин, дослушав. – И вы еще спорите – кто это, мол, сотворил крылатых кошек и прочих неведомых мне тварей в мирке соколицы! – Это же молитва Эль-Тари? – деловито уточнил мальчик, и Эльгас вздрогнул. Почему снова этот бог? С другой стороны, чему удивляться? Из слов Аш-Амиры следовало, что мятежный Брат-Звезда был главным покровителем возлюбленного им города. – Нет, – ответил он и тому, и другому. – Это просто стишок, как ты и просил. От меня. Только мой. – А похоже, – пожал плечами «огонек». – Старый Капитан, говорят, тоже зажигал звезду на мачте для Эль-Тари, Последней Надежды, и только потому сумел спастись от ужасной бури и вернуться в Ишрам. А в самый последний раз – не вернулся. Мой дедушка в память о нем поставил здесь эту статую и разбил парк. Он с Капитаном однажды выходил в море. Далеко-далеко. То есть, дедушка начал, а заканчивали уже мама с тетей и дядьями. – Вот как? Так ты и вправду здешний хозяин? А может, он все-таки вернулся? – спросил Эльгас, проводя ладонью по теплой мраморной ноге Капитана. – Ведь вот же он стоит? Огонек в призрачной клетке фонарика-секстана моргнул и разгорелся ярче. Или это на улице стало темнее – должно же здесь когда-то смеркаться? – Ты скажи, годится или нет? – поторопил он Темного, который, прикусив губу, тоже смотрел на фонарик. – А это вы сами мне скажите, – жарко выдохнул тот и взобрался на постамент статуи, оттуда – на высоко закрученную лапу якоря – и каким-то невероятным кошачьим образом сумел на ней удержаться. – Как там? «Мы умели делать звезды…» Мы все умели когда-то, дражайший Эльгас! Отчего ж нам не суметь сейчас? Маг, завороженно глядя в полыхающие звездным пожаром любимые глаза, сам не заметил, как оказался рядом с ним. Когда же Азфирэль шагнул в пустоту – легко, буднично, словно ступал по алым коврам во дворце Ее величества, – Эльгас шагнул тоже, крепко сжав протянутую ему руку. …Сухо шелестнули метелки травы под сапогами, и маг пожалел, что не разулся. Так хотелось ощутить упругую текучую плоть ветерка всей кожей. Так же сильно, как и пламя в крови Азфирэля, которое, казалось, перетекало в его собственные жилы. Его несло, несло над покачивающимися головками здешних одуванчиков, над шероховатой прохладой каменных дорожек, над всей этой теплой, напоенной солнцем и медовым хмелем землей, а грудь распирало от изумленного неверия, ликования и смеха. Было так похоже на то лето, когда они с Артошкой впервые повесили качели на ветке большого дуба над рекой! Азфирэль резво перепрыгнул на соседнюю вихревую дорожку, которая крутанула его вокруг своей оси, так что взметнулись длинные черные кудри, словно высокая ива взмахнула гривой листвы. Он раскинул руки, запрокинув лицо, и Эльгас не знал, куда деваться от осознания, что ничего прекраснее никогда не сможет представить. Ветер тек вокруг тонкой фигуры в синей, расшитой звездами рубахе, словно вода – так медленно и неуловимо опускались пряди ночного текучего шелка и мерцающая вышивка рукавов, взмах изящных пальцев длился целую вечность, и Эльгас смотрел, смотрел, впитывал все до последнего мгновенья – чтобы никогда не забыть. Когда же стрелы-ресницы начали приподниматься, чтобы озарить темноту звездным блеском, маг забыл обо всем на свете. И тут же полетел кувырком в траву. Ощущение было такое, словно его сбросила маленькая норовистая лошадка. Но Эльгас только засмеялся, даже не заметив протянутой ему руки. Он смотрел, смотрел и смотрел в бледное ночное лицо, счастливый настолько, насколько не был даже в детстве. – Немного трудно управляться, не находите? – приземлившийся рядом с ним Азфирэль чуточку смущенно поправлял растрепавшиеся волосы. – Но, полагаю, нужна практика… Вам же еще не надоело, нет? Эльгас удивленно поднял бровь, и вдруг понял – южанин, должно быть, ни разу в жизни не качался на качелях, не прыгал с обрыва в теплую летнюю реку, да и… играл ли он хоть когда-нибудь в обычные детские игры? Чем там можно было развлекаться в Шаа-Мирам? И что бы это ни было – неужели он всегда был один? Так любая игра станет печальным сосредоточенным упражнением… в чем он мог упражняться? В ловкости, уме, силе? А как же веселье? В мире людей о веселье пришлось забыть почти сразу. «Как много счастья можно испытать, разбив обычный глиняный кувшин, подвернув ногу, отыскав в пыли медную монетку, когда делаешь это впервые». А когда впервые вместе с другом смеешься просто потому что тебе безумно нравится этот вечер и это лето? – А, да, – Эльгас силился разобрать лицо спутника сквозь режущую глаза жалость и неловко щиплющую уголки век нежность. – Не надоело, конечно! Как такое вообще может надоесть? Давай кататься хоть до утра! И они еще долго балансировали на чутких упругих спинках резвых норовистых ветерков, и Эльгас сбросил-таки сапоги, а потом и Азфирэль тоже. Малыш Сорко и его брат в алом, имени которого они так и не узнали, ушли ужинать, а они все катались, то хватаясь за руки, то вместе падая в горько-медовую траву. Белое пламя в секстане Старого Капитана разгоралось все ярче, и наконец Эльгас понял – почти стемнело. Теперь оно горело так светло и уверенно, разгоняя наползающую зыбкость сумерек, что вдруг становилось ясно: Белая Башня Ишрама - Башня Веры. И в самом деле – секстан нужен, чтобы находить путь в открытом море, когда ни под ногами, ни вокруг тебя не осталось ничего знакомого и незыблемого – один холодный страх и верная гибель. Он поднялся, отряхивая колени и посмотрел за полуразрушенную ограду сквера, сквозь которую Азфирэль так и не попытался пройти. Южанин тут же очутился рядом, как всегда, по-кошачьи чутко реагируя на малейшие изменения в эфире. – Идемте дальше, – шепнул он и первым вскарабкался на каменную осыпь. Идти было неудобно. Эльгас предпочел брести босиком – влезать в тяжелые сапоги после того, как ноги были легче ветра, казалось кощунством. Тело и так изнывало – каждый обычный шаг тянулся тяжко-медлительно, словно к щиколоткам привязали гири. К твердой мостовой снова нужно было привыкать – а как легко оказалось от нее отвыкнуть! Но Ишрам вознаградил их за эту потерю, подарив новое чудо. Когда солнце по-южному резко упало за горизонт, на одно бесконечно долгое и редкое мгновенье вокруг чернилами из кувшина разлилась тьма. Такая, что Эльгас не смог разглядеть собственного рукава, вышивка на котором, впрочем, начала разгораться загадочным мерцанием. А потом… Мостовая прямо под ногами вдруг проглянула глубоким темно-синим, ночным светом. Свет ширился лунной дорожкой, бежал вперед и вперед, заливая всю улицу, зажигал сладко-медовыми огоньками тротуары, отражался во фресках на стенах домов, подсвечивая загадочной томностью женские лица, что днем казались отрешенно-прекрасными, а ночью вдруг стали до дрожи близкими и желанными. Засияли прихотливые рисунки звездного неба на шелковых навесах едален и магазинчиков, и рассыпались манящие цветные огни на прилавках волшебных диковинок. Только теперь Эльгас понял, почему на улицах совсем не было фонарей. Зачем они в городе, который освещают дороги, стены и крыши? Они стояли посреди улицы, спина к спине, и с раскрытыми ртами благоговейно созерцали мистерию света, столь бесконечного множества оттенков которого оба раньше не могли даже и представить. Смеющиеся горожане огибали их. Каждый по этому безмолвному восторгу безошибочно определял в них чужестранцев, но им не мешали сполна насладиться великолепием Ишрама Многоколонного, Города, над которым все еще высились радужные башни, Сокровищницы Богов, подобной которой никогда не было и не будет во всем свете. После этого они почти все время молчали, а лунная мостовая все змеилась и змеилась под ногами, пока не вывела на мост через пока еще безымянную для Эльгаса реку, делящую Ишрам на две половины. Другой берег терялся в тумане зыбко-мерцающих огней, отражения их дрожали в маслянисто-черной глубине, красным уютным теплом горели фонарики на лодках. А мост был такой широченный, что на нем можно было устраивать балы или провести всю ночь, глядя в воду, отдыхая на узких скамьях, подвешенных на цепочках к узорчатым столбам-крышам, спускаясь на дощатые плавучие террасы. Более того – это был мост-сад, и Эльгас раньше даже не представлял, что такое возможно. Мост весь зарос светлыми кружевными кудрями жимолости и чего-то еще – кажется, цветоголовника, а может, цветов, которых Эльгас не знал, и все это так одуряюще пахло, что голова кружилась, стоило лишь приблизиться. Мимо таинственно шелестели платьями дамы, в темных волосах алели цветы и самоцветы, кто-то играл нежно струящуюся мелодию, под которую хотелось сладко вздыхать, глядя в черную даль ночных небес, и целоваться, тая от чрезмерности желания. Разумеется, это был приют всех местных влюбленных. Как же иначе! Они брели по мосту, все еще не разговаривая и не глядя друг на друга. Примерно на середине Темный остановился и долго всматривался во тьму другого берега. – Что ж, господин Эльгас, – сказал он, вытащив сигарету. – Пожалуй, будет справедливо, если мы здесь и расстанемся. Вам далеко возвращаться к матушке Агари… займет пару часов, не меньше. Мне тоже придется разыскать себе пристанище. Тот берег как раз подойдет – где-то там стоит местный храм Саиди, и его окрестности – как раз для меня. – Что?!.. – Я… – Азфирэль, кажется, был несколько смущен, но мага это больше не трогало и не впечатляло. Обида и боль потери резанули сердце с такой силой, что в глазах потемнело. – Ты опять собираешься куда-то кануть?! Нырнуть в упоительно огромный город с такой невероятной кучей возможностей?! Сбежать? – Не думали же, что я буду делить кров с таким количеством до крайности утомительных персон?! Вы один – еще куда ни шло, но весь ваш балаган в том домике… – Ясно. Значит, снова-сызнова. Что ж, не буду мешать устраиваться среди тех местных приятелей, общество которых удовлетворяет высоким потребностям господина совершенство! – Эльгас. Я… Мне просто нужно уединение! Без вашего питомца, принцессы или любопытных старух! Понимаете вы это или нет? – Да уж, и это видел, – маг скривился, вспомнив мертвую тишину в домике Лайзы, смоляные куколки, нож и темную кровь, заливающую куски смолы. Он вздохнул. Спорить бесполезно. Что ж… – Тогда подожди, – Эльгас крепко схватил его за руку. – Пожалуйста! – никакой больше отравы, никаких боев, убийств по приказу! Хватит! Не надо больше. Просто позови меня. Когда угодно, что угодно – ты же знаешь, я могу тебя усыпить или успокоить. Расслабить, наконец. Азфирэль смотрел на него странным немигающим взглядом. – Это не понадобится, mi corazon, – сказал он наконец. – Не беспокойтесь, я сделал выводы. Потеря контроля чуть не привела нас всех к гибели и неисполнению моего обещания. На сей раз проблем не возникнет. Эльгас выругался, вцепился в синюю рубашку, изо всех сил тряхнул за плечи. Это сияющее совершенство, страдающее избирательной глухотой, его доконало. – Да не в этом же дело! Ты… ты… Тебя это разрушает! Тебе же больно, тьма тебя забери! Он вздохнул, понимая, что все впустую. Ему никогда не найти слов, которые смогут пробить эту высокомерную тупую оборону. – Ты не Хаар-Тари, – все-таки выговорил он. – По одной простой причине – ты меня не убил. Так воспользуйся этим, тьма тебя побери! Ты не развалишься на куски, потому что я этого не хочу! Если не придешь, значит, я сам тебя разыщу. Я тоже сделал свои выводы и повторяться не буду. На имени божественного ублюдка надменные темные глаза, как и ожидалось, полыхнули яростью. – Вы-то сами что вытворяли в Короне?! Вместо того, чтобы прийти и рассказать, какие там очередные подвиги понадобились вашим мятежникам! Вам даже просить не нужно было, просто дать знать! Даже ваш проклятый мальчишка оказался не таким гордым и глупым, поскольку ему, в отличие от вас, было не плевать на вашу жизнь! Нет, вы отделались запиской, в которой – с ума сойти! – извинялись за то, что фамильяр заслонил вас от Песни Смерти! И еще смеете попрекать меня болью?! – Я… я просто тебя не застал! – Не застали?.. Вот как?.. – запал Темного резко угас, и тонкое запястье в руке Эльгаса дрогнуло. – Вы приходили ко мне? Эльгас напряженно кивнул. Он по-прежнему полагал, что спутнику вовсе не стоит знать, чем закончился один из его визитов. – Я не отказывался от твоей помощи, – сказал он, разобравшись, что именно его так оскорбляет. – Но пойми – ты не щит, чтобы подставлять тебя под удар! И не меч, чтобы указывать, кого карать! Ты… ты… Я уже говорил – не тебе решать, что я чувствую! – Тогда не говорите потом, что я вас не предупреждал, mi corazon, – выдохнул Азфирэль и поцеловал его. Эти поцелуи всегда вышибали разум. Особенно такие неистовые. Стальная хватка на плечах, рваное дыхание, грубая власть жадной плотской потребности – подмять под себя, овладеть, не пускать… И текучая неспешность губ, вкус горечи, томной цветочной нежности и магии. – Я так рад… что ты жив… – пробормотал Эльгас те слова, которые хотел сказать с самого утра, как только открыл глаза и увидел высокую фигуру у окна. Вишневые губы разомкнулись – кажется, южанин хотел что-то сказать, но издал короткий стон, и вновь отчаянно впился в его рот. Поцелуи убивали, потому что каждый из них был последним, но никто не мог решиться взять на себя власть определить, который же в самом деле им станет. Их и на этот раз потревожила парочка, со смехом ищущая приюта в тех же кустах цветоголовника и жимолости, закруживших весь широкий, словно дворцовая площадь, мост в белопенном сиянии. – Он подошел бы нам больше, – сказал Азфирэль, блестя дикими, шальными, возбужденными глазами, и кивнул на заросли королевского шиповника на другой стороне аллеи. Эльгас мрачно согласился. – Все еще хочешь уйти?.. – Да. Но не беспокойтесь. Я буду навещать вас каждый день. Азфирэль отпустил его руку и, не попрощавшись, ушел по мосту в сторону города глинобитных мазанок, розовых дворцов и огромных садов его божественной покровительницы. Когда синяя рубашка затерялась в буйстве белых цветов, Эльгас зашагал в обратную сторону.