Одуванчик и снежная баба

      Дедушка бранился. Ругань он перемежал тяжелыми вздохами, кряхтением и причитаниями, что Ванька — дурачок, и послан ему в наказание за грехи.       Ванькина одежда от носков до вязаной красной шапки с зеленым помпоном висела над печкой. Сам Ванька, раздетый до гола, растертый спиртом и закутанный в байковое одеяло, сидел и пил чай с малиной, опустив ноги в жестяной таз. Дедушка все время подливал в таз кипятку из чайника, трогал воду, говорил: «‎Мало, терпи»‎ и опять бранился.       Ванька сидел грустный, шмыгал носом и то и дело вынимал из таза красные ноги. Плакать ему дед запретил, хоть и очень хотелось. С дедушкиных слов выходило так: вовсе Ванька не мальчик никакой, а самый настоящий баран, и лучше бы тогда, одиннадцать лет назад, аист принес родителям не Ваньку, а стиральную машину. От машины пользы было бы больше, а Ванька всё равно сам угробится да деда под монастырь подведет. Плакать Ваньке пока не о чем, а вот дедушка, пожалуй, поплачет, что внук оказался тупым поленом.       Выговорившись, дед нацедил себе сердечных капель, выпил и стал успокаиваться. Глядя, что Ванька совсем повесил нос, дедушка сжалился, сел рядом и притянул его к себе:       — Зачем ты полез-то туда?       — Да я не хотел! — оправдывался Ванька. — Ты сказал: «не ходи», а мне вдруг любопытно стало, что там такое, что нельзя ходить?       — Любопытно! — передразнил дед. — А любопытной Варваре на базаре знаешь, что оторвали?       — Задницу?       — Угу, если бы задницу! — хмыкнул дед, — а если бы ты утоп? Что бы мы тогда делали? Как бы мы без тебя, жука окаянного, жили?       — Как?       — Да никак бы не жили! Мне бы тогда самому только утопиться!       — Дед, — начал Ванька со слезой, — только папе не говори!       — Чего это? — удивился дедушка. — Ремня даст?       — Нет. Он меня больше к тебе не отпустит! — расплакался мальчишка.       — Вот как? — удивился дедушка.       — Угу. Папа говорит, что я тут расхлябываюсь в атмосфере вседозволенности! — процитировал Ванька.       — Ишь ты! Много он понимает про атмосферы-то! — ворчал дедушка. — Да про вседозволенность! Сам-то бывало... — дед осекся.       — Не скажешь папе? — хныкал Ванька.       — Не скажу! — твердо ответил дед.       Печь дедушка натопил так, что запотели окна. С Ваньки глаз не спускал: не чихнет ли, не закашляет ли, не поднялась ли температура, но Ванька был мальчишка крепкий, так легко не простужался. Носом шмыгал от того, что слезы были близко.       Одежда высохла. Кое-как пообедали.       Ванька молчал, гулять не рвался, совсем скис. Да и дедушка томился. Не давала покою мысль, что пацана едва не потерял, да по собственной глупости! Первым не выдержал Ванька:       — Дед?       — Ну?       — Давай не ивняком только. — Жалостливо попросил мальчишка.       — Ой, — дед скривился, словно от зубной боли, — чего это ты удумал?       — А чего: ты накажешь, и я свободен! А так сидеть, ждать...       Дед усмехнулся, ишь какой пацан правильный! Но тут же снова помрачнел: пороть мальчишку он не любил, тяжко это деду давалось. Но и глядеть на угрюмого Ваньку тоже было муторно:       — Ну, давай на диван, что ли.              

***

             Ванька улегся. Дедушка стянул с него штаны, подвернул на спине фланелевую рубашку, чтобы не сползала, когда мальчишка заерзает, поддернул повыше маечку. Ванька лежал смирно, опустив мордочку на скрещенные руки.       Дедушка взялся было за новый ремень, да больно он был дубовый, таким и до черных синяков запороть можно. Дед отложил его до худших времен. Снял свой, старенький. Сложил вдвое. Хороший ремень, проверенный — им и Ванькиному папе доставалось, хоть и нечасто, в те времена, когда он про вседозволенность еще не рассуждал, и Ванька с ним знаком был.       Дед примерился, замахнулся для первого удара не сильно. Круглая Ванькина попа глядела с дивана обиженно, будто и не ходила она вопреки запретам на речку, будто и не провалилась под лед, едва не сгубив любимого внука. Дед отставил жалость и хлестнул по непоседливой заднице. Та в ответ скуксилась.       Ремень щелкал громко, как и полагается, но дедушка руку придерживал. Ванька первые удары терпел молча, а с пятого стал «уйкать» и заворочался. Дед досчитал до десяти — попа раскраснелась, словно осознала, наконец, до какой беды всех чуть не довела.       Ванька повернулся, поглядел на деда растерянно, но тот лишь взял ремень поудобней, чтоб петля не так щелкала, и продолжил стегать дальше. «Уйканье» сменилось «айканьем», под ударами Ванька теперь не ерзал, а выгибался дугой. Полосы на попе темнели. На двадцатом звонком стежке мальчишка прикрыл зад руками. Дед притормозил. Ванька хотел было попу потереть, да, видно, болело крепко — только осторожно потрогал. Дед сигнал принял.       — Сколько еще? — всхлипнул Ванька.       — Десяточек бы надо, — с сомнением ответил дедушка, но перехватив испуганный Ванькин взгляд, передумал, — ограничимся пятью.       Ванька кивнул, устроился поудобней, но не отвернулся — так и следил, как дед, слабо замахиваясь, прикладывал к пунцовой попе ремень.       Заревел мальчишка как по команде, ровно с двадцать пятым ударом. Дедушка присел рядом, долго гладил тяжелой ладонью по спине, рассказывал, как Ваньку любит, да как за него, за охламона, боится, да что никакого другого мальчика ему даром не надо, а лучше Ваньки никого на свете нет.       — А стиральная машина разве не лучше? — удивился Ванька и перестал реветь.       — Ах ты, дурачок! Нешто поверил? — дед все гладил мальчишку по желтым вихрам да по узкой спинке, и под грубоватой дедовой лаской Ванька совсем успокоился.       

***

      На ужин дед нажарил драников, обильно полил их желтой деревенской сметаной. Ванька сидел на заботливо подложенной на стул подушке, трескал после дневных приключений с волчьим аппетитом. Дедушка поглядывал на мальчишку опасливо: не больно ли сидеть, не посмотрит ли в ответ с обидой. Но тот словно выдохнул: ел за обе щеки, на деда глядел шаловливо.       После ужина Ванька полез на печку, поморщился, дед засуетился было, но мальчишка как ни в чем не бывало устроился с книжкой.       — Может полотенце мокренькое приложить? — спросил дедушка.       Ванька в ответ потряс лохматой головой, потер осторожно попу:       — Дед, а снеговика завтра будем лепить? Мне без тебя не справиться!       Дедушка в ответ сгреб сорванца за худые плечики и поцеловал в макушку.