«Сага об О'Коннелле»

Эд долго и протяжно зевнул, прикрывая рот рукой. Люди, после исчезновения директора, стали подниматься с мест и направляться кто-куда, родители — к каминам, ученики — к выходу из зала. И там и там пропускная способность была невысока и на выходах образовывалась, конечно, не давка, но толкотня. Ему на плечо легла рука Джанин вместе с предложением: — Давай напоследок что ли чаю выпьем? — Айи, давай. — Даже и не подумал он отказываться, учитывая, что ужин он благополучно тут просидел. — Ладно, Джей, а мы пойдём. — Поднялись Джонатан с женой справа. — О’Коннелл, — протянул тот ему руку, и Эд пожал её вставая, — всегда рады, ждём вас в Гавани! — Айи, спасибо, обязательно буду! — Они вышли из ряда, попрощались и разошлись в разные стороны, Эрик пошёл провожать мать до каминов, Седрик попрощался с отцом и пошёл к выходу, а Эд с Джанин к столам с закусками. — Ты молодец, Эди, отлично держался. — Похвалила его Синклер. — А то! — Принял он похвальбу и отхвалился в ответ: — Вы тоже молодцом, миссис Синклер. — Я тебе щас дам, «миссис Синклер»! — Набычилась Джанин на Эда из-за его подколки, — она очень не любила формального обращения в неформальной обстановке, и от того даже шуточно замахнулась на него. — Хе-хе, — усмехнулся он на ходу, притворно уворачиваясь. Неспешно, но вскоре, они добрались до рекреации, где у стен стояли четыре длинных, в половину длинны тех, что находились в Главном зале, стола. Там уже курсировало с пару десятков человек, но места, и уж тем более еды и питья, хватало на всех. Уединившись в относительном обособлении, Эд набросился на сэндвичи, а Джанин приказала чайникам сделать своё дело, которое те исполнили без промедлений. — Смотрю, тебе полегче на людях стало… — Молвила она спустя некоторое время, проведённое в молчании. — М-м-м-м? — Вопросительно протянул Эд с набитым ртом, не расслышав вопроса, прожевал, проглотил, переспросил: — Чего говорите? — Ну, социофобия твоя, тебя больше не беспокоит? — Спросила его Джанин, отпив чая с молоком. — Чего, блин?! — Выкатил глаза Эд в непонимании и возмущении. — Да нет у меня никакой социофобии! Это тебе Том что ли прогнал?! — Предположил он. — Ну, как скажешь, как скажешь, — заулыбалась та, — просто я твоё поведение сравниваю с тем, когда ты в прошлый раз в Гавани был, то, как ты себя в кругу домашнем ведёшь и теперь… — Е-моё! С того момента, как я в прошлый раз на нашу Вольницу приходил, — туева куча времени и всякого-разного прошло и произошло! То, что я жался тогда — это не от боязни находиться на людях, а от другого совсем!.. — Потянулся он за очередным треугольником с ветчиной, эмоционально тараторя. — Ясно-понятно… — Улыбалась Джанин, глядя на него, и поинтересовалась: — А что тогда, если не секрет? — Да не секрет… — Выдохнул он, огляделся по сторонам, чтобы убедится, что никого рядом нет и их никто не подслушивает и начал: — Вот, смотри, мне тринадцать лет: достижений — ноль, опыта — ноль, понимания жизни — ноль… вообще ноль понимания всего… кроме того, что знаю только то, что ничего не знаю… — Ха-ха. — Джанин усмехнулась и едва не подавилась чаем. — Д-а-а-а, — протянул он, — и вот меня такого зелёного, несмышлёного, понимаешь, водят по местам боевой и всякой прочей славы; вот тут такое было, а вон там такое, а тут третье, «а здесь твой отец» или «мы с твоим отцом»… И так далее, и так пошло, и тому подобное… И что я должен был испытать по-вашему? — Обратился он к Джанин с вопросом, который был сугубо риторическим. — Ну, не знаю, гордость… — Ответила она, предполагая. — Ага, — хер там плавал! Вот такой вот! — Расставил он руки так, что между ладонями образовалось расстояние сантиметров в семьдесят. — Ха-ха-ха! — Опять засмеялась Джанин. — Неполноценности. Несостоятельности. Вот какие чувства я испытал, дав Тому меня тогда уломать… Ведь знал же заранее, что так будет, и ему говорил!.. А он: «Ойи, да чё ты, не кипешуй, бедовый, — всё ништяк будет!», ага, ништяк!.. Когда ты мелкий — все вокруг высокие, а тебе говорят не переживать из-за роста!.. Но постфактум я ему очень благодарен, конечно… — Сбавил он накал эмоций в своей речи. — Мне это тогда такую мотивацию для личностного роста дало, что до сих пор аж не выдохлась. Теперь, думаю, что Гавань смогу посещать без проблем, по крайней мере — это стало для меня более-менее терпимо. После того, как золото по Шотландии взял, КМА с отличием окончил, и с Лешим, — вот это уже реальная история, та, которой я могу без зазрения совести гордится и после которой смело смотреть людям в глаза! Потому что есть понимание, что я не дешёвка, что кое-что за собой имею и могу на это «что-то» морально опираться. — Ну-у-у… — Помолчав некоторое время, протянула Синклер. — Даже не знаю, что на это сказать… Хорошо, что ты себя понимаешь, и можешь это вот так вот психологически по полочкам разложить — это дорогого стоит. У меня такое умение появилось только ближе к тридцатнику… А эта опора, стержень, на который ты опираешься, — он в тебе чувствуется, — покивала она многозначно, — это по тому, как ты держишься видно. Так что, снова тебя хочу похвалить: ты — молодец. И слова подбирать умеешь, ты как начал публично голову пеплом посыпать, говорить, мол, что это ты во всём виноват, — я даж в начале растерялась, не могла понять, к чему ты это начал… — Соображалка-то работает, родимая! — Постучал себя Эд по виску, улыбаясь с довольством. — Чего бы ей не работать в твоём-то возрасте! — Усмехнулась она. — Айи-айи, — кивал он соглашаясь, когда в их разговор вмешались. Раздался стук, акцентированный, привлекающий внимание, но не громкий, — тот самый стук, который трость Люциуса Малфоя издавала, опускаясь на каменный пол. Стук приближался, что Эдварду совсем не понравилось. — Похоже, продолжение банкета… — Негромко молвил он, наклонившись к Синклер. — Я не заказывал, а ты? — Так, а ну тихо! — Пресекла она разгильдяйское поведение Эдварда. — И сострой мину повежливей. — Угу-угу, — нехотя подчинился он, прекратив валять дурака. — Мистер Малфой, — обратилась Синклер к подходящему «pseudo ex»-Тёмному магу *, — пришли попрощаться? — Совершенно верно. — Кивнул он приветственно, при этом в голосе его и в мимике не читалось открытой враждебности. — А также поздороваться. Здравствуйте. — Здравствуйте. — Поздоровалась Джанин нейтрально. «Здравствуйте, до свидания.» — Глубоко потаённо мысленно ёрничал Эд про себя, но на людях держал маску. — Здравь-желаю. — Маску «проавроренного» насквозь дуболома. — Ну, что ж, могу поздравить вас с победой… — Завёл он руки за спину, выпячивая грудь и задирая подбородок. «Можешь, но между могу и хочу, тем делом, таки-есть две большие разницы…» — Помыслил Эд, не желая первым бросаться грудью на пулемётное гнездо, учитывая наличие рядом весьма неплохой огневой поддержки. — Мы их с радостью принимаем, да, Эдвард? — Продолжали его направлять на нужные рельсы, — железнодорожного пути «Адекватно-Вежливо». — Айи, мэм, — решил он по началу немногословствовать. — А также искренне благодарим за возможность лишний раз попрактиковаться в искусстве словесности. — О, прошу вас, не стоит благодарностей! — От его притворно-подобострастных интонаций у Эдварда сэндвичи вместе с чаем тошнотно-сладковатой кашицей подступили к горлу. — Любая приличная дискуссия для меня в радость. — Только вот за рамки приличия в некоторых местах она выходила. И отнюдь не по нашей вине. — Упрекнула того Джанин иносказательно. — Каюсь, ибо грешен… — Приулыбнулся Тëмный маг. От этой улыбки Эда незримо для Джанин и Люциуса передëрнуло. «Грешен он, — ещë как…» — Без всякого веселья думал он. «Только вот в грех я не верю, — нет греха — только преступность. И вот более преступной улыбки вообразить трудно… Так улыбаться может только тот, кто переступал через человеческие жизни, как через дверные пороги и лестничные ступеньки.» — Оценивал он совсем не задней мыслью и загадывал: «Вот бы еë стереть, да так, чтоб насовсем… Но всему своё время и место, и сейчас то самое время и место, чтобы хотя бы временно еë подзамазать.» — Но едва ли ваш грех тяготит вас достаточно, чтобы вы действительно искреннее в нём раскаялись или хотя бы сходили исповедаться. — Заулыбался Эд краем рта, прекращая отмалчиваться, переходя в атаку. — Верно. — Поддержала его Джанин и тоже заулыбалась. — Только вот, боюсь, что ваши грехи, Люциус, не возьмётся отмолить ни один клерикал, в виду тщетности любых усилий приложенных в этом направлении. — Слишком уж тяжки ваши прегрешения и обильны! — Стали они подхватывать друг за другом, образовав чётко слаженный тандем. — И вообще с покаянием во грехах — это вы не по адресу, во всепрощение мы не верим. — Верно. — Кивнула Синклер О’Коннеллу единожды, пока переставший улыбаться Малфой стоял статуей с нечитаемым выражением лица. — А вот в исправление — вполне себе. В первую очередь трудом на общественное благо. — Хотя с другой стороны для вас не вставление палок в колёса социального прогресса — уже сочтётся за духовный подвиг. — Вновь вошёл Эд в поток. — И всё-таки этого всё равно будет маловато, если интересует наше скромное мнение. И для облегчения вашей тяжкой душевной ноши я бы всё же посоветовала вам трудотерапию. — Ибо труд, как известно, освобождает, а освобождает он нас от трёх великих зол: скуки, порока и нужды! — Вспомнились Эдварду две цитаты и он их удачно объединил, и уместно применил. * Пожалуй, они могли бы продолжать так довольно долго. Другое дело, что Малфой едва ли был намерен всё это дело выслушивать, посему он поспешил прекратить слабоприкрытое над ним насмехательство и удалиться. Вот только он не мог себе позволить, чтобы последнее слово осталось не за ним. Но и произнести вслух те слова, которые хотел, которые вертелись у него на языке, он в силу множества причин не мог. И потому, прощально кивнув Джанин Синклер со словами: — Приятно было с вами побеседовать, Джанин. — Произнесëнными сдержанным тоном, негромким голосом, обратился к Эдварду, сказал: — Мистер О’Коннелл, до скорых встреч. — И силой навязал телепатический контакт. Всё произошло столь внезапно и резко, что Эдвард сначала опешил, не осознал сперва, что с ним произошло, и не нашёлся с тем, как на это отреагировать. Но сработал на рефлексах, на вшитых в голову модальных установках. Спохватился, закрыл разум, исторг из своей головы враждебное влияние, щупальца чужой воли, было опутавшие мозг были расплетены и отброшены прочь. Это не было полноценной ментальной атакой, но демонстрацией силы, и по этой демонстрации О’Коннелл прочувствовал, насколько Малфой был силëн. Если бы в тот момент речь шла о полноценном псионическом противостоянии, то сам О’Коннелл, уставший, расслабленный, неподготовленный не поставил бы на свою победу в нëм и кната. «Вы избрали неверный путь.» — Услышал Эдвард злой волевой и надменный голос, голос, которому он позволил прозвучать у себя в голове, потому как сообразил, что Малфой затеял сей взаимный обмен нелюбезностями, чтобы донести до него некое послание, он ожидал услышать его на словах, но прозвучало оно впущенной в голову мыслью: «И либо мало учили новейшую историю, либо сделали из неё неверные выводы. Вы вступаетесь не за тех людей, водитесь не с теми людьми и ищите покровительства не у тех людей, — во всём этом вы ошиблись… Яблоко от яблони… На вашем месте, время вашей учёбы в данном заведении, я бы потратил в размышлениях над теми ошибками, что вы по собственной глупости и несознательности уже успели допустить. Над вашими ошибками и над тем, как их исправить. Потому что, и будьте уверены, что у всех ваших действий есть последствия, и последствия ваших ошибок могут стать фатальными. На случай, если вы меня вдруг не поняли, — выскажусь более прямо: не смейте впредь пересекать мне дорогу, иначе закончите так же, как ваш отец.» Эд тщательно внимал всему ему сказанному, он внимал, поглощал, пережёвывал и переваривал поступающую информацию. Сперва он было помыслил ответить взаимностью, надавить ментально на Малфоя, и сказать ему в ответ чего-нибудь эдакого, в том же ключе, в котором Люциус к нему обращался, но быстро передумал, ибо находился не в самом благоприятном для этого состоянии, да и рассудил, что опускаться до морального уровня оппонента ему не стоит. И потому посмотрел на Малфоя, как на врага, с презрением и ожесточением, но не с ненавистью, ибо, парадоксально, никакой ненависти он в тот момент не испытывал, совсем наоборот, у него внутри всё стало вдруг спокойно и ровно, возникло чувство удовлетворения и завершённости, похожее на то, когда при сборке мебели или при мелком ремонте деталь с первого раза встаёт на предназначенное ей в конструкции место. И глядя прямо в глаза Тёмному магу, он мысленно сказал следующее: «Закончиться так, как мой отец, — для меня будет в радость. Так что… без всякого уважения и со всем презрением, мистер Малфой, а не пошли бы вы нахуй?» — Он усмехнулся, и резко оборвал псионическую связь. Люциус на это лишь хмыкнул и, ничего не говоря, удалился прочь к вящему облегчению и довольству Эдварда и Джанин. Как только Малфой сдвинулся с места, за его спиной показалась Вероника Гамп, взявшаяся будто бы из воздуха. На самом деле всё это время она незаметно стояла за его спиной, не обнаруженная ни Эдвардом, ни Джанин, ни самим Малфоем. Эд вздохнул и подумал с досадой: «Из огня да в полымя». Поглядев на Веронику какое-то время, он перевёл взгляд на Синклер и решил представить юриста журналисту. — Миссис Синклер, — Вероника Гамп. — Кивнул он от Джанин к Веронике. — Вероника Гамп, — Джанин Синклер. — И от Вероники к Джанин. — Это местная акула пера и слова. А это мой хороший товарищ, который только что отговорила общественность от исключения меня из Хогвартса. — Ой, брось, Эдди, никто бы тебя не исключил, было бы с чего! — Отмахнулась от его слов Синклер, как от чего-то несущественного. — Очень приятно, — обратилась Вероника к Джанин, и та ответила ей той же самой формальностью, а Джанин обратилась к ней с вопросом: — О, так это вы у Эдварда интервью брали? Знакома с вашим отцом. Очень интересные вещи пишет, общественную позицию тоже занимает интересную. Как я поняла, к нам он не явится? — Ох, что вы! Мой папенька ещё меньший любитель социальных визитов, чем я. А его позицию можно описать двумя словами: «прагматизм» и «меркантилизм». — Завязался между ними разговор, из которого Эдвард выбыл почти мгновенно, ибо над ним возникла и нависла трёх с половиной метровая громада лесничего. — Спасибо вам, товарищ, спасибо! — Едва не раздавил его ладонь в своих стальных тисках полувеликан. А рядом с ним и немного за ним вилась троица: Поттер, Грейнджер и Уизли. — Да не за что, поздравляю, — ответил О’Коннелл без всякой искры и теплоты, ибо положительное его настроение померкло после визита Малфоя. Ему требовалось некоторое время и, желательно, здоровый восьмичасовой сон, чтобы восстановить позитивный настрой, ясность ума и бодрость сил. Но и грубить или зло подшучивать над подошедшей к нему компанией ему не хотелось, как и казаться невежливым, поэтому он исполнял надлежащую ему в моменте социальную функцию, словно автоматон. — Вы молодцы, что пришли, — обратился он к Поттеру, Грейнджер и Уизли, — поддержали в один момент тоже здорово! — Это тебе спасибо, Эдвард, — поблагодарила его Гермиона. — Мы не знаем, что бы мы делали без Хагрида. — Чтобы мы все делали без директора — вот вопрос, — скорее подумал вслух, чем ответил О’Коннелл. — Я, конечно, вместе с Джанин отвёл удар от вас, Хагрид, но точку смог поставить только Дамблдор. Если бы не он, то это могло бы продолжиться, растянуться во времени и перерасти во что-то большее. Надо это дело обмозговать, проанализировать и подумать над тем, как в следующий раз, если я когда-либо в похожей ситуации окажусь… — Зачем же вы так негативно? — прервал его мыслительный процесс и речь полувеликан. — Да это не негативно, товарищ профессор, — ответил Эдвард. — Это объективно, это сейчас детский сад, штаны на лямках. Многое на кону стоит… — Дальше он начал говорить, но вдруг замолчал, посмотрел на лица подошедших к нему людей, помимо Вероники Гамп, лыбящейся о чём-то в беседе с Синклер. Они были задумчивы, явно отягощены и омрачены этими мыслями. — Ладно, простите, не стоило мне вас этим грузить, не заморачивайтесь, — искренне извинился он перед ними. — Ничего страшного, — ответил рыжий подросток. — Главное, что старшей Беловласке нос утёрли, а остальное — не беда. — Что правда, то правда, — приулыбнулся мальчик-со-шрамом. — Ладно, мистер О’Коннелл, пойдём, мы умаялись, и отбойный час ребятам нарушать не стоит. Вам кстати тоже, — молвил Хагрид и обратился к Джанин с кивком. Миссис Синклер оторвалась от разговора с Гамп и кивнула лесничему в ответ. — Мистер Хагрид. — Пока, Эдвард! — Попрощались с ним. — Пока-пока, не теряйтесь, если что — обращайтесь, — напутствовал он им и салютовал «рот-фронтом». Как только гигант и троица удалились, разговор Вероники и Джанин мигом прекратился, и Эдвард так и не узнал его содержания, но мог догадываться. Гамп, улыбаясь до ушей, обратилась к нему, озвучивая повод своей радости: — Знаю-знаю, что ты спросишь: «Ну чего? Почему подошла и почему такая довольная?» А я отвечу — тобой довольна и твоим нахождением со мной в одном времени и пространстве. Ведь я же на тебе, Аврор, карьеру сделаю! — Задорно и весело произнесла она. А Эд нахмурился и бросил устало: — Я от тебя на край света улечу, в Непал, блин, в Катманду, и в горах потеряюсь… В буддийский монастырь уйду, буду мантры петь, мандалы рисовать… — Размечтался, Аврор! Я тебя и на краю света, что в Непале, что на другой планете, что в иных измерениях — отыщу. Журналист он ведь, как агент тайного отделения, если надо — везде найдёт, из-под земли информацию добудет. А ты меня ею снабжать будешь, как чую, стабильно и обильно! — Отвечала Вероника словоохотливо. Эд на этот ехидный словесный поток некоторое время ничем не отвечал, просто не мог придумать, чем, войдя в состояние полной эмоциональной прострации. Секунд пять молча пилил Веронику взглядом, потом вздохнул и процедил сквозь зубы: — Доброй ночи, мисс Гамп. Та довольно и ехидно рассмеялась, обратилась к Джанин: — Спокойной ночи, миссис Синклер. Потом вновь обратилась к нему: — Пока, Аврор! — И была такова. Эд лишь глядел ей вслед, пребывая в полном эмоциональном и физическом опустошении. — Хорошая девчонка, — дала ей характеристику Джанин, когда та удалилась, и они остались у столов вдвоём. Эдвард был с ней целиком и полностью внутренне не согласен, но у него не осталось ни сил, ни желания выражать своё несогласие. — Угу… — Лишь пробурчал он невыразительно. — Надо бы её на нашу сторону переманить! — Сказала Джанин. — Далеко пойдёт! «Если она в Гавань попадёт, сцуко, в Пожиратели Смерти вступлю!» — Зарёкся Эд со злобы на собственное бессилие. — Нам такие талантливые нужны. — Ага, — невольно соглашался с ней Эд. — Вижу, ты совсем устал, — глянула на его лицо Синклер. Он обернулся к ней и ответил: — Айи, пойду отсыпаться. Всё обсудили, что хотели обсудить? — Да всё, иди-иди, конечно, — залепетала она доброжелательно, но вдруг её лицо посерьёзнело, ожесточилось, — Только будь добр, скажи напоследок, что тебе телепатически Малфой сказал. Я видела, как вы друг на друга смотрели пять секунд. Он сказал что-нибудь важное? Оскорбил? — Расспросила она его волнительно. Тут Эдвард повеселел, заулыбался, во весь рот усмехнулся и сказал с задором: — Да не, так, хуйню всякую нёс! И так закончился тот день. Сноски: * псевдо бывший *«Arbeit macht frei» — фраза на немецком языке, которая переводится как «Труд делает свободным», «Труд освобождает» или «Работа освобождает». Происхождение: «Arbeit macht frei» — заголовок романа немецкого писателя-националиста Лоренца Дифенбаха, вышедшего в Вене в 1872 году. В 1928 году правительство Веймарской республики использовало фразу в качестве лозунга для большой программы общественных работ, нацеленной на преодоление безработицы. В нацистской Германии лозунг был цинично переосмыслен и широко использовался в концентрационных лагерях и лагерях смерти, обычно в качестве лозунга была размещена на входе многих нацистских концентрационных лагерей — то ли в насмешку, то ли для придания ложной надежды. «Труд освобождает нас от трёх великих зол: скуки, порока и нужды» — цитата из «Кандид, или Оптимизм» Вольтера.