«Сага об О'Коннелле»

Прим: текст может быть слегка сыроват Эд занял случайную парту, сел за стул и решил, что сегодняшний день будет для него ознакомительным. Из ящика из‑под стола достал комплект пишущих принадлежностей: линейку, перо, карандаш, чернильницу, клячки и баночку с песком для посыпки. Поскольку писать перьями он не любил, вооружившись карандашом и линейкой, расчертил длинный лист пергамента на семь столбцов, каждый равный друг другу по ширине; после чего прочертил первую строку и в самой верхней левой образовавшейся клетке написал «Систематизация Т.О.Б.Х.». После этого трижды прокрутил карандаш между пальцами, дважды постучал тупым концом по столу и подумал: «Так, а теперь нужно хорошенько призадуматься. Ну вот хотел я сюда попасть, а почему? Правильно, товарищ О’Коннелл: для повышения квалификации, для получения новых знаний и для возможности тем самым приносить больше пользы общему делу. И вот я сюда попал. И что мне здесь нужно больше всего? Как из сотен, если не тысяч, если не равноценных, то что‑то около того, книг выделить те, которые пригодятся мне по жизни больше всего?» — Он снова три раза прокрутил карандаш и дважды постучал тупым концом об стол, задумчиво глядя на зачаток схемы: «Что мне в пищу пригодно, а что не годно, что мне нужно, что не нужно, что потребно, что не потребно… Хм, потребность, потребность, потребность… Точно же! Пирамида потребностей. Эврика!» — Воскликнул бы он вслух, если бы не остро выраженное нежелание вновь взаимодействовать с сапогом. «Пирамида потребностей Маслоу: на первом месте — физиология, поел, попил, поспал — без этого никак, но тайный отдел не про это, с этим уж сам как-нибудь справлюсь. Как база удовлетворена, — далее идёт безопасность… Вот — это-то и оно! Раз уж я про себя решил, что я силовик и это моё, то и уделить основное внимание следует именно данному направлению.» — Второй записью в первом столбце было: «Гр. Обр./З.О.Т.И.» «Так, далее, если удовлетворены потребности в безопасности, значит, следом идут потребности социальные.» — Эдвард закрутил, завертел карандаш между пальцами, заставляя его вращаться с бешеной скоростью то в одну, то в другую сторону, описывая восьмёрки, периодически подкидывая его в воздух и попеременно ловя то одним, то другим пальцем на лету, балансируя вращающийся снаряд на самых кончиках. «Только вот как привязать социальное к тайно‑библиотечному… Впрочем, сам факт моего допуска сюда — весьма неслабый социальный лифт: как минимум количество поводов и тем для общения с однокурсниками, и вообще людьми по школе, — увеличится в разы. Поэтому следующий этап — потребность в уважении и признании. И что мне из содержимого Т.О. в этом может помочь, и к какому типу, роду уважения или признания я вообще стремлюсь?..» — Карандаш был прокручен между пальцами и дважды ударен об стол. «Я заинтересован в профессиональном совершенствовании — это факт. Профессия моя аврорская, — с этим мы определились. И более и прежде всего я буду изучать непосредственно прикладные боевые дисциплины. Но помимо общеаврорских умений и знаний о том, как поэффективнее приложить ближнего недруга своя… Что мне нужно уметь? В чём мой конёк? И что отличает меня от общей красно‑мундирной массы? Совершенно верно — псионика. Ген провидца — это не просто так, далеко не у каждого он есть, и далеко не каждый его умудряется раскрыть должным образом. А я умудрился. Спасибо инструктору по противоборству ментальному влиянию и легилименции Горренгу, деду, ну и бате — за ссылки на литературу в своём дневнике. Соответственно — для пущего прогресса в своей главной профессиональной компетенции второе по степени уделённого внимания место должна занимать псионика.» Вторая строка обзавелась записью: «Легил. и Оккл.». «С третьим местом всё более‑менее ясно: тут должно быть то, что мне интересно, но и то, что приносит пользу лично мне и делу, хоть и косвенно, — а именно руны. Сюда ведь упрятали трижды проклятый и дважды преданный анафеме Кровавый рунтхег *. Если его не увезли на ротацию в министерский архив, то было бы неплохо добраться как минимум до него… Так, ну с тремя основными закончили…» — Подумал он, написав третьим пунктом «Руны». — «Всё остальное не обязательно и не срочно. Но всё‑таки четвёртым пунктом, пожалуй, запишу историю, ибо здесь присутствуют слепки сознания весьма интересных исторических личностей, с которыми при наличии такой возможности не побеседовать — грех. Но это дело сугубо побочное, как и пятый пункт. А пятым пунктом пускай будет какая‑нибудь случайная книга, которую буду выбирать в случайном порядке — для общего развития, как разделаюсь со всеми остальными пунктами. Теперь о том, как распределить степени важности, — ничего мудрить, наверное, не буду: пять — на основное, четыре — на дополнительные, три — на руны (по ним в любом случае мало написано), два — на исторические произведения и одно — на общепознавательное.» — В самой верхней строке он проставил цифры от пяти до одного по убыванию. — А терь — рекогносцировка! — Произнёс Эд вслух негромко, поднимаясь с места. «Начать, думаю, стоит со второго отдела и по надобности смещаться в первый. Таким образом, за наиболее краткий период я смогу охватить наиболее важные и значимые для себя материалы.» Он развернулся к ближайшей к нему книжной полке и пробормотал: — Ну, начали… Тут он столкнулся с множеством проблем, ибо далеко не все книги были подписаны с корешков, и их приходилось брать в руки и читать обложку, но и по названию не всегда можно было понять, о чём в книге пойдёт речь. А в силу возраста своя многие фолианты не имели содержания и оглавления. Кроме того, иные были написаны на старо—, и даже древнеанглийском, с соответствующим оформлением, когда текст шёл одним сплошным потоком, неразделённым на абзацы, параграфы и иногда даже главы, пробелы также многие не имели. Ему часто приходилось вчитываться вглубь сиих источников знаний — хотя бы на страницу-другую, чтобы понять, нужно ли ему читать сей труд или нет. Потом — далеко не все знания, сокрытые в Тайном отделе, были сшиты в книги; хватало и разрозненных листов пергамента, и свитков, и деревянных ли, глиняных ли, или таблиц иного металла с запечатлёнными на них знаками, схемами и формулами. Ещё, побывав в Эдинбургском архиве, Эдвард проникся глубочайшим уважением к информационно-библиотечному делу и людям, его в качестве профессии избравшим, ибо отделить зёрна от плевел, а в данном конкретном случае — одни полезные зёрна от других, ещё более полезных, — было весьма непросто. Первая работа, которую он взял, была далеко не самая толстая и невысокая книга в красной обложке из поистлевшего бархата с титлом, гласящим: «Трактат об укрощении Высшего огня» и подписью: «Моррис Фламандский». Эдвард, стоя, не отходя от полки, вчитался в него и только к третьей странице, пробираясь сквозь церковный язык, понял, что речь в нём идёт об уже известном и освоенном им в аврорском корпусе заклинании Адского пламени. Цыкнув, он убрал книгу на место и потянулся было за следующей, когда внезапно раздался слегка гнусавый, высокий и задорно-прыгучий, словно «золотистый», голос: — Так, юноша, и с какой это целью вы ко мне руки тянете? «Опять двадцать пять!» — Поджал губы Эд с досадой на очередной чересчур разговорчивый предмет волшебного обихода. Но, как и в случае с Сапогом, не стал развивать конфронтацию, а также, припомнив напутственные слова мадам Пинс, отдёрнул руку и ответил сумняшеся: — Прошу прощения, не знал, что вы наделены разумом. В противном случае обязательно попросил бы разрешения сперва. — Что значит «наделён разумом»? — Возмутился покамест не опознанный фолиант с толстым кожаным переплётом и двумя скрепляющими кольцами — не то из бронзы, не то из меди — в пяти сантиметрах от верха и низа сего массивного и высокого тома. — Я и есть разум! И будьте так любезны, достопочтенный сир, уж достать меня, чтобы мы могли поговорить лицом к лицу, как надлежит пристойным джентльменам. «Так, а оно мне надо?.. Может, для начала всё же стоит подыскать книженцию из неразговорчивых? Хотя нет, уж лучше пообщаюсь маленько, а то вдруг потом этот «достопочтенный джентльмен» для чего-то понадобится, а отношения с ним с игнорирования начаты — не дело…» — Эд посомневался некоторое время, но всё же протянул руку и двумя пальцами потянул на себя запримеченный том. Тот с лёгкостью, можно сказать, даже с радостью покинул место, на котором стоял, зажатый между Трактатом об укрощении Высшего огня и Коллекцией смертельных и смертоносных зелий Рубенса Грэма. — Фух… — Выдохнул облегчённо фолиант и живо, и бодро затараторил: — Это настоящая пытка — существовать подобным образом, как вечный сон, который никогда не прекращается! Главное — не проводить века с мыслью, что он и не прекратится уже никогда… Книга сразу же воспарила в воздухе, сама по себе раскрылась и развернулась лицевой стороной к Эдварду. Страницы прошелестели, словно переворачиваемые ветром, и в ту же секунду сложились в человеческий образ — узколицый, длинноносый, скуластый, с тонким подбородком, выдающимися высокими скулами и впалыми щеками. На контрасте с грацильным астеническим лицом — губы были довольно большими и пухлыми. Не то пятно чернил, не то несколько букв сложились в большую расплывшуюся неправильной формы родинку на скуле под левым глазом. По всему лицу бумага была сильно скомкана, из-за чего поверхность была покрыта рытвинами — не то изначально от оспы, не то от какого-иного перенесённого сим человеком при жизни недуга. Буквы и цифры обрисовали также густые кустистые брови, жидкую козлиную бородку и едва помещающуюся в «кадр» вьющуюся шевелюру предположительно тёмного цвета. Перед Эдвардом лицом к лицу оказался живой портрет эдакого перманентно жизнерадостного живчика, теперь уже определённо не вполне живчика, но вполне перманентного. — Будьте добры назвать себя, сир! — Произнесли бумажные губы, после того, как острый взгляд цепких, бегающих в своих глубоких падинах глаз, осмотрел Эдварда от головы до пят. — Эдвард О’Коннелл. — Опять представился Эд вполне буднично. — Да неужели! — Распахнулись толстые губы в жирной букве «О». — А вы случаем не… — Полагаю, что вам в недавнем прошлом был знаком некий Рой О’Коннелл… — Ответил Эд в той же манере, в коей его спросили. — А вы получается… — Сын. — Констатировал Эд очередной незаконченный вопрос. — Однако! — Плотно поджал губы артефакт, заставив их исчезнуть с жёлто-бумажного лика. — Как быстро летит время, когда прозябаешь его будучи книгой! Должно быть, прошло никак не меньше пятнадцати лет!.. — Вообще-то уже больше двадцати… — Ответил Эд призадумавшись: «Ага, теперь кое-что встаёт на места, о разумных книгах, конечно, я наслышан и отец, разумеется, был тоже, но теперь стало наглядно понятно, на что он ориентировался, создавая свой дневник.» — Двадцать?! — Эмоционально воскликнула книга в неверии. — Дорогой боже! И как он поживает? — Э-э-э-м… — Протянул Эд, массируя шею и отводя взгляд на пару мгновений в неловкости, прежде чем ответить: — Боюсь, что примерно также, как и вы… То есть — никак. — Скупость на эмоции в голосе вкупе с ироничным намёком на реальное положение вещей — породили в речи Эдварда непроизвольную шутку, от которой он сам и усмехнулся, но смешок этот получился не очень весёлым: — Хе-хе. Реакция же ещё неизвестной Эдварду книги была куда как менее весёлой и гораздо более бурной. — Как?! — Разразилась криком книга, да столь громким, что мигом привлекла к себе совершенно нежелательное для Эдварда внимание другого разумного артефакта. — Опять вы, невежда! — Заметив Эдварда и не обратив внимания на книгу, воскликнул маразматичный сапог. — А я ведь вас тем временем предупреждал! Теперь пеняйте на себя, юноша! Эд от нелепости ситуации воздел взгляд к потолку, а потом и вовсе закатил глаза, с шумным шипением втянув воздух ртом сквозь зубы. А назревшие в книге эмоции дали выплеск теперь уже по другому поводу, и был тот выплеск крайне реактивным. — Молчи, молчи, заклинаю тебя Мерлином и Пендрагоном! — Эмоциональный накал голоса книги, — обошёл бы на поворотах и заткнул за пояс многих людей. — Убийца веселья и людской радости, жалкая подлая тварь, подобно вампиру людскими соками и аки последний садист страданиями питающаяся, которую создатели сделали столь убогой по природе своя, что у сотни плакальщиц, сто дней, каждый день по сто покойников оплакивающих, не получилось бы пролить десятой доли тех слёз, что из‑за тебя здесь пролили светлые юные умы! Об одном жалею больше всего, что при жизни так и не набрался достаточно дерзости, чтобы не наложить на тебя чары пострашнее, чтобы яд, который с уст твоих льётся, внутри тебя же самой закупоривался, и чтобы ты прогнила насквозь от своих же злонамерений! А то и не спалил бы тебя, богопротивная мерзость, дотла, а пепел не развеял по окрестным лесам, несмотря на всю твою важность для истории и для этого места! Эдвард не нашёл ни единой возможности вставить хотя бы полслова в сплошной и бурный словесный поток, прямо-таки фонтаном извергаемый из развернувшейся к Сапогу книги. Он вообще не хотел идти на открытый конфликт с явно наделённый какой-никакой властью, какой-никакой ум, могущий потенциально создать ему проблем и препятствий на пути к самосовершенствованию. Книга же подобных устремлений определённо не испытывала и была ничуть не обременена надобностью соблюдать политес, и посему совершенно не сдерживалась в словах, исходящих прямиком из самой заключённой в бумагу и кожу души. Если бы страницы, согнутые в надрывно-напряжённые черты вмиг ожесточившегося и без того довольно резкого лица, могли передавать это, то книжный лик, определённо пылал бы алым цветом и брызгал слюной, если не исходил ротовой пеной. — Веласкес… — Скривился ликом Сапог, словно вкусив самого-самого кислого лимона, если бы, конечно, лимонный сок мог как-либо негативно влиять на мимику изрядно поистрепанной веками кожи. — О создатели и Древние боги! За что мне всё это?.. Юноша, — обратился к Эдварду Сапог с изменившимися интонациями, ставшими куда как более тёплыми и доброжелательными, — поведайте мне, на милость, почему из всего великого многообразия здесь представленных источников знаний — вы первым делом умудрились наткнуться на этого лиходея и грязного, позорно изгнанного из своей страны мятежника при жизни, и редкостную дрянь, сволочь и просто нарушителя спокойствия в посмертии? На это Эдвард мог лишь развести руками и ухмыльнуться со скрытым довольством, мол, он не при делах и злого умысла не имел. А некий Веласкес тем временем не думал успокаиваться. — Возьми свои слова назад, каналья! — Отчеканил он с внезапно прорезавшимся от эмоций испанским акцентом и добавил длинную конструкцию на испанском же языке, по предположению Эдварда — целиком матерную. Эд не знал испанского, не знал и ругательств на нём, но непременно намерился поднабраться оных у этого самого Веласкеса — так звучно, ёмко и хлёстко они из него изливались. — Товарищи! — Сказал О’Коннел громко, твёрдо, чётко и уверенно, намерившись перехватить инициативу. Но куда там! Пока Веласкес продолжал всё распыляться и распыляться, что делать ему было совсем несложно, учитывая, что в дыхании он не нуждался и речь его могла продолжаться сколь угодно долго, и быть сколь угодно громкой, Сапог же попытался тем делом увещевать Эда, игнорируя всех «ихосов» и «депутасов»: — Молодой человек, что вы хотите за то, чтобы прямо сейчас закрыть этого спесивца, а после хорошенько постараться спрятать его здесь так, чтобы его больше никогда не нашли и не открыли? На моё счастье и к величайшему облегчению всех добропорядочных людей! — О, юный О’Коннел, молю вас не делать этого! — Оборвал поток ругательств и всяких эпитетов на испанском Веласкес вместе с той просьбой. — Я не могу просить вас о похожем в адрес этого инструмента для пыток, совершенно несправедливо связанного в сознании общественности с моей исторической родиной. Но молю вас хотя бы не идти на поводу у этого палача в бесформенном обличии! — Товарищи артефаткы! — Вновь повысил голос Эд. — Я бы вас тоже хотел попросить не устраивать тут словесных сеч. Мне этого в последнее время хватило! И так как никаких правил, о премного уважаемый Сапог, мы не нарушили, я бы предпочёл, и не собираюсь тем самым вас как-либо обидеть, всё-таки не исполнять ваших настоятельных просьб. Не успел Эдвард договорить, как древний Сапог пробурчал напоследок что‑то неразборчивое, разгладился и замер в движении. Возникла довольно долгая немая пауза, во время которой плавно устаканивалась тишина и воздух переставал гудеть и звенеть. После чего Книга, некоторое время неотрывно глядевшая на усмирившийся Сапог, обернулась к Эдварду и прочистила несуществующее горло: — Кхе-кхем… Хотелось бы вас искренне поблагодарить за то, что не встали на его сторону. — Да не стоит, — отмахнулся Эд. — У меня и так с ним уже разлад случился, просто не хотелось его усугублять, — и поинтересовался: — Извините, а как вас по имени?.. — Ох, что же это я… Простите мне мои манеры! После смерти за последние пару веков они стали куда как хуже! Я — Вильям Стефано Севилья-Рамирес Веласкес. И, предвидя ваш вопрос, отвечу: да, родственник великого и несравненного Диего Родригеса де Сильва-и-Веласкеса, пусть и очень дальний, и из волшебной семейной линии, и, нет, не имел при жизни ни капли таланта моего семиюродного кузена… «А не тот ли это самый Веласкес, который…» — Названные имена и факт родства с известным живописцем показались Эду довольно знакомыми, о чём он поспешил поинтересоваться косвенно: — А вы случаем не были знакомы с Дорианом Блейзом? И ответ оказался утвердительным: — Знакомы?! — Возмутился экспрессивный образ одной весьма занимательной исторической фигуры. — Да он до сих пор должен мне полторы тысячи галлеонов! Теперь уже вечно, как я полагаю… Так и не отдал, эх… — Вздохнул с тоской тот, кто и не нуждался в воздухе. — Ну, чтож, приятно познакомится. — Махнул рукой Эд в приветствии, так как пожимать было нечего. — Думаю, нам есть о чём поговорить… Прим2: ЭТО ПТИЦА? ЭТО ВЕРТОЛЁТ? ЭТО САМОЛЁТ? НЕТ, ЭТО — ДВЕ ПРОДЫ В МЕСЯЦ! ЭТО — НЕ УЧЕНИЕ, ПОВТОРЯЮ, ЭТО — НЕ УЧЕНИЕ!