Дом ненужных людей

И на следующий день всё случилось. Все пособия по первой близости были мной читаны-перечитаны, поэтому я сделал всё по рекомендации. Клизма, смазка, растяжка. Это было не очень приятно и немножко стыдно, но я любил, и это обнуляло все неприятные ощущения. Ден пришёл с букетом ромашек, что чуть не довело меня до слёз. Я очень любил эти цветы. Потом я узнал, что он спросил у мамы, чем вызвал её одобрение и благодарность. Данила был осторожен и, хоть я и трясся, как заячий хвост, делал всё уверенно и неотвратимо. Сосредоточенно раздел меня, уложил, подготовил и, войдя, замер, давая мне привыкнуть. Мне было больно и странно, но я так хотел, чтобы Дену было хорошо со мной и чтобы он был у меня первым мужчиной, что стоически всё терпел. Я сразу понимал, что мне предстоит пассивная роль, а она подразумевает под собой некоторые неудобства. Ден часто дышал мне в макушку, навалившись всем телом. Он был жаркий и горячий. Потом спросил: – Как ты? – Нормально, Дань. Двигайся. Ощущение, будто в задницу засунули раскалённый прут, смазывалось тем, что внутри меня был Данила, мой любимый человек. Постепенно боль немного притупилась, становясь саднящей, а потом Ден взял мой член в руку и начал двигать в такт толчкам, и боль отступила на второй план. Даня ускорился, вбиваясь в меня всё сильнее, я же, вцепившись зубами в подушку, горел от полярных чувств. Через некоторое время он застонал, и меня обожгло теплом и защипало внутри. Даня навалился сверху, потом завалил наши сцепленные тела набок и рукой довёл меня до оргазма. Коснулся моего лица в темноте комнаты. – Снова плачешь? – я провёл пальцем по щеке. Она была мокрой. – Да. Извини. Я странный. Даня уткнулся мне в шею лбом и уснул. А я не мог уснуть всю ночь от переполняющего меня счастья и любви. А ещё я очень глупо радовался тому, что не умру девственником. Я был очень наивным в свои почти восемнадцать. Утром Ден взял меня снова. Это было больно, но и хорошо одновременно. Когда он помог мне кончить, лаская рукой, я признался, что люблю. Даня поцеловал меня в висок и стал собираться. Через час со смены должны были вернуться мои родители. Пока Вяземцев был в душе, я приготовил завтрак. Я умел готовить давно, родители часто пропадали на сутках, и очень любил это делать. Готовить для любимого человека было очень приятно. Я смотрел, как Даня ест, и думал, что мне очень повезло. Вот этот сильный красивый человек – мой. И это так странно, но так здорово. А я – его. Он пока не сказал мне главных слов, но это я такой несдержанный и эмоциональный. И потом, я понимаю, что могу умереть в любой момент, и не имеют значения стыд и страх, когда ты осознаёшь, как хрупка жизнь. Имеет значение успеть сказать и сделать всё то, что важно и что хочется. Думаю, родители именно из-за этого так спокойно восприняли и мою ориентацию, и то, что в моей жизни появился парень. Есть более страшные вещи, чем то, кого твой ребёнок предпочитает в постели. Но мне осталось всего немного. Всего несколько месяцев до операции. Хоть бы дожить. Мы встречались несколько месяцев, секс с каждым разом становился всё приятнее для меня, я узнавал Даню и вляпывался в него все больше. Я был безоблачно счастлив и всё твердил и твердил эту мантру. Хоть бы дожить. Хоть бы дожить! А потом - свобода. Свобода жить, свобода дышать, свобода планировать будущее, и как в советской песне про качели – только радость впереди! А потом я случайно услышал этот разговор, и мой мир замер. Замёрз в ледяной пустоте открытого космоса… Меня нашёл наш химик, Виктор Павлович. – Мирослав? Я смотрел на него дикими, расширенными глазами и не мог пошевелить даже губами. Он подошёл ко мне медленно, как к дикому зверю. Легко коснулся плеча. И будто расколдовал. Из меня хлынули слёзы. Я завыл в голос. Виктор Павлович притянул меня к себе, покачивая и успокаивая. – Ну-ну, Стрельцов. Ну что ты? Поплачь, если легче. Не сдерживайся. Хочешь, кричи, – я лишь вцепился в его плечи сильнее и вжался в грудь, пахнущую табаком и мылом. Вновь зазвонил телефон. – Мирослав, посмотри, может родители. Ты давно тут сидишь? Уроки уже час как закончились. Я достал телефон трясущейся рукой и увидел надпись: «Мама». Снял трубку и попытался ответить на встревоженное: «Мир, ты где?!», но губы не слушались. Трубку перехватил химик и кратко обрисовал ситуацию. Через пятнадцать минут на машине примчался отец. Отец отнёс меня на руках до машины, дал выпить что-то, а дальше я плохо запомнил, что и как. Проснувшись утром, я потянулся и скривился. Всё тело болело, будто я кросс пробежал или всю ночь провёл с Даней. Даня! Реальность вдруг обрушилась на меня, заставляя мир съёжиться в одну точку, а потом взорваться тихо и неотвратимо. Я снова оказался в космосе. В безмолвной тишине и темноте. Среди плавающей в невесомости пыли, которая раньше была моим миром. Так вышло, что я никогда не сталкивался с предательством. Мой мир был наполнен тишиной и уютом домашних вечеров, где все любят и ценят друг друга. Меня все любили. Мама, папа, знакомые, учителя. Врагов у меня никогда не было. Так же как и конфликтов. Даже с первой любовью вот повезло. Так я по крайней мере думал до вчерашнего дня. А сегодня я понял, что предать могут лишь того, кто предан. Я, очевидно, был предан. И в том, и в другом смысле этого слова. Так и взрослеют, подумал я. Не с течением времени, а с количеством боли и разочарований. Скрипнула дверь. Мама, заглянувшая ко мне, подошла и села на край постели. – Бемби, что произошло? Я попытался рассказать, но смог выдавить лишь «Данила», а потом начал задыхаться, хватая отрытым ртом воздух. – Валера! В комнату забежал отец. Выбежал. Вернулся, неся в руках рабочий саквояж. Запахло спиртом, лопнуло стекло, вену обожгло, и меня унесло тёплой рекой успокоительного.