Токийская история

      Время близилось к обеду, починка павильона успешно продвигалась вперёд. Чон мурлыкал себе что-то под нос, обсуждая время от времени ход работ с Колей и Сэйко-куном, но в основном пребывал в собственных приятных мыслях. Мысли эти были лишены всякой конкретики – они просто сладко текли, и если бы Чона сейчас спросили, о чём он думает, он не нашёлся бы, что сказать, кроме того, что жить хорошо и есть Чимин.       В размеренный ход дня внесло разнообразие появление Су. Как только из-под сводов галереи показалась знакомая высокая фигура, Чон сразу обратил внимание, что через плечо у Су висят фотоаппарат и штатив. Парень поздоровался со всеми и тут же обратился к Чину прямо через открытое окно:       – Сделано, Чин-хён! Сейчас пойду проявлю плёнку и напечатаю фотографии.       – Молодец, всегда на тебя можно положиться! – удовлетворённо отозвался Чин.       – Ещё несколько кадров осталось, – сказал Су. – Может…       – Все вместе сфотографируемся, конечно! – тут же завершил мысль хозяин «Цветов и птиц». – Когда ещё такая компания у нас соберётся!       Во дворике поднялась неожиданная, но приятная суматоха. Чин дружески приказал Мону заканчивать со своей писаниной – всё равно нужно освобождать стол для обеда, а Сэйко-куну – слезать с крыши, потому что «крыша эта никуда не денется». На что художник рассмеялся и мигом спустился вниз. Чон как мог объяснил Коле, что они прерываются, чтобы поесть, но перед этим хозяин хочет сделать вместе со всеми портрет на память. Коля, возможно, не совсем понял значение действа, но возражать не стал. Сполоснули руки и лица после работы, и Коля пригладил влажными ладонями вихры на голове, увидев, что все вокруг поправляют одежду и как могут прихорашиваются.       Сам Чон был чрезвычайно счастлив ещё раз увидеть фотоаппарат в действии. Он с интересом спросил у Су, что тот фотографировал на этот раз. И услышал неожиданный ответ:       – Свадьбу.       Увидев озадаченное лицо Чона, Су рассмеялся и пояснил:       – По просьбе Чин-хёна. В ресторане его брата вчера праздновали свадьбу. Семья богатая, денег не жалели. Вот хён и подсуетился, сказав, что у него есть хороший фотограф. За работу щедро заплатят. Так что я снимал жениха и невесту, их семьи…       – И тебе теперь нужно сделать фотографии?       – Да. У меня здесь, в «Цветах и птицах», специальная маленькая комната оборудована, где можно проявлять плёнки и печатать снимки.       Чон молчал. На лице его было такое сложное выражение, что Су без слов всё понял – моряк изнывает от желания приобщиться к этому тайному процессу, но ответственность перед Чином и другими велят ему трудиться над ремонтом павильона.       – Хён, давай, я позову тебя позже, когда буду фотографии делать? Сначала мне надо проявить и высушить плёнки, это займёт какое-то время. И это не очень интересно – просто возишься с химическими растворами.       – Су! Спасибо!       Су улыбнулся.       – Заодно посмотрим, как получились те наши кадры во время прогулки. Но ты не сильно расстраивайся, если будет смазано или вообще ничего не видно – такое случается.       – Ох ты ж… – вдруг выдохнул над ухом Чона Коля – то ли восхитился, то ли выругался от неожиданности.       Чон поднял взгляд и понял его реакцию. Из коридора «Цветов и птиц» выпорхнул Чимин, а следом выплыл Тэхён. Их многослойные длиннополые наряды переливались в солнечных лучах – у Чимина оттенками густого золота, у Тэхёна – пурпуром и багрянцем. Чону было понятно – только что артисты репетировали свои осенние выступления в полных сценических облачениях, и у Пу-и на макушке даже был вновь приделан длинный красивый хвост, на сей раз с огненно-красными прядями. За ними появились и двое музыкантов, здороваясь со всеми. Канхё-ним и Токки, видимо, воспользовались боковой дверью, чтобы зайти в здание, потому что Чон не видел их проходящими через дворик.       Коля стушевался от такой разномастной толпы знакомых, незнакомцев и знакомых незнакомцев в лице Тэхёна и Чимина, и даже попытался спрятаться за Чона, хотя с его ростом это было затруднительно. Но ему не позволил этого сделать Чин. Он на правах хозяина тут же занялся расстановкой участников будущей фотографии, выбрав в качестве фона живописный уголок с фонариками, кустами и виднеющимся углом павильона, а в качестве опорной фигуры всей композиции – самого рослого человека, то бишь Колю. В итоге составленная хёном группа выглядела так: Коля и Чон, рядом с ними по сторонам – нарядные Тэхён и Чимин, дальше – музыканты и Сэйко-кун с одной стороны, Тама-сан и Мару-сан, которая ещё не успела уйти домой, – с другой. Для себя и Наму Чин принёс два стула с ажурными спинками, которые поставил на переднем плане. Он долго и старательно усаживал Мона, отошёл оценить, но остался недоволен. Мон послушно сидел, ровно положив ладони на колени. Чин поцокал языком, покружил по дворику в поисках неведомо чего, и наконец принёс одну из книг Мона, стопочкой лежавших в стороне, и вложил ему в руки.       – Так гораздо лучше! – объявил хён, вновь окинув критическим взглядом своё творчество.       Себе же он срезал цветущую ветку хризантемы из тех, что росли здесь, и грациозно уселся рядом с Наму, закинув ногу на ногу и изящно придерживая цветок.       Су улыбался, наблюдая за этими приготовлениями и устанавливая камеру, но не возражал и никаких советов хозяину не давал – всё же, очевидно, художественное чутьё у Чина было неплохое. Только Тэхён не сдержался, чтобы не прокомментировать:       – Хён, надо было ещё Тама-сану поварёшку дать, а Мару-сан – стиральную доску…       Готовая к фотографированию группа прыснула смехом, Чин тоже засмеялся, но лишь махнул своим цветком назад, туда, где стоял Тэхён, легонько его шлёпнув, и снова принял изящную позу с благородно-сдержанным выражением лица.       – Внимание, снимаю! – объявил Су. Щёлкнул затвор камеры. – Хорошо! Сейчас ещё один кадр.       – Су, давай теперь ты на моё место, а я сделаю снимок, – предложил Чон.       – Нет-нет, композицию разрушишь! – запротестовал Чин.       А стоящий рядом Чимин и вовсе быстро схватил Чона за руку, не давая уйти.       В итоге Су встал рядом с тётушкой Мару-сан, а последний снимок сделал Тама-сан, нажав на спуск так, как научил его Су.       Поскольку дела всё равно были прерваны спонтанной фотосъёмкой, решено было сразу же пообедать. Чимин с Тэхёном исчезли, чтобы переодеться, Мару-сан распрощалась со всеми и отправилась по своим делам. Коля был всё ещё в некотором оцепенении и осторожно начал выпытывать, что это было с их «чингу». Чон заметил про себя, что корейское слово «друг» русский моряк выучил благодаря Тэхёну уже хорошо. В силу своих умений Чон объяснил Коле, что оба чингу – артисты. И что нынче вечером можно будет увидеть их в действии.       Когда Чимин вновь появился, Чон уставился на него и несколько секунд пытался осознать, во что же такое тот одет, если не считать вполне обычных брюк. Моряк отлично знал и даже нежно полюбил полосатое домашнее кимоно своего Ширатори, и на сей раз Чимин тоже был в чём-то полосатом сверху – но совершенно ином. Пялясь на сине-белые полоски, Чон наконец понял – это тельняшка Коли! Он тут же вскинул взгляд на коллегу-моряка и увидел, что тот страшно смущён, но улыбается. Чимин же прямо светился. Рукава тельняшки были для него длинны, но он ловко подтянул их и умело подвязал какими-то лентами. Чон шмыгнул носом. Усевшись наконец за стол рядом с Чимином, он тут же забубнил ему на ухо:       – Ты зачем у Коли одежду стащил?       Чимин фыркнул.       – Ничего не стащил! Коля сам мне подарил. Я лишь сказал, что мне полосочки нравятся. Коле же всё равно останется чогори, что я ему дал. Ещё и Тэхён свою рубашку подарил, Коля не в обиде.       – И когда это ты успел выклянчить? – не унимался Чон.       Чимин быстро показал ему язык.       – Пока вы с Сэйко-куном о чём-то шушукались! Я тоже не терял времени зря.       Чон не нашёлся, что ответить, лишь задержал на Чимине долгий взгляд своих тёмных глаз. Чимин перестал улыбаться и тоже очень внимательно посмотрел на Чона, а затем коснулся его руки. От этого прикосновения Чону стало необыкновенно хорошо, но к глазам почему-то подступили слёзы. Он склонил голову, чтобы скрыть их.       – Давай есть, – мягко сказал Чимин.       Чон послушно закивал головой.       Сегодня компания за обедом была больше, чем вчера, и за общим столом во дворе места хватило не всем. Поэтому Тэхён забрал Колю и они устроились отдельно на небольшой садовой скамеечке, чему Чон был даже немного рад. Пу-и без стеснения насобирал изрядные порции всех имеющихся блюд на маленький переносной столик и унёс с собой, взмахнув своим прекрасным хвостом, который он так и не отцепил, хоть и переоделся.       Трапеза только началась, когда во дворик кто-то заглянул. Это был мальчишка лет двенадцати, державший в руках узел. Все головы дружно повернулись в его сторону.       – Кого тебе, парень? – спросил Чин.       Парнишка ответил:       – Лянь-сан из «Лотосового дворца» велел передать в «Цветы и птицы»…       Тама-сан тут же встал из-за стола и забрал свёрток у мальчика.       – Передай огромную благодарность Лянь-сану.       Чин просиял и, вытащив мелкую монету, протянул её разносчику.       – Держи, парень! Спасибо! Желаю тебе в будущем быть богатым, как владелец «Лотосового дворца», и таким же щедрым, как хозяин «Цветов и птиц»!       Мон засмеялся.       – Что за Лотосовый дворец? – спросил Чон. – Каких-нибудь богатых японцев?       – Это ресторан старшего брата Чин-хёна, – улыбнулся Чимин. – Лянь-сан там главный повар. Они иногда с нашим Тама-саном обмениваются продуктами, если чего-то в избытке или, наоборот, нехватка, а времени на поиски и покупку нет.       Тама-сан поставил свёрток на скамью и, развязав, достал деревянную коробку. Приоткрыв крышку, он огласил:       – Ого, тут замаринованный тунец!       – Ах, и кто же поймал такого замечательного тунца? – весело хлопнул в ладоши Чин.       – Хён, так ты и правда поймал его? – Тэхён уже был тут как тут, протягивая посуду, чтобы Тама-сан сразу положил такого деликатеса им с Колей.       – Обижаешь, Тэхёни! Раз хён сказал – значит, так и было. Просто мне захотелось сделать приятное старшему брату, подарок, понимаешь? Но и он, как видишь, в долгу не остался – прислал нам гостинец.       Су сдержанно посмеивался, поглядывая на Чина. Пока хён с энтузиазмом раздавал всем ломтики тунца из коробки, Су заговорщицки придвинулся к пусанцам и вполголоса рассказал:       – Этот тунец был вчера на свадьбе. Молодожёны пожелали, чтобы в качестве специального угощения непременно подали целого свежевыловленного тунца и прямо на месте разделали на сашими. Тунец был большой, гости всё не съели – видимо, Лянь-сан потом замариновал оставшееся.       – Так хён действительно поймал эту рыбину? – удивлённо спросил Чимин.       – Поймал, несомненно. Он, или Юнги-хён, или вместе – этого не знаю.       – И подарил брату?       – Подарил, ведь как раз и случай был подходящий. Ну, как сказать, – засмеялся Су. – Брату, может, и подарил, а вот отмечавшие свадьбу выложили за тунца кругленькую сумму. Уж как эти деньги поделили между собой братья – их дело.       Хоть история тунца была занимательной, а Чон в очередной раз восхитился Чином, который как никто умел соединять приятное с полезным, он всё время отвлекался на другое. У Колиной тельняшки не только рукава были длинны, но и вырез лодочкой – слишком широк. Для мощной шеи моряка – самое то, но вот для Чимина… Тельняшка постоянно соскальзывала то с одного его плечика, то с другого, стоило ему сделать слишком активное движение. Чон то и дело поправлял новое полосатое одеяние, натягивая его обратно. И наконец сказал:       – Этот вырез обязательно нужно зашить! Это же невозможно!       Чимин тут же повёл плечом, отчего оно легко и изящно обнажилось вновь.       – А что, разве так не красиво? – чуть улыбнулся он, испытующе глядя на Чона.       Моряк сглотнул.       – Красиво… Даже слишком.       Чимин засмеялся и сам натянул тельняшку обратно. А затем заговорил с Наму, упомянув, как замечательно вчера было в театре. Поговорить об искусстве Мон всегда был не против, поэтому тут же с удовольствием принялся обсуждать разные моменты спектакля.       – Нас очень впечатлила история про Хиасинуту, – как бы невзначай упомянул Чимин. – Хоби-хён так замечательно её исполнил!       Мон поднял на них с Чоном проницательный умный взгляд.       – Согласен, прекрасная история. Но горькая.       – Наверное, в жизни случались и хорошие…       – Конечно. Просто повести с печальным концом больше трогают людей и дольше остаются в их памяти.       – Мон-хён, древние греки уважали дружбу между парнями, правда?       – Ещё как! – улыбнулся Наму. – У них была целая культура таких взаимоотношений, это стало важной частью жизни древнегреческого общества. Были даже специальные понятия: эрастес – любящий – и эроменос – любимый. Считалось, что мужчины в паре проявляют свои наилучшие качества, стараясь быть достойными партнёра…       – Ну всё, нашего Мондзю теперь не остановить, – притворно вздохнул Чин, пока Чон слушал Наму-сэнсэя, затаив дыхание.       Однако Мон как раз вскоре переключил внимание на другое. Он стал с интересом прислушиваться, о чём разговаривают Тэхён с Колей.       Чон тоже повернул голову в их сторону. Хотя Коля говорил преимущественно на своём родном языке, а Пу-и – на своём, они, кажется, удивительным образом друг друга отлично понимали, найдя общую тему. Коля довольно ловко зажал палочками кусок маринованной редьки. Чон ещё раньше отметил, что русский моряк умеет неплохо обращаться с этими столовыми приборами, в отличие от большинства западных людей, – должно быть, научился во время предыдущих поездок. Сейчас же Коля держал на весу палочки с желтоватым корнеплодом и внушительно говорил:       – Нет, Тихон, ты пойми! Ре-ди-ка!       – Лоба?       – Лоба, – согласно кивнул Коля. – Её сажают знаешь когда…       Оказалось, они с Тэхёном увлечённо рассуждают об особенностях выращивания различных сельскохозяйственных культур, тонкостях севооборота и прочих подобных вещах.       Чимин, прислушавшись, захихикал:       – Крестьянские корни нашего аристократичного Пу-и пробудились!       – Откуда он всё это знает? – удивился Чон.       – Так ведь его бабушка вырастила в деревне, он хорошо разбирается в том, как ведутся работы на земле. И Коля, похоже, тоже родом из сельской местности.       – Ааа, – протянул Чон.       Мон уже давно забросил и еду, и древних греков, и снова схватился за свои записи. Чин беседовал о чём-то с художником и музыкантами, а пусанцы и Су взялись помочь убрать со стола. Пока они возились с посудой на кухне, со двора вдруг донеслось пение. Густой баритон Коли выводил что-то задушевное, непривычное корейцам по звучанию, а к нему присоединялся такой же глубокий голос Тэхёна, старательно пытающийся воспроизводить незнакомую мелодию и слова. Чон поскорее выглянул во двор. Их крестьянские парни действительно пели дуэтом, всё так же сидя на своей лавочке, а остальные притихли и слушали, улыбаясь. Чин задумчиво подпёр голову рукой, облокотившись на стол и развернувшись в их сторону. Он словно плыл мыслями где-то далеко-далеко. Но Чон заметил, что в глазах у хёна при этом сверкает живой огонёк интереса. Чин даже поманил рукой сидящего рядом Канхё-нима, а когда тот склонился к нему, тихо заговорил, видимо, делясь впечатлениями от песни.       Послеобеденную идиллию во дворике прервал шум со стороны улицы, топот ног по галерее и звучный окрик:       – Хозяин! Где здесь хозяин? Заказанные зеркала привезли!       Чин быстро подхватился с места. И остальные вслед за ним тоже вернулись к своим оставленным делам.