Токийская история

      Корейский вечер начался традиционно – величественный Чанси-ним сыграл на каягыме нечто торжественно-прекрасное для почтительно внимающей публики. Затем к каягыму присоединились барабан с флейтой и зазвучали народные мелодии.       Перед столиком, где сидели три пролетария разных стран, которые трудились сейчас на благо владельца «Цветов и птиц», появился Таки, дружески улыбнулся и спросил, что им подать.       Чон открыл было рот, чтобы поинтересоваться блюдами, которые сегодня приготовил Тама-сан, но его опередил Сэйко-кун, ответив коротко:       – Всё! Тащи всё, что есть, дружище!       И Чон вполне одобрил выбор художника, подтвердив согласным кивком.       Коля, который с начала вечера не отводил глаз от троих музыкантов и внимательно слушал, наконец заметил, что все вокруг не стесняются разговаривать и есть. Тогда он тоже осторожно повернулся к своим спутникам, немного взволнованно оглаживая большими ладонями краешек накрытого белой скатертью стола, и поделился впечатлениями:       – Гусляр так хорошо играет! За душу берёт…       Хотя его не поняли дословно, суть Чон и Сэйко вполне уловили и как могли поддержали разговор о музыке. Вскоре перед ними появились всевозможные яства, доставленные Таки. Художник набросился на еду с таким энтузиазмом, что Чон удивился – ему-то казалось, что только он сам всегда ест настолько самозабвенно, что даже немного неловко на людях. Но Сэйко-кун, от души подкладывая угощений и морякам, тут же пояснил:       – Мне, это… с декорациями вскоре надо будет помочь управиться… Вместе с Сон-куном…       – Так я тоже помогу! – тут же вызвался Чон и чуть было не подскочил с места.       – Не-не, – Сэйко потянул его за рукав, удерживая. – Сами справимся. Ужинай не торопясь.       Чон взглянул на Колю и понял, что тот уже немного струхнул, почувствовав, что товарищи по работе собираются куда-то уйти и оставить его одного в незнакомом месте. Но поскольку Сэйко-кун уверил, что помощь не нужна, Чон тут же расслабился, а вслед за ним и Коля. Собственно, пусанец совершенно не желал покидать сейчас зал – он с нетерпением ждал выступления Чимина.       Пока что Чимина на сцене не было. Зато из-за закрытого занавеса появился сияющий улыбкой Чин в таком же сияющем искрами костюме небесно-голубого цвета. Коля даже жевать перестал и уставился во все глаза. Чин же поприветствовал публику с особой радостью – казалось, он готов был обнять и расцеловать каждого сидящего в зале. В ответ на его речь послышались искренние ответные приветствия от мужчин за столиками, а несколько женщин, посетивших сегодня с мужьями «Цветы и птицы», ответили смущёнными, но сердечными улыбками. Чон же вздохнул с облегчением – ведь аджумы нынче не слишком обращали внимание на него самого. Что же касается Чина, то, верно, он был не только рад видеть сегодня здесь корейскую публику, но в большей мере был счастлив оттого, что его заведение наконец открылось после нескольких дней вынужденного простоя. Как бы там ни было, радость его была неподдельной, и это явно передавалось посетителям. Сегодня Чин начал выступление не с лирической старинной баллады, а с заводной песенки на современный манер, сопровождаемой бойким ритмом барабана и посвистыванием флейты. Слова были под стать настроению владельца – он пел о том, что после всех проблем и житейских невзгод вечером стоит прийти сюда – а уж он-то всегда здесь для почтенной публики, рад сделать их счастливыми и помочь забыть о трудностях!       Вскоре Сэйко, напоследок запихнув себе что-то в рот и жуя на ходу, выскользнул из-за стола. Одновременно с ним поднялся ещё один человек – это был дядя Сон. Только сейчас Чон заметил, что он тоже был в зале, сидел за одним из дальних столиков. На своём постоянном месте обосновался и Юнги – они с Чоном обменялись любезными, но сдержанными поклонами. А вот столик Наму-сэнсэя всё ещё пустовал.       Рядом Су принимал заказ у двоих мужчин и произнёс:       – Осмелюсь предложить, специальное блюдо сегодняшнего хангуксока – тотхоримук. На днях доставлен прямо из Йоннама.       Чон, услышав эти слова, слегка поперхнулся, а заботливый Коля тут же принялся хлопать его по спине, пока не убедился, что с товарищем всё в порядке.       В этот момент Чон уловил, что Чин-хён вещает что-то о красоте осени и встрепенулся. Бархатный занавес уже раскрывался, а из-за его густой синевы вдруг заалело зарево клёнов. На сцене была небольшая роща – как казалось сначала, совершенно настоящих деревьев. Хотя Чон тут же сообразил, что это те декорации, о которых рассказывал Чимин, его восхищение всё равно не ушло. А больше всего понравилось, что листья действительно слегка трепетали. При взгляде на сцену будто и в самом деле ощущалась осенняя прохлада от дуновения ветерка.       Музыканты играли неторопливый распевный мотив. А одно из деревьев на сцене вдруг ожило, плавно раздвоилось и из-за него выплыл Тэхён в своём багряном одеянии. Пел он глубоко и проникновенно, двигался чувственно и изящно. Слова песни про красоту осенней листвы и печаль на сердце были пронзительны и трогательны. Чон заслушался. Когда во второй раз зазвучал припев про чудесное и недосягаемое осеннее небо, про мечту превратиться в дикого журавля и улететь ввысь, моряк вдруг понял, кто автор этих слов – и быстро вскинул взгляд на Юнги. Тот сидел, как всегда, неотрывно глядя на сцену, прямой и неподвижный в своём тёмном одеянии, как молчаливая статуя Будды в полузаброшенном древнем горном храме. И Чон вдруг осознал, что поэт удивительно красив – причём необычной, скрытой, благородной красотой, которую сразу и не осознать.       «Хён сам как одинокий журавль… Осеннее небо – рядом со мной, а от него далеко…», – вдруг подумал Чон. А дальше его мысли приняли совсем уж неожиданный оборот: «Наверное, он родился совсем в другую пору года – не осенью, а весной… Впрочем, он ведь не совсем один, у него есть друзья – Наму-сэнсэй, и Хоби-хён, и… »       – Тихон! – вдруг восторженно завопил над ухом Чона Коля.       Оказалось, что пока Чон предавался размышлениям, Тэхён уже закончил исполнять свою осеннюю песню и раскланивался, а публика от души аплодировала, и громче всех – Коля. Пу-и, не выходя из образа, послал лёгкую улыбку в сторону моряков.       В зале наконец появился Наму-сэнсэй. Он был не один – сегодня вместе с ним пришёл незнакомый Чону мужчина с острыми чертами лица и таким же острым взглядом, но при этом словно погружённый в свои мысли. Хён общался с ним крайне уважительно, сам провёл к столику и отодвинул стул, сумев даже при этом ничего не задеть и не опрокинуть. Подошёл Ники принять у них заказ, и Мон со знанием дела принялся что-то пояснять и советовать спутнику. Тот слушал внимательно, но в итоге быстро сделал выбор, бросив лишь пару японских слов, и тут же закурил. Чон не мог оторвать глаз от этого незнакомца с копной волос над высоким лбом и горящим взглядом, и в то же время тот немного его пугал. В отличие от Джексона, к которому моряк с первого мгновения почувствовал расположение, к этому знакомому хёна Чон и не помыслил бы сам приближаться. А вот Юнги, наоборот, спустя какое-то время встал с места, подошёл и уважительно поклонился мужчине и Наму-сэнсэю, здороваясь, а потом так же чинно вернулся за свой столик.       «Должно быть, это тоже учёный или писатель, – решил Чон, – и хён привёл его с собой из того места… ну, куда носил свои бумаги». Он невольно стал прислушиваться к разговору, но понимал только отрывки фраз, потому что Наму и его спутник общались на японском.       – Акутагава-сан, работаете сейчас над чем-нибудь?       После небольшой паузы и выпущенных струек сигаретного дыма собеседник отвечал:       – Есть одна идея… Хочу написать об эфемерности этого мира. О том, что граница между правдой и ложью размыта и найти её непросто. И суть вещей может оказаться совсем не такой, как её преподносят. Понимаете, Наму-сан?       Мон склонил голову:       – Это будет нечто глубоко философское, уверен.       Но спутник возразил:       – Наоборот, хочу подать историю в более приземлённом, бытовом ключе. Как рассказ нескольких людей об одном и том же событии. Оставить читателям право самим делать выводы. Так воздействие будет более сильным.       Вслушиваясь в разговор, Чон отвлёкся от происходящего вокруг, а когда вернулся в реальность, обнаружил, что Сэйко уже вернулся за столик и увлечённо беседует с Колей. Но самое важное – занавес опять раздвигается, открывая сцену.       Деревьев на сцене поуменьшилось, и теперь за ними просматривался задник – это был всё тот же знакомый пейзаж с горами и уходящей вдаль дорогой. Под протяжное пение каягыма сверху понемногу летели вниз разноцветные осенние листья. Чон уже и забыл, что так было задумано – и теперь смотрел на сцену с искренним, почти детским восторгом. А когда увидел, что вверху среди парящих в воздухе листьев появился подол золотистого одеяния и две маленькие ступни, его сердце подпрыгнуло. Плавный полёт листика-Чимина из-под потолка под музыку сейчас воспринимался совсем по-иному. Осенние качели спускались всё ниже, покачиваясь вперёд–назад, а Чимин, изящно державшийся за увитые листьями ветви-тросы, слегка улыбался публике. Чон, конечно, был уверен, что улыбка в первую очередь предназначалась ему. И так засмотрелся, что не успел даже начать переживать, всё ли пройдёт хорошо. А Чимин уже оказался внизу, плавно соскользнул с качелей и начал танец, кружась среди осенней листвы. Смотреть, как его возлюбленный танцует, Чон мог вечно, и каждый раз это было по-новому – словно ему приоткрывалось нечто сокровенное. Он не переставал удивляться, как движения, которые, казалось, может сделать любой человек, у Чимина вдруг превращаются в неповторимое и неуловимое волшебство. Очнулся Чон, когда Чимин завершил танец, взмахнув золотым рукавом, а зал вокруг зашумел и зааплодировал. Юнги выкрикнул восторженную фразу, отчего Чон испытал странное чувство, сместь мистческого благоговения и страха – будто и правда статуя Будды в лице Юнги ожила, а пробудить её к жизни смогло только нечто особенное. И это особенное, естественно, было очень ценным. Впрочем, Чон, как любой герой волшебного сказания, который неожиданно такую драгоценность заполучил, не собирался её никому отдавать.       Позже Чимин с Тэхёном исполнили свой парный танец с мечами, вновь вызвав бурное одобрение публики. Чон заметил, что Коля пребывает от происходящего в полном восторге и смотрит на сцену во время выступлений Ширатори и Пу-и округлившимися глазами.       Чин-хён появился на сцене в ханбоке светло-золотистого цвета, поддерживая общую осеннюю гамму вечера, и исполнил “Ариран”. Зал вновь пел вместе с ним, а когда выступление завершилось, Коля даже поинтересовался, что это за песня такая была. Чон принялся объяснять, что песня народная, корейская. Смысл он пересказать толком не сумел и объяснение состояло из отдельных слов: гора, парень, уходить, дорога, печаль. А Сэйко быстро намалевал на салфетке пояснение. Гора. Он ткнул в неё пальцем и сказал: “Пэктусан”. А Чон добавил: “Ариран”. Дальше рядом появилась фигурка девушки с длинной косой, на лице которой художник быстро пририсовал слёзы, льющиеся ручьями, и даже добавил небольшую слёзную лужицу внизу – для наглядности. Затем провёл карандашом извилистую дорогу, идущую в гору, и отчётливые следы, уходящие по ней. А вдалеке изобразил маленькую мужскую фигурку. Коля отлично понял суть, кивнул и прокомментировал для себя:       – Расставание. С родными местами. С дорогими людьми...       Он вздохнул и даже как-то пригорюнился.       Чанси-ним в это время исполнял очередную лирическую мелодию. Остальные музыканты уже покинули помост, и Чон понял, что завершилась часть вечера с традиционной музыкой. Сейчас, наверное, как и в прошлый раз, исполнители переключатся на современную. А пока он с удовольствием слушал напевы каягыма. И вдруг подумал, что никто ведь толком ничего не знает о расстающихся героях... За перевал Ариран в долгий путь уходит парень – с этим все были согласны. А кто провожает его и поёт песню? По обычаю представлялось, что девушка – как Сэйко и изобразил. Но ведь на самом деле слова песни ничего об этом не говорят...       Размышления моряка прервал блистательный Чин, появившийся с двумя своими музыкантами – как Чон и предполагал, все уже были в вечерних европейских костюмах. Зазвучала задорная джазовая мелодия. А Чанси-ним, отложив в сторону каягым, принялся вкушать поданный ему заслуженный ужин. Необычный гость Мон-хёна поднялся, собраясь уходить, и Наму встал вслед за ним, провожая.       А около столика троих товарищей оказался Су и, ловко убирая на поднос пустую посуду, негромко сказал:       – Чин-хён велел передать, что Тэхён-хён уже закончил на сегодня свои выступления, ждёт Колю-хёна и они могут скорее идти отдыхать.       – А Чимин-хён? – тут же выпалил Чон. – Я схожу заберу его и мы тоже пойдём домой!       Тут он смущённо осёкся, увидев улыбку Су.       – Конечно, иди, Чон-хён.       – Он правда уже освободился?       Су поспешил успокоить:       – Чин-хён сам теперь будет выступать до конца вечера, не переживай.       И Чон, прихватив Колю и простившись с Сэйко, поскорей направился к выходу. Русский моряк пытался задержаться – он явно был смущён тем, что их хозяин Чин ещё здесь, а они уже уходят. Но Чон заверил, что это нормально. И, бросив быстрый и почему-то тоже немного смущённый взгляд в сторону Юнги, потащил Колю к двери.       Тэхён и правда поджидал их в задней комнатке, поглощая мелкую вяленую рыбёшку, а вскоре появился и Чимин. Хотя оба артиста были уже в повседневной одежде, Коля смотрел на них благоговейно и восторженно, а потом, не найдя слов, вдруг приложил свою большую ладонь к груди и поклонился. Чимин заулыбался, а за ним и Тэхён, который, прожевав то, что было у него во рту, спросил:       – Понравилось?       Коля от души закивал, Чон тоже высказал восхищение:       – Ваши осенние выступления были такими красивыми! И с качелями всё чудесно получилось, – обернулся он к Чимину.       Тот выглядел очень довольным.       – Парни, если уже уходите, соберите себе поесть сами – мне некогда! – крикнул из кухни Тама-сан.       – Хорошо, Тама-сан! – откликнулся Чимин. – Тэхён, ты тоже возьми что-нибудь с собой – вам с Колей подкрепиться.       – Можно, – согласился Тэхён.       – Разве вы не сразу спать ляжете? – ляпнул Чон. – Чин-хён велел вам хорошенько отдыхать.       – Да нет, мы с Колей ещё песни попоём!       Чон оторопело взглянул на Пу-и. А Чимин вдруг добавил:       – А мы с Чоном потанцуем… – и, проглотив смешок, скрылся в кухне.       Тэхён последовал за ним. Чон, которого внезапно осенила мысль, окликнул:       – Тэхён-хён! А желудёвое желе, которое ты привёз, ещё осталось или сегодня за вечер всё съели?       – Не знаю, а что? Ааа, вам с Чимином понравилось!       – Есть ещё немного! – откликнулся из кухни Тама-сан. – Положи себе, Чимин.       – Вот, я же говорил, что оно вкусное, а вы брать не хотели!       Чон серьёзно ответил:       – Нам очень понравилось, хён. Большое спасибо за угощение!