Токийская история

      Ожидая начала выступлений, Чон жевал закуски, рассматривая посетителей, и вдруг заприметил Хоби-хёна. Было немного удивительно, что он не заметил артиста раньше, но моряк быстро нашёл этому объяснение – Хоби снова сидел на новом месте, а его необычная переменчивая внешность как всегда сбивала с толку. Впрочем, больше удивило Чона, что тот опять был не один – вновь в компании девушки. Эта была третья женщина, которую моряк видел в «Цветах и птицах», если не считать тётушек в корейские вечера. Но эта девушка не походила ни на эффектную Джину Кимура, ни на подружку напомаженного китайца. На ней было элегантное струящееся тёмно-зелёное платье, а длинные волосы собраны в тяжёлый узел на затылке. Хоби вёл себя с ней так учтиво и галантно, что Чон, наблюдая за парой, вдруг испытал странное чувство. Он ждал выступления Чимина, и было непривычно видеть, как кто-то столь увлечён в это время девушкой. Тем более артист, который помогает создавать прекрасные танцы и первым видит Ширатори танцующим! Чону невольно казалось, что все должны восхищаться его возлюбленным. Хотя, может быть… Может быть, Хоби-хёну вообще нравятся девушки?! Эта мысль вдруг осенила и поразила Чона. Перестав жевать и приоткрыв рот, он пялился на пару. А вскоре осознал, что девушка и Хоби чем-то похожи – черты лица, профили… И тут же до обострённого слуха Чона донеслось, как Хоби обратился к девушке «нуна». Ну конечно, это его старшая сестра! Челюсти моряка снова пришли в благостное движение. А к паре вскоре присоединился ещё один мужчина, одетый в смокинг. Вот этот человек, сразу понял Чон по его поведению, скорее всего и есть кавалер девушки. Статный незнакомец заинтересовал моряка. Сложно было точно определить его возраст. Выглядел он прекрасно, моложаво. Но в то же время тонкие морщинки в уголках глаз и какой-то особый, умудрённый опытом, внимательный и слегка печальный взгляд говорили о том, что пережил он немало, да и лет ему, судя по всему, далеко за тридцать. «Иту-сан» – услышал Чон, как обращается Хоби к мужчине. «Наверно, коллега хёна, тоже артист», – почему-то решил Чон. – «Надо будет потом спросить у Чимина, он наверняка знает. Или у Чин-хёна…» Потому что к столику Хоби в этот момент как раз подошёл Чин и завёл с компанией дружескую беседу. А Чон, не переставая угощаться, стал внимательнее слушать музыкантов.       Он сразу отметил, что сегодня в “Цветах и птицах” звучит какая-то другая музыка, не совсем привычная его уху. Чем она отличается, он сразу не смог бы и сказать, но точно это чувствовал. А вот Коля, когда началась очередная композиция, вдруг оживился и заметил:       – О! Господа офицеры часто это слушают в кают-компании!       Хозяин “Цветов и птиц”, завершив приветственный обход зала, со сцены обратился с речью к собравшейся публике. А затем занавес наконец открылся и последовал первый номер. Это был потрясающий танец двух лебедей – чёрного и белого, – который Чон уже знал, но всё равно восхищался им как в первый раз. Коля же словно окаменел, а в завершение выступления разразился такими громовыми аплодисментами, что сидящим рядом всерьёз можно было опасаться за свои уши.       В реальный мир после волшебного танца Чона вернули аппетитные ароматы, которые наполнили зал. Прицельно обведя взглядом близлежащие столики, моряк увидел, что многие посетители едят одно и то же блюдо – похожие на сонпхён клёцки, от которых поднимается манящий парок.       – Пельмени! – тут же озвучил Коля, следуя за заинтересованным взглядом Чона. – Я помогал лепить.       – Русская еда? – догадался Сэйко. – Интересно, нам останется попробовать?       – Много было… – неуверенно сказал Коля, поняв желание сотрапезников тоже отведать заморское яство.       Они выловили пробегавшего мимо Таки. Тот, шустро прибирая пустую посуду после закусок, пообещал принести им по порции как можно скорее. И, сдержав слово, вскоре расставил перед ними кучу плошечек с соусами и подливками и три большие миски пельменей. Чон с любопытством схватил палочками пельмень и отправил его в рот. Тесто совсем не походило на рисовый клейкий сонпхён, а внутри оказалась сочная мясная начинка – и правда как у китайских баоцзы, с которыми их раньше сравнил Чин. Вполне одобрив вкус блюда, Чон благодарственно сложил руки и поклонился Коле.       – Вкусно, спасибо, Коля-хён!       Коля счастливо заулыбался. Затем попытался объяснить, что соусы на его родине всё же любят другие.       – Но это неважно! – в конце концов заключил он, увидев, что Чону с Сэйко вполне нравится макать пельмени в то, что им подал Таки. И сам стал с аппетитом уплетать.       А занавес тем временем снова с лёгким шорохом стал раздвигаться.       Чон отложил палочки и с интересом воззрился на сцену. Там было что-то новое для него. Приглушённый синеватый свет играл на воде. Но откуда же тут вода? Впрочем, уже знакомый с хитростями театральной сцены Чон моментально понял, что это новый задник, который он ещё не видел. На нём действительно была изображена водная гладь с серебрящейся лунной дорожкой, а по воде мимо диковинных домиков скользили лодочки. Лёгкая газовая ткань перед нарисованным задником слегка колыхалась – видимо, за сценой работал вентилятор, – и казалось, будто по воде и правда бежит рябь. Удивительно, но музыка, которая сейчас звучала, тоже словно передавала это плавное колыхание воды. А затем постепенно, будто издалека, в умиротворяющие звуки влился чарующий голос. Этот голос был один-единственный на всей земле, волшебный, прозрачный, для Чона – самый бесценный. И тут на сцену в лодке выплыл Чимин. Это было настолько неожиданно и правдоподобно, что Чон едва не вскрикнул, а у Коли даже вырвался какой-то эмоциональный возглас. Только Сэйко и бровью не повёл, хотя смотрел на сцену с интересом. Чимин плавно взмахивал веслом, и по его отточенным движениям сразу было видно, что он действительно не раз управлял лодкой – не только на сцене. Одет он был в подаренную Колей тельняшку и свои простые чёрные брюки, а на голове красовалась соломенная шляпа с плоским дном. Чон изредка видел такой головной убор на каком-нибудь знатном господине в жаркую летнюю пору. Чимин пел без слов, просто выплетая мелодию голосом. Лодка, скользя за воздушной тканью, тихо остановилась по центру сцены. Дальше мелодия продолжилась уже в гитарных переборах Такамасы, а Чимин, отложив вёсла и сняв шляпу, сошёл на берег – выскользнул между двумя полупрозрачными полотнищами на основное пространство сцены и начал танец.       Выступление завораживало. Сейчас его любимый словно стал тёплой ласковой ночью, стал прохладной водой, и искрящейся лунной дорожкой на волнах, и лёгким ветром, который приносит издалека ароматы цветов. Как обычно, танец завершился для Чона будто слишком быстро, а танцор уже растворился в синеве, скользнув назад за полупрозрачную ткань. И, подхватив голосом последние звуки мелодии и вновь взмахивая веслом, уплыл за сцену.       Пока звучали аплодисменты, Сэйко удовлетворённо сказал:       – Хорошо смотрелось! Мне пришлось по-быстрому старую декорацию подновить.       – А лодка? – волнительно спросил Чон.       – На колёсиках, – по-простому ответил художник, вымазывая остатки кунжутного соуса своим последним пельменем. – Тоже с давних пор у нас. Сегодня Сон-кун снова пришёл помочь. Он лодку на верёвке с другой стороны сцены тянул, просто из-за тканевой завесы почти не заметно.       А вскоре дядюшка Сон появился среди зрителей в зале, присоединившись к компании Хоби-хёна.       Тут Чон заметил, что Коля сидит, слегка опустив голову и спрятав лицо в своих больших ладонях.       – Коля-хён? – тихонько спросил Чон. И сразу вспомнил, как сам в детстве, да и позже, мог так же зажмуриваться и прятаться от всего мира, когда его что-то сильно поражало и вызывало особенные эмоции.       Русский моряк подтвердил его догадки – словно смущаясь, он слегка выглянул из-за пальцев и тихо сказал:       – Хорошо… Очень.       Пока новых выступлений не было, Чон решил быстренько отлучиться в уборную. Чтобы не привлекать лишнего внимания он, как и остальные, пошёл к внутренней туалетной комнате, но, конечно, пользоваться ею не стал, тем более, что туда как раз направился Хоби-хён. Вместо этого Чон вышел на улицу и обогнул здание, чтобы попасть в привычную уборную во дворе. Быстро сделав свои дела, он сполоснул руки и торопливо направился обратно. Но замер, поняв, что на галерее сейчас кто-то есть. Видимо, какие-то посетители вышли подышать воздухом. Чон уже собирался просто пройти мимо, вежливо им поклонившись. Но вдруг услышал голос Наму-сэнсэя.       – Юнги.       То, как это было сказано, то, что Мон не добавил никаких форм вежливости – сразу давало понять, что хён очень взволнован. Внутренняя деликатность не позволила Чону вторгнуться на галерейку и прервать беседу. Впрочем, пока Юнги молчал.       – Я был вчера в редакции. Встретил нашего общего знакомого, – продолжал Наму. – Он показал мне свежий номер “Нихон но джумин”.       Снова последовала пауза. Чон заметил лёгкие полурассеявшиеся в воздухе узоры дымка. Очевидно, собеседник Наму молча курил.       – Юнги, – голос сэнсэя звучал тихо, но Чон по-прежнему хорошо разбирал слова. – “Пленённый тигр” – это было сильно. Очень сильно. Но я переживаю. Знаю, статья в независимом журнале, и всё же… Ты страшно рискуешь.       Чон ничего не видел, стоя за стеной здания, но он буквально почувствовал, как в этот момент Юнги передёрнул плечами и затянулся сигаретой.       – Мне нечего терять, – наконец хрипло подал голос поэт. – Но спасибо. И за твою высокую оценку, и за беспокойство.       – У тебя остались родители и брат в Тэгу. Они наверняка молились и молятся всем богам о твоей жизни. Счастье, что ты сумел тогда выбраться из города и ускользнуть от полиции. Чудо, что сумел устроиться здесь, прямо под носом преследователей. – Мон помолчал. – И… если никого не станет, то какой тогда вообще смысл был в Самиль?       Самиль! Перед глазами Чона тотчас возникли образы и чувства двухлетней давности, когда буквально весь воздух был пропитан напряжением, гневом, тревогой и гнетущим ожиданием дальнейшего. Это ощущалось почти физически. Он, семнадцатилетний мальчишка, всё так же ходил в море за рыбой, но видел и толпы японских полицейских на улицах, и посуровевшие лица своих старших товарищей. Слышал доходившие страшные новости из разных мест. Слышал, как по вечерам плакала мать и умоляла отца никуда не вмешиваться и настрого запретить старшему сыну принимать участие в чём-то опасном.       – Он уже взрослый, ты ведь понимаешь, – тихо отвечал отец. – На Чона ещё могу повлиять…       – За младшего не так переживаю, он хоть делом занят! А старший начитается своих книжек, кто их там вообще знает, о чём они с товарищами на работе толкуют, – и мать начинала плакать сильнее.       Чон не знал, что именно думает отец. Но некоторых знакомых, в том числе хорошего приятеля отца, после тех тревожных месяцев они больше так никогда и не увидели.       Голос Наму-сэнсэя в тёмной галерейке тем временем уже более мягко продолжал:       – И у тебя есть друзья. Не забывай об этом, пожалуйста.       – Знаю. И благодарен за встречу с каждым из вас, – сказал Юнги. А потом вдруг усмехнулся: – Только в любви вот не везёт.       – Знаешь… Любовь… Даже этот вечер в “Цветах и птицах” – разве это не любовь и счастье?       Друзья замолчали. Каждый на время погрузился в свои мысли. Как и Чон, впечатлённый случайно услышанным. Он всегда испытывал двоякие чувства по отношению к поэту. Но сейчас совсем позабыл о том, что порой желал на всякий случай ему врезать. Сегодня хотелось только низко поклониться Юнги-хёну.       Когда Чон вернулся в зал, ему всё ещё было немного не по себе. Чин-хён живо болтал со сцены, но слух моряка уловил только что-то про русские традиции. Чон даже едва не пропустил момент, когда занавес снова стал открываться. И рассеянно взглянул на сцену, только когда Коля рядом выдал протяжное:       – Ооо…       Посреди сцены стояли небольшое дерево и Тэхён. Дерево было в красных ягодах, Тэхён – в довольно простых брюках и рубашке. Музыканты уже играли лирическое вступление. А Пу-и проникновенно запел, глядя в зал:       – Чыто стоишь, качаясь, тоныкая рябина…       Чон сразу узнал песню, которую Тэхён с Колей пели вместе, сидя на лавочке. И тут же понял, что именно репетировали музыканты, когда Мину позвал его поиграть на барабанах. А дерево – это же о нём сегодня утром расспрашивал Сэйко-кун!       Правда, из-за нехватки времени рябину художнику очевидно пришлось делать из того реквизита, что был под рукой. Поэтому среди красных ягод и мелких листочков кое-где торчали листья клёна. На заднике сцены тоже было дерево, только нарисованное – оно словно стояло вдалеке на пригорке. “Дуб!” – сразу понял Чон. Он взглянул на товарищей. Сэйко довольно улыбался рядом. Коля сидел с приоткрытым ртом.       Тэхён же, закончив музыкальную фразу, вдруг подошёл к краю невысокой сцены и плавно спустился в зал. А затем неторопливо направился к их столику.       Из-за кулис в это время, как ловкий чёрт из коробочки, появился хозяин “Цветов и птиц” и провозгласил:       – Дорогие друзья! А теперь поприветствуем! Наш особый гость из России – Коля-сан! Уникальный певец! Звезда Владивостока!       Зал грянул аплодисментами. Удивлённо и восхищённо переглядывались Наму и Хоби. Чин сверкал улыбкой и тоже хлопал в ладоши. А Коля был страшно шокирован и не особо понимал, что происходит. Хотя и сидящий рядом Сэйко, и Чин-хён вовсю подбадривали его возгласами. Но это бы ничего не решило, если бы подошедший Тэхён не умел быть таким убедительным. И при том успокоить. Он мягко взял Колю за руку, потянул и, когда тот всё же встал, повёл к сцене. А там и уговорил забраться вслед за собой. Музыканты, до того продолжавшие исполнять инструментальные вариации на рябиновую тему, перешли наконец к следующему куплету. Чин жестами попросил публику пока приглушить аплодисменты, и Тэхён снова запел. Коля не решился присоединиться сразу. Но друг так выразительно на него смотрел, что наконец потихоньку Коля тоже вступил. А затем – Чон только диву давался – русский моряк словно очутился на своей собственной волне. Голос его стремительно окреп, окружение явно больше не смущало. Он прикрыл глаза, приложил руку к груди и запел так глубоко и проникновенно, что зал абсолютно затих. А Чон почувствовал в глазах слёзы.       Восторг публики по завершении песни был грандиозным. Чон тоже колотил в ладоши изо всех сил. Пу-и на сцене хлопал и кланялся Коле. А тот вдруг будто очнулся и теперь смущённо улыбался, глядя то на Тэхёна, то на Чина, то на музыкантов, то на публику. Потом, сообразив, тоже низко поклонился.       Через пару минут, быстро пошептавшись о чём-то с Колей, Тэхён кивнул музыкантам, и те вновь заиграли. Дуэт с неменьшим мастерством исполнил ещё одну русскую песню. Коля уже явно получал удовольствие и от пения, и от того, как реагирует публика. Поэтому даже не стал протестовать, когда перед следующим произведением Тэхён вообще тихонько ушёл со сцены. Музыканты тоже молчали. И Коля запел в тишине. Один.       Чон не понимал слов. Но по торжественному настрою музыки, по величавому исполнению почувствовал, что это какой-то гимн. Особое песнопение. Он вспомнил, что Коля рассказывал, как пел в храме. Пение лилось, пробирая до мурашек. И после того, как под потолком затихли последние звуки, в зале какое-то время стояла полная тишина. Хлопать публика начала негромко, будто боясь спугнуть всё ещё витавшее здесь впечатление. Но затем аплодисменты крепли и крепли, длились и длились. И, казалось, им не будет конца.       Чон обвёл взглядом зал – он был набит битком. Сестра Хоби-хёна украдкой прикладывала к глазам носовой платок. Юнги встал и аплодировал стоя.       Когда овации немного утихли, Тэхён вновь присоединился к Коле и они исполнили напоследок ещё одну песню, весёлую и задорную по звучанию. Чин-хён принялся благодарить и выступавших, и слушавших. Низко кланялся и тряс руку Коле. А затем неожиданно вновь обратился к залу:       – Уважаемая публика, но это ещё не всё! Наш Коля-сан не только прекрасный певец, он также моряк! И знает чудесный морской танец! Вам понравилась вкусная шарлотка по-русски с яблоками, которой вы могли угоститься сегодня у нас? А сейчас танец “Чисана ринго” – “Яблочко”!       И не успел Чон глазом моргнуть, как музыканты грянули “Яблочко”. Из-за кулис моментально возник Чимин, всё так же одетый в чёрные брюки и тельняшку. Они с Тэхёном составили пару, закинув руки друг другу на плечи, а Тэхён со своей стороны тут же подхватил Колю, который уже вошёл во вкус сцены. И троица пустилась в пляс. Чон восторженно хлопал, а хозяин “Цветов и птиц” вдруг воскликнул:       – Танцуют все!       И, к удивлению Чона, на сцену мигом взлетели Таки и Ники, оставив на время свои обязанности, и тоже присоединились к танцующим. “Вот это да!” – поразился Чон. – Значит, парни специально успели за сегодня отрепетировать движения!” Танцевали молодые японцы прекрасно.       А затем уже Чимин легко спрыгнул в зал, мигом оказался рядом, протянул руку и сказал:       – Пойдём!       Теперь пришла очередь Чона впасть в ступор. Но так же, как и Тэхён, Чимин умел убеждать. Противиться его улыбке и протянутой ладошке было невозможно. Чон сам толком не понял, как оказался на сцене. Однако вскоре тоже лихо выплясывал в танцевальной цепочке между Чимином и Колей. Время от времени Тэхён с Чимином так ловко направляли танец, что все чуть отходили на задний план, а Коля оказывался впереди. И тогда он, пользуясь возможностью показать свои умения, залихватски проходился вприсядку и выделывал умопомрачительные коленца.       В ушах у Чона слегка звенело и мысли путались, когда они с Колей под грохот аплодисментов, откланявшись вместе со всеми, спустились наконец со сцены и вернулись к своему столику.       Сэйко встретил их горячим восторгом. Су тут же подал чай и что-то необычное, но явно вкусное. Чон догадался, что это и есть те самые русские “пироги” с яблоками. Таки и Ники, расторопно вернувшиеся к своим обязанностям, то и дело подносили им ещё какие-нибудь напитки и угощения, приговаривая каждый раз “это от столика слева от вас”, “это от Иту-сана и Хоби-сана”… Моряки совсем бы растерялись, но, к счастью, роль своеобразного распорядителя взял на себя Сэйко, который моментально соображал, от кого подарок, тут же с улыбкой привставал и благодарно кланялся в сторону нужного столика, а Коля и Чон просто повторяли за ним. После чего Сэйко-кун ловко подкладывал им вкусности и подносил выпивку, сам не забывая при этом угощаться, звонко чокаясь с моряками.       Русский вечер Чин-хёна удался на славу!