Глава 14. Рождественская ярмарка.
23 октября 2022 г., 15:46
— Сэр, — сдерживая проявление явного страха перед боссом, зовёт светловолосая девушка хозяина, но заметив, как внимательно он занят рассматриванием коньяка в бокале, торопится извиниться. — Простите, — кланяясь, девушка делает шаг назад.
— Что у тебя? — сжимая в зубах крепкую дорогостоящую сигару, незаинтересованно спрашивает темноволосый мужчина средних лет: годы отчётливо виднеются под каждой его морщинкой. Он вальяжно восседает на чёрном, как и стол, кожаном кресле, которое сливается с тёмной атмосферой всего кабинета, куда через шторы не поступает ни один безнадёжный лучик света, а единственный источник освещения — настольная лампа.
— Наша больница, из которой вы приказали съезжать… — чётко выговаривает она каждое слово.
С её британским акцентом это выглядит настолько жёстко и резко, что кажется, будто она здесь главная. Однако на самом же деле девушка готова провалиться сквозь землю от страха перед хозяином, коим он требует себя считать.
— Она сгорела, — всё же на этих словах её голос чуть вздрагивает, а после того, как босс от шока округляет глаза и разбивает находящийся в его руке бокал, она и сама дёргается от ужаса, который наводит на неё этот человек.
— Что ты сказала? — тихо, но возмущённо, выпучив глаза, спрашивает он, даже не пытаясь сдержать свою злость.
— Её подожгли и выкрали оставшиеся дистинктивные варианты… Вот, — девушка кладёт на стол перед мужчиной газеты с громким заголовком: «Политики, которые поощряют похищения наших детей», «Наша власть убивает нас».
Босс недолго изучает написанное и в ярости подрывается с места, сжимая в руке несчастный клочок бумаги.
— Чёртов Шепли! — швыряет мужчина в разные стороны газеты, которые вывели его из равновесия. — Как он мог узнать об этом? Мы ведь просчитали каждый его шаг наперёд! — кричит он на свою сотрудницу, которая испуганно смотрит на разъярённого мужчину, отходя от него на пару шагов, дабы не попасться под горячую руку. Она скрывает трясущиеся ладони за спиной и старается не показывать виду, что до смерти напугана.
— Наши сотрудники успели скрыться до приезда полиции и ФБР, — дрожащим голосом щебечет она, растеряв всю свою храбрость перед взбешенным начальником. — Вы оказались правы, — голова склоняется перед боссом. — Наш детектив работает не в одиночку. Он нашёл напарника. Полагаю, этот напарник и меняет его тактику.
— И кто же это? — медленно сжав зубы, выплёвывает он, продолжая давить на девушку. Она протягивает фотографию, сделанную её подчинённым в тот момент, когда дистинктив и мистер Блэк выходили из больницы.
Мужчина бросает в сторону ненужную порванную газету, выхватывая фотографию из рук девушки. Принимаясь внимательно рассматривать её и моментально изменяясь в лице, он притрагивается кончиками пальцев к фотографии, словно к чему-то священному, к чему-то хрустальном и непорочному: тому, что так желаешь получить, но не можешь, потому что это что-то выше небес, до которых невозможно дотронуться; небес, что так неприступны и чисты от людской сущности.
— Ох, мой дорогой Билли, — медленно шепчет он как обезумевший, рассматривая фото и обводя контуры такого желанного и необходимого ему лица. — Мой милый, мой любимый мальчик, — ещё тише, точно на последнем издыхании, говорит он заветные слова. — Совсем скоро мы с тобой воссоединимся и закончим начатое 7 лет назад.
Убаюкивающим голосом он разговаривает с фото единственного необходимого ему дистинктива, которого никогда не посмел бы обозвать подобным грязным словом. Билли же не отродье какое-то.
— Ты больше никогда не убежишь от меня. И он тебя не спасёт.
***
— Дэвид, ëп твою за ногу! Как можно было так надраться перед полётом, что мне пришлось буквально волочить тебя из кабины на выход?! — закатывая Блэку очередную сцену недовольства и бешенства вследствие изменения их планов из-за нажравшегося в хламину детектива, Билли выходит из такси. Он достаёт громадный и надоедливый чемодан с вещами из багажника и громко хлопает крышкой, чтобы доставить старшему ещё более невыносимую головную боль. — Я нервничаю, когда летаю. Меня напрягает факт того, что мы целых 5 часов находимся в воздухе на высоте хреновой тучи метров от земли. Я не хочу умереть в какой то катастрофе, я хочу умереть от старости и на руках любимого человека, — приложив к виску холодную спасительную бутылку газированной воды, которую он успел купить в аэропорту, объясняет ему Дэвид. А после того, как младший хлопает багажником, громко и недовольно шипит, словно ему на голову скинули мусорный бак со всем его содержимым. — Пошли. Если повезёт, нас заселят, аэрофоб хренов. Ох, я кажется спинку надорвал пока тащил тебя, — всё ещё не желая скрывать своё недовольство, отвечает ему Билли, направляясь ко входу в весьма стереотипный британский отель для людей прошлого века. — Я могу сделать тебе бесплатный эротический массаж. — Пошëл ты и твой массаж куда подальше! – зло фыркнул парень. Как правило, отели на улице, куда их любезно привёз таксист, максимально вычурные. Они остались такими ещё с шестидесятых годов, когда дамы и господа своими богатейшими нарядами не отличались от интерьера. И, к сожалению, Билли не смог найти квартиру, которую бы им могли сдать на некоторое время. Даже учитывая то, что он имеет британское гражданство, сделать это не получилось: сейчас сезон Рождества и многие люди приезжают в Британию к своим родным и любимым, с которыми они хотят провести этот праздник. Поэтому квартиры забиты под завязку, очередь в среднем аж до февраля. Всё не задалось ещё в начале пути. Сначала Дэвид на кой-то чёрт нажрался перед самым полётом, ещё и в самолёте приложился, чтобы уснуть. После Шепли не мог разбудить его минут десять, а с самого момента пробуждения Дэвид начал ныть из-за того, что у него ужасно болит голова. Можно поклясться, что если бы у Билли мог идти пар из ушей, как у героев диснеевских мультиков, то он бы дымил как прокуренный старикан. Билли ненавидел лицезреть Дэвида в пьяном состоянии. Ненавидел смотреть на пьяных людей в принципе. Они и так ему противны, а в таком состоянии становятся до безобразия омерзительны. Аж, до тошноты. — К сожалению, у нас не осталось двух одноместных номеров. Только апартаменты для двоих, — говорит невысокая блондинка с прилизанной причёской в строгой красной форме отеля. Шепли уже надеялся, что этот ужасный день вот-вот закончится, но, видимо, не сейчас. — Вообще нет? — удивлённо спрашивает юноша, ошарашенными глазами вгрызаясь в хрупкий силуэт девушки. — Простите, вообще нет, — с сожалением в голосе говорит она. Билли шумно и возмущённо вздыхает, поправляя рукой грязные волосы, и спустя пару секунд ему на ум приходит гениальная идея. Он облокачивается на стойку регистрации и шёпотом подхалимно спрашивает у сотрудницы. — А могу я оплатить один номер и место в кладовке для него? — девушка округляет глаза и, приоткрыв рот, хочет отказать, а юноша, вскинув брови, уточняет. — Я заплачу за кладовку как за номер, — торопится объясниться он перед блондинкой, которая всё же отрицательно кивает новым странным посетителям их отеля. — Я бы на твоём месте так не шутил, — слышит Шепли за спиной звуки полумёртвого Дэвида, который ещё и угрожающим пытается быть — в его-то состоянии пьяного овоща. — Чëрт, — обречённо вздыхает Билли, всё же соглашаясь на двухместный номер. Девушка быстренько заполняет нужные бумаги, принимает оплату за номер и протягивает два ключа миловидному, по её мнению, юноше. — Вот ваш ключ от номера с превосходной двухспальной кроватью. Желаем вам и вашему парню хорошего отдыха, — с доброй улыбкой на лице говорит она. Сказанные ею слова заставляют Билли забыть обо всём том хамстве, которое он хотел на неё вылить, словно целое ведро помоев, и о том, как вообще дышать и генерировать самые простые предложения. — К… Кому!? — сначала недоумевает Шепли, в то время как Дэвид старается подавить свой истеричный смех и, облокотившись на стойку одной рукой, пытается не задохнуться от смеха, растягивая губы в широкой улыбке. Сейчас, по сравнению с ним, чеширский кот — ничтожество. — Нет, нет, нет. Мы с ним не это… Мы просто по работе! — пытается он объясниться перед ней, в панике замахав руками перед лицом. А девушка, распереживавшись за нового постояльца, аккуратно берёт его ладони в свои руки и, мягко улыбнувшись, пытается успокоить. — Мы поддерживаем любые социальные меньшинства. Не волнуйтесь, никто вас здесь не осудит, — пока Блэк где-то позади задыхается от смеха, который всё ещё сдерживает, надеясь, что не начнёт кататься по полу, истерично хохоча на всю гостиницу и распугивая своим покрасневшими лицом других постояльцев, девушка с такой милой улыбкой говорит эти слова Билли, что он даже своё имя забывает на пару секунд, не говоря уже о том, что хотел ей сказать и как высокопарно обозвать её куском дерьма. Неожиданность сказанных слов, долгий перелёт и вымученные Блэком нервы дают о себе знать, ведь он буквально становится безмолвным. — Да мы же… Не,— всё ещё пытается он оправдаться, понимая, что от усталости даже этого ему делать не хочется. — Ой, да зачем я вообще объясняю? — вырвав свои руки из ладони девушки, ругается, пиная ногой сумку Дэвида, и, схватив свой чемодан, направляется в сторону лифта. — Пойдём, милый, — ласково говорит Дэвид, стараясь держать своё выражение лица серьёзным настолько, насколько это вообще возможно в такой сногсшибательной ситуации. — По тонкому льду ходишь, гад, — резко развернувшись, толкает его в руку Билли, который и без его звёздных комментариев взбешён данным происшествием. — Молчу, — тихо отвечает Дэвид. Пока Шепли идёт к лифту, он облокачивается на стойку одной рукой и с добродушной улыбочкой говорит. — Спасибо вам, и извините его. Он всегда после долгих перелётов такой, — говорит мужчина о Шепли, как о своём ненаглядном муженьке, который по утрам готовит для него зазавтрак В реальности же Билли продолжает мучиться от бессонницы всё то время, что Дэвид его знает, и у старшего есть ощущение, что он родился уже уставшим и злым. Однако однажды, когда Шепли уснул в его спальне, на утро Дэвид почувствовал, как что-то тёплое практически лежит на нём целиком. Сначала он подумал о своей младшей сестрёнке, которая в детстве после просмотра на ночь страшилок могла прийти в спальню к Блэку и спрятаться от пугающих её разум монстров под его одеялом, ибо знала, что брат всегда защитит её. Но он быстро вспомнил, что Джули уже далеко не 8 лет, а после и то, как он вчера уснул. Точнее, с кем. Открыв глаза, он увидел мирно спящего мальчика, который практически лежал на нём, уткнувшись в грудь. А детектив без раздумий сразу же собрался и ушёл, чтобы не испугать его и не получить новенькое прозвище озабоченного маньяка. Сделать это было ой как не просто, но пришлось: не хотелось, чтобы юноша шарахался от него, как от прокаженного, из-за такой спонтанной ночи, проведённой в тепле тел друг друга. В тот день Билли спал больше десяти часов так точно и проснулся лишь к ночи, на удивление, в прекрасном настроении. И даже сварил кофе для себя и Блэка. Шепли сделал это просто потому, что варка кофе после пробуждения как-то вошла в привычку. — Где ты шляешься? — кричит ему Билли, уже заходя в лифт. — До свидания, — быстро бросает Дэвид и как можно скорее идёт к юноше. — Хорошего вам дня, сэр, — вежливо улыбнувшись, говорит девушка, помахав ему рукой. — И ночи, — усмехнувшись, заканчивает она, стоит только дверям лифта закрыться. По приходу в номер Шепли сразу же отправляется в душ, заставляя тем самым Дэвида ждать, когда освободится ванная. Ждёт он больше часа. Впрочем, как и всегда. По мнению Блэка, Билли малого того что педант, так ещё и страшный чистюля. Поэтому он относительно привык к тому, что каждое утро младший проводит в ванной комнате по меньшей мере час. И Дэвид знает, что у этого мальчишки точно не такие же подростковые проблемы в этом возрасте, как и у всех парней, а что-то иное. Блэк не ругается и не спешит осуждать эту очередную странность, ведь он ещё с остальными его особенностями не успел разобраться. Особенно после того, как однажды невзначай при Оскаре, который принёс для Шепли папку с отчётом о нескольких вскрываемых им телах, детектив проворчал что-то вроде: «Сколько же можно там торчать? Он чистолюбивее кошки». Нельзя сказать, что Дэвид выразился об этом с какой-то агрессией в голосе, эти слова не были пропитаны злостью, скорее каким-то нетерпением и издёвкой, ведь он чертовски хотел смыть с себя прошедший день. Но на такое друг Билли отреагировал мгновенно, не сумев сдержать порыв защитить юношу перед Блэком. Тогда он сказал Дэвиду быть более понимающим, ибо он не представляет, какого это, больше пяти лет считать себя грязным и чуть ли не каждый день откисать в горячей ванной в надежде стать чище или скорее успокоить свою паранойю. И Блэк зациклился на этих словах, ибо «как такой чистюля, как Билли, может считать себя грязным?». А после этой мысли вспомнил часть про паранойю, которая засела очень глубоко в его голове, и то, что происходило в жизни юноши много лет назад. Он считает себя грязным и постоянно пытается отчистить своё тело не потому, что он в действительности грязнуля. Причина Дэвиду показалась в том, что на психологическом уровне он всё ещё чувствует себя как то связанным с теми событиями, что несомненно расстраивало Блэка. Дэвид понял это и принял, как и то, что Шепли ненавидел касания чужих людей. Он в принципе не любил, когда его кто-то трогал. Банальное приветственное пожатие руки заставляло его округлять глаза и вырывать руку. Юноша вполне себе был тактильным с Оскаром и даже Джули, но с детективом вёл себя весьма отстранённо и даже иногда пугливо. Пока Блэк не мог объяснить для себя такое поведение этого прелестного комочка харизмы но понимал, что скорее всего его пугает романтический интерес Блэка к нему. Это понимал только сам Шепли, ведь ко всем близким ему людям он испытывал вполне себе обычные и рядовые чувства, эмоции, которые мог контролировать, а вот с этим зеленоглазым чудом по имени Дэвид у него так не получалось. Он был отстранённым не только потому, что иногда не понимал, что чувствует Дэвид, но и из-за того, что не был уверен в том, что чувствует он сам. Дэвид не говорил о своих чувствах напрямую, лишь показывал их. А для Билли, который всегда был прямолинейным человеком, все его намёки и проявления чувств были зачастую непонятны. Сам же Шепли боялся показать детективу какие-либо свои чувства, ведь не мог предугадать реакцию старшего на них. Да и сам юноша не знал как проявятся его чувства к Блэку. Его пугала эта неизвестность. Грубо говоря, всё, что происходило между ним и Блэком, было непонятно, запутанно и странно для обоих: что для Дэвида, который не боялся своих чувств, был прямолинеен и открыт нараспашку в отношениях, что для Билли, который совершено не разбирался в чувствах — ни в своих, ни в чужих. Несмотря на привычную ему прямолинейность в этой теме, он был максимально извилист. Билли ненавидит чувствовать себя неуверенным, а в ситуации с Дэвидом он был не уверен во всём — как в чувствах детектива, так и в своих, в их рабочих отношениях. Даже в том, правда ли трава зелёная, а не фиолетовая. Именно это заставляло его быть таким. Дэвид решает не терять время в ожидании Билли и идёт в спальню, чтобы разложить свои вещи по полкам небольшого комода и не помереть от похмелья. Благо этот номер не был настолько пёстрым и расфуфыренным, как интерьер в холле и коридорах этого масштабного отеля, который переполнен изобилием безвкусной, по мнению детектива, лепнины. Этот интерьер прямо-таки кричал о том, что здесь останавливаются люди высшего класса, и, вероятно, это понравилось бы отцу Дэвида, но не ему самому. Как, наверное, и Билли, который закатывал глаза, осматриваясь вокруг, а когда зашёл внутрь, почти выдохнул: «Слава богу», ссылаясь на то, что был рад такому простому интерьеру в их номере. Их апартаменты выглядели в разы сдержаннее: здесь была всего лишь одна спальня, гардеробная и просторная гостиная. Всё вокруг, от мебели до незаметных элементов интерьера, блестело светлыми и тёплыми цветами, словно сливочный крем на сладком праздничном торте, который мы заказываем на день рождение своего близкого родственника. Несмотря на похмелье, Дэвид ещё мог думать о чём-то кроме как о заветном желании хорошенько проблеваться, выпить минералки и завалится спать. Его отвлёк вошедший в комнату Билли в пижаме и с полумокрым полотенцем на плечах, которым он одной рукой потирает волосы на голове, и что-то у него спрашивает. Но Дэвид даже не услышал его слов. Ведь на несколько секунд теряет дар речи, забывая про наличие мозга, про способность дышать и вообще перестаёт как-либо подавать признаки жизни. Его глаза застыли в одном положении, а сердце, кажется, встало как вкопанное. Ибо пижама Шепли состояла из довольно большой для мальчишки футболки и коротких шорт, которые совершенно не доставали до хрупкого колена. И нет, Дэвид не мог заострить свой взгляд на одной только коленке, потому что соблазн отпустить глаза ниже был так велик, что противиться ему было бы невозможно, а он не в том состоянии, чтобы даже пытаться это сделать. Его разум вмиг машет ему ручкой на прощание. Дэвид этого даже и не замечает, ведь всё его внимание приковано к бледным, хрупким, сделанным будто из чистейшего хрусталя и до невозможности утончённым, как ветви плакучей ивы, ногам своего прелестного объекта вожделения. Вы можете хоть сотню раз обозвать Дэвида извращенцем, но никогда не сможете доказать ему этого, ибо он испытывает к Билли не просто сексуальное влечение, похотливое желание или гремучую страсть. Точнее, именно это сейчас он и чувствует, но это не единственные его чувства. И они явно не в силах затмить его неодолимое эмоциональное притяжение к Шепли. Он испытывает к нему чувство сострадания, желание заботиться, тёплое умиление, когда он неожиданно, но чертовски громко чихает, что его слышно аж прохожим на соседней улице. Блэк чувствует, что был бы нежен с ним. Безусловно, только нежен. Он не смог бы обращаться с ним грубо или унижать его, не смог бы сделать что-то, что его напугает. Он мог бы показать ему, как один человек может подарить другому невероятно приятные интимные, сокровенные, яркие и приторно сладкие чувства; как сможет угодить всем его желаниям и как сумеет проявить любовь к нему, помимо слов и каких-либо поступков. Дэвид взял бы на себя всю ответственность за того, что, возможно, это его первый раз. Такая версия укрепилась в его голове после слов: «Какие ещё отношения, мне на работу-то времени не хватает!» О Билли складывалось впечатление трудяги, который не понимает и даже не знает, что можно расслабиться и отдохнуть как-то иначе, чем просто спать целые сутки в постели. А фраза «свободное время» воспринималась юношей как название неизвестного ему мифологического создания. Всего лишь его худые ножки вызывает целую бурю эмоций, которые сносят его разум так же легко, как ураган сносит фермерские домики. Возможно, теперь Блэк и согласен со словами Билли о том, что мужчины ведутся на любую милую мордашку, которая готова удовлетворить их потребности. Но у Билли не только милая мордашка: если бы не его харизма, его грубый британский акцент, его местами остервенелый и больной характер, то он бы и остался «просто милой мордашкой». Но нет, от этого человека за версту несло уверенностью, особенностью и гениальным сумасшествием, которым он мог заразить лишь одним взглядом своих разноцветных глаз. И от всего этого юноша становился таким, каким он и является по сути; таким, каким его и видит Дэвид. На деле же Блэк не мог и пальцем его тронуть от страха напугать своего милого мальчика, от страха случайно сделать что то против его воли. Он не мог ничего сделать пока ему не загорится зеленый свет, пока он не услышал бы от Шепли заветное "Хочу". Дэвид умел ждать. Он был готов ждать его. — Дэвид! Приём! — машет перед его уже удивлённым лицом Шепли, заметив, что старший совершенно не слушает и, кажется, даже не слышит его. Юноша только что спрашивал у него, где же он будет спать — в гостиной или спальне. Но раз ответа не получил, то пусть Блэк довольствуется диваном, а не кроватью. С этим-то он мирится, но после отпущенного им язвительного комментария о том, как он выглядит, Блэк продолжает молчать, и парнишка начинает возвращать его в реальность. — А? Да, я… Я не пялюсь. Нет, нет, совсем не так! — дёргается Блэк, понимая, что всё это, о чём он сейчас подумал, проскакивает в его голове буквально за какие-то секунды, и сейчас, когда он видит взволнованное лицо Билли, ему в одночасье становится стыдно за собственные мысли, что очень удивительно. И, не желая спугнуть Шепли, он, подпрыгнув на месте, начинает метаться по комнате, собирая по полкам чистые вещи. "Я вëл себя с ним как грëбанный влюблëнный юнец! И ничего не мог с этим поделать." — Я не пялился, нет, нет. Я ухожу. Прости! — тараторит он, бегая глазами из стороны в сторону, пытаясь зацепиться за всё, что угодно, лишь бы не смотреть на слишком возбуждающего его Билли. Как бы это странно не звучало, но сейчас он хочет освежиться и выпустить пар. Но не с Билли, который после такого заявления в свой адрес по меньшей мере выбьет ему зубы и сыграет ими в шашки. Грубо говоря, Дэвид видел, что Билли сейчас не готов к тому, чтобы между ними было что-то большее, чем просто недосказанность, едкие шуточки, горячая ненависть и медленно появляющиеся чувств. — Что за… — недоумевает младший, наблюдая за тем, как Дэвид, словно обезумевший, со скоростью света хватает свои вещи в охапку и почти бежит в ванную, попутно чуть не врезавшись в дверь. Он ещё некоторое время удивлённо смотрит на дверь, за которой скрылся перевозбужденный Блэк. И только когда Шепли опускает взгляд на себя, он наконец-то понимает, почему же Блэк так отреагировал и как бешеный таракан, сломя голову, сдриснул от него в ванну, как от дихлофоса. — Спермотоксикозник, блин. Он еле слышно усмехается и, тихо закрыв дверь в спальню, ложится спать, чтобы к завтрашнему вечеру быть более-менее бодрым. Если он вообще сможет выспаться из-за мыслей, которые начинают наполнять его голову, словно прилив на диком пляже. К сожалению, желание уснуть не сразу побеждает в этой борьбе с чувствами и нахлынувшими на него размышлениями. Но, сам того не замечая, он начинает думать о том, насколько же забавно выглядела та ситуация, и как ему была приятна реакция Дэвида, который не побоялся поставить себя в неловкое положение перед Шепли. Юноша наконец засыпает.***
Вдоволь выспавшись, Билли открывает глаза только часам к двум следующего дня. Он целый час валяется в кровати и пытается смириться с мыслью о том, что он снова в Британии. Юноша это ощущает пусть и не сердцем, но понимает, что здесь может чувствовать себя в разы спокойнее. Это сложно передать словами, но он испытывает такое ощущение, будто вернулся в родной дом, будто здесь его кто-то ждёт, любит и ценит, однако он горько осознаёт, что это давным-давно лишь в воспоминаниях. У Билли не осталось родных в Британии. У него не осталось никого, кроме тётушки Энн, и она, к сожалению, находится в США. С самого первого дня, как только они с родителями перебрались в эту страну вычурной американской поп-культуры и ТВ-шоу, Билли не мог привыкнуть к ней. Для него эта страна казалась слишком сумасшедшей. В ней всё было слишком, и именно это Шепли ненавидел. На удивление, Билли так и не смог понять эту страну, её законы или смешных людей, которым не поможет ни правильный ракурс, ни профессиональное освещение, чтобы хотя бы показаться прекрасными, принять её странности и двоякое, словно язык змеи, отношение ко всему вокруг. Он банально не ощущал желания остаться там. Парень больше любил спокойствие и сдержанность Великобритании, чем развязность и помпезность Америки. Билли не мог перестать думать о том, как же прекрасно, что он снова вернулся в Британию, как же он хочет прогуляться по знакомым улочкам в такую прекрасную холодную погоду, как хочет увидеть здесь снегопад и почувствовать, как на кончик носа падают хрупкие снежинки. Он, словно наивный ребёнок, надеется, что успеет застать снегопад до момента их отъезда. В городе сейчас температура была выше нуля, но Билли верит, что она опустится хотя бы на пару градусов, ведь на его памяти такое часто бывало перед началом праздников. Хоть в Лондоне снега и не выпадало так много, как хотелось бы юноше, но это было хоть что-то по сравнению с Нью-Йорком. Он ведь так любит снег, так любит зимнее спокойствие и пронизывающий до костей ветер. Так любит улицу, куда никто, практически никто не входит во время снегопада. Кроме самого Билли. И так ненавидит Рождество… Наконец-то пресекая свой чувственный порыв и взяв в себя в руки, он забывает о развлечениях и вспоминает о работе. Молодой человек поднимается с тёплой и мягкой постели, которая никак не хотела отпускать ег. Он быстро переодевается в более тёплую одежду, надев на себя широкие, домашние штаны, настолько убитые временем, что во многих местах они уже были протëрты, и чёрный длинный вязаный свитер, что обязательно бы справился с задачей согреть его. Закончив с одеждой, он отправляется в ванную комнату и, проходя мимо гостиной, замечает активное копошение на диване. В это время Дэвид пытается заставить себя проснуться и подняться с нагретого и невероятно мягкого дивана, который он успел облюбовать за эту ночь. Шепли не решается ему мешать и направляется дальше в ванную, чтобы привести себя в порядок после десятичасового сна. Вернувшись обратно в спальню, он начинает доставать все нужные документы, о которых он хотел поговорить с Блэком, чтобы расставить все точки над и. Он быстренько собирает всё воедино и, достав из кармана рюкзака флешку, сам того не замечая гипнотизирует её взглядом. На этой флешке находится столько информации, что если бы им не повезло тогда скопировать эти файлы с компьютера, Билли мог бы собирать их чуть ли не год. Шепли изучал все файлы на флешке около двух дней. Все, кроме одного… Одну из папок, которая была названа до боли знакомым словом, рука у него не поднималась открыть. Юноша был медлителен в этом, впрочем как и во всём, но когда он порывался открыть её, то его накрывал ещё и страх от неизвестности и чертовски жгучая боль в районе сердца. Он всегда действовал продуманно, неспешно, и только со стопроцентной точностью конечного результата брался за свою идею. Он всегда был излишне аккуратным. А Дэвид нет. Он действовал быстро и решительно, не задумываясь о том, насколько это безопасно и какой результат будет в конце. Детектив действовал в соответствии с происходящим вокруг, составлял план быстро и на ходу и, не проверяя его, сразу пускал в ход. Это всегда было неожиданно, но логично. Именно благодаря спонтанности его действий Билли пошёл с ним в клуб, благодаря скорости принимаемых решений он вовремя вытащил застрявшего в кабинете юношу. Билли был ему очень благодарен за помощь, за внимание, за то, что они в принципе знакомы, и за то, что Блэк по сей день мог вытерпеть все прелести его несносного характера. Билли чувствовал благодарность и что-то ещё. Что-то, словно бабочка, которая, уже расправив крылышки, после того как вылупилась хочет полететь в большой мир, но боится разбиться или быть пойманной детьми. И поэтому она продолжает сидеть у мальчика в груди, время от времени щекоча его душу, когда Дэвид рядом. Шепли боялся разочароваться… Не то, чтобы молодой человек в своей жизни боялся разочароваться во многом — напротив, за свою жизнь он разочаровался в таком количестве вещей, что, казалось, перестал ощущать этот горестный и едкий привкус разочарования. Но неожиданно для самого себя сейчас он боялся разочароваться именно в нём. Впервые за долгое время Билли думал о том, что он не хотел бы знать правды. Это было редкостью, ведь если Шепли желал знать правду, он заведомо был готов принять её в любом виде. От этого жилось легче, ибо он не страдал от разбившихся в пух и прах ожиданий и неумения принимать всё как есть. Он отбрасывает все подобные мысли на задний план и убирает флешку во внутренний карман штанов, ведь оставлять её в номере слишком глупо, и идёт в гостиную. Удобно усевшись возле дивана на ковре, он дожидается, когда придёт Дэвид, чтобы начать грузить его мозг нужной информацией. Ждать долго не пришлось. — А сейчас… — заходя в гостиную, зевает Дэвид, но Билли успевает его перебить. — А сейчас мы должны обсудить имеющуюся информацию и наши сильные стороны. А так же, чего у нас ещё нет, но необходимо заполучить, — не обращая внимания на Блэка, тараторит он, начиная раскладывать нужные бумаги по полу, так как в этом номере есть только маленький столик, на который ничего из того, что нужно, не поместится. Дэвид потягивается и с разочарованием в глазах смотрит на младшего, который с самого утра решил вынести ему мозг. Он не против всё это обсудить, поговорить обо всём, что волнует мальчика, продумать план того, что они будут делать на благотворительном вечере. Но спросонья Дэвид не в состоянии думать о чём-либо, кроме как о бодрящем кофе, которое он всë ещё не выпил. — Ну почему ты любой момент превращаешь в это? — недовольно говорит он, разводя руками. — Начнём, — с важным видом положив руку на нужный ему сейчас лист, говорит Билли, пропуская слова старшего мимо ушей. Но не успевает он поднять лист, как поверх его руки ложится тёплая ладонь детектива, который садится на корточки рядом с ним. Шепли заинтересованно поднимает голову, с немым вопросом смотря на черноволосого. — Я понимаю, мы должны работать. Я понимаю, мы должны расследовать. Я всё понимаю. Но, пожалуйста давай хотя бы иногда заниматься не только этим. Я очень скандально, но осторожно требую свидание! Ты обещал, — более чем официально говорит он так, словно между ними был заключён совершенно не выгодный для Билли дьявольский договор, подписанный кровью. Это убивает Билли, ведь единственный договор, который он мог бы заключить с Блэком, это договор о том, что старшему запрещается подходить к нему ближе, чем на пять метров. — Оно уже было. Мечтай о чём-то другом и отвали от меня, — сначала удивляется юноша, а после наотрез пресекает этот разговор, убирая руку, по крайней мере надеясь, что у него это получится. — Так вот… — Не было у нас свидания, — и тут уже пришла очередь Дэвида перебивать младшего, который было начинает что-то рассматривать на бумаге. — Мы ели китайскую лапшу и пельмени, — резко отвечает он, поднимаясь с пола и садясь в кресло рядом с окном. — Ты же сказал, что это в честь моего дня рождения, — хитро щурится он, подходя к Шепли, который всем своим видом хочет показать, что этот разговор ему неинтересен. — Так и есть, — сухо бросает он. — Но тогда на кухне ты обещал мне свидание, настоящее, — настаивает Дэвид и тем самым всё же выводит юношу из равновесия, из-за чего он резко поднимается и, повернувшись к нему, буквально врезается в старшего. — Имей совесть, Блэк… — сдерживая злость, сквозь зубы говорит он, но Блэк тихонько тыкает его пальцем в нос, и злость сменяется нескрываемым удивлением, от которого аж рот открывается. — Билли, если мы не пойдём сегодня на свидание, у меня пропадёт не только совесть, но и терпение и снисходительность. Я объявляю протест! И куда бы ты ни пошёл — там буду я! С одиночным пикетом «Сходи со мной на свидание»,— со строгостью, присущей начальнику на работе, начинает Блэк с лёгкой улыбкой на губах, чтобы не казаться сильно угрожающим. Он аккуратно приобнимает юношу, стараясь сильно не касаться его, чтобы не разжечь очередной порыв злости у этого эмоционального хамелеона. — И, это, конечно по свински, но... У меня может появиться жгучее желание не идти с тобой на этот грёбаный благотворительный вечер, — объясняет он Шепли свои следующие действия, если тот так и продолжит вести себя, как избалованное дитя. — Ну так что? — уточняюще спрашивает он у Билли, который всё ещё круглыми глазами пялится на детектива, неожиданно изменившего своё мнение. — Куда пойдём? — немного отойдя от шока, кривенько улыбается он, сдерживая порыв послать Блэка куда подальше, но тогда без него он не сможет попасть на закрытое мероприятие. «Вот же чертила ты, Блэк», — ругается он про себя, пока Дэвид, удовлетворённый услышанным ответом, улыбается во все свои тридцать два зуба и, ещё раз тронув кончик носа Билли, отворачивается от него. Это действует на младшего как катализатор, и он моментально вспоминает всё, что хотел сказать ему, а сказать он хотел многое. — Прежде чем пойдём куда-то, мы сделаем то, о чём я говорил ранее, — настаивает он на своём и снова берётся за бумаги, не желая отступать. Как бы ему не хотелось поддерживать с Дэвидом диалоги, которые никак не связаны с темой их сотрудничества, этот разговор был необходим. — Би… — Дэвид, это займёт буквально десять минут, — сдержанно и даже устало перебивает недовольного детектива подросток. — Ну кроха… — Блэк, я пошёл на уступки! Не будь ослом и сядь на место! — уже более зло и требовательно говорит он парню, который округляет глаза и мгновенно садится на диван как послушный пëс. Во взгляде Шепли в этот момент была та самая упёртость и непоколебимое чувство уверенности, а с этим Дэвиду спорить не хотелось. — Туше, — вальяжно закинув ногу на ногу, благоволит он дальнейшим действиям парня, с заинтересованностью сдаваясь упёртому мальчишке. А Билли, снова скорчив недовольную гримасу, садится на перед журнальным столиком. — У нас есть примерно шестьдесят процентов материала, необходимого для уничтожения известной нам обоим организации. А это флешка с восьмьюдесятью записями с камер из этой больницы, Их письменные записи об исследованиях и опытах — удачных, неудачных. Не спрашивай, какого хрена это всё хранится на одном компьютере, ведь я сам не знаю, как можно быть такими идиотами, — рассказывает младший, протягивая Дэвиду листы, на которых напечатаны уже готовые статьи со всеми нужными сведениями, кои он старательно собирал несколько лет подряд. — Двадцать два блока текста об одиннадцати разных политиках. Пятеро из них находятся в Британии, остальные ведут свою деятельность на территории США. Все эти политики так или иначе связаны с «Bloody Bird». В статьях об этом рассказано, как и об их бесстыдных коррупционных деяниях, — мысленно пересчитывает Билли всё, что успел собрать на вышеперечисленных людей. Осталось лишь опубликовать материалы, и дело в шляпе. — Также у нас есть тринадцать живых детей, находящихся сейчас на реабилитационной программе, которую разрабатывал Оскар и его команда медиков несколько лет. Больница, в которой они сейчас находятся, засекречена, и «Bloody Bird» не найдут её. Также хочу сказать, что эта больница занимается ещё и тяжелобольными детьми, некоторые проходят там долгое лечение, а кто-то восстанавливается после операции. В общем-то, после прохождения реабилитации они будут допрошены, конечно же, безрезультатно. Но это нас не будет волновать, ведь я уже всё узнал у них, — объясняет он, ибо забыл рассказать Блэку о своём разговоре с детьми и о том, что узнал у них. По большей части Шепли не собирался заводить этот разговор из-за его отполированной серьёзности и монотонной тяжести. — Подожди, но как ты всё у них узнал, если допросы будут проводиться только по окончании их реабилитации, — хмурится старший, — Тем более это дело будет принадлежать ФБР. Матильда сказала, что именно они будут собирать все сведения и проводить расследование. И знаешь, в последний раз, когда Мэтти сказала им, что это всего лишь нелепая утечка информации про нашу с тобой статью, они неохотно ей поверили, — рассказывает Дэвид о недавнем разговоре с недовольной его последними действиями Матильдой, которые он, конечно же, совершил из-за Билли и того дела, с которым они вместе разбирается. Однако сейчас из-за этой выходки рассматривался вариант его отстранения и направления всего расследование в руки ФБР. Это несомненно не нравится Блэку, но он не говорит Билли об этом, ибо прекрасно понимает, что его не могут отстранить, и на то есть свои причины. Дэвид предвидит то, что его сотрудничество с Шепли может зайти слишком далеко, и он значительно превысит свои должностные полномочия. Именно по этой и ряду других причин он ещё заранее договорился с нужными людьми, которые прикрыли бы его в случае беззакония его действий. Договорённости скреплялись либо деньгами, либо ответной услугой, и детектив в данном случае выбрал второй вариант. — Эти дети им ничего не скажут. Со мной они поговорили потому что я такой же, с ними же не будут, –возвращая взгляд на лицо детектива, говорит он, откладывая бумаги, в то время как Блэк возвращается к их изучению, внимательно слушая младшего. — Я наказал им не говорить с полицией и ФБР. Они передадут это остальным детям. Почему они будут слушаться меня? — задаёт Билли вопрос, который, вероятно, уже пришёл Блэку на ум. — Просто потому что я дистинктив. Более того, я подозреваю, что ФБР прекрасно знают о существовании этой организации. Но, пожалуйста, не забывай о том, кто её поддерживает и прикрывает. Дэвид, у «Bloody Bird» достаточно покровителей, которые очень не хотят, чтобы всякий неугодный лез в это дело. — Хорошо, убедил. И что ещё у нас есть? — с серьёзным лицом кивает детектив, деловито закинув ногу на ногу. — Протесты. В Нью-Йорке и Шотландии из-за национальности политиков и известности люди стали собирать митинги в тех местах, откуда эти ублюдки, то бишь в их родных городах. Протесты начались некоторое время назад, не утихают по сей день из-за публикации статьи, — медленно поднимается с пола Билли и направляется к телевизору, стоящему в конце комнаты. Включив его, сразу же попадает на новостной канал, где во всех подробностях рассказывают о проходящих митингах в Великобритании. — Честно, я не думал, что ты замахнёшься сразу на «Нью-Йорк таймс», — скрестив руки на груди и одной ладонью задумчиво обводя свои скулы, говорит Шепли, безынициативно пялясь в цветной ящик со страшными картинками. — Я же сказал, что помогу, — откликается он, подходя к Шепли ближе и обращая своё внимание на экран. — Спасибо, — практически беззвучно лепечет тот слова благодарности. — На счёт флешки хотел спросить, — заинтересовано говорит Блэк, заставляя Билли напрячься от этих слов. — Ты успел скопировать только видеозаписи камер и записи о проведении опытов? И ничего больше? — уточняет старший, из-за чего юноша чувствует повышение собственной тревожности и температуры тела. Он не хочет отвечать на слова Дэвида, не хочет вдаваться в подробности, в которых всё ещё сам не разобрался. Ох, Билли ужасно утомлён последними событиями, и то, что открылось ему в этих файлах повергло бы в шок заядлого детектива. А то, что он так и не смог посмотреть в силу собственной тревоги, не давало покоя. Он боится признаться, что его запутанность, его неопределённость и страх перед истинной правдой, которая скрывается в одной из папок, напрямую связаны с Дэвидом… — Там… — задумчиво и бесстрастно начинает он, продолжая рассматривать прямой эфир с протестов в Нью-Йорке, — нет ничего интересного, что могло бы пригодиться, — уверенно сообщает он, дав детективу понять, что разговор об этом не продолжится так долго, как он бы того хотел. Однако в этот же момент ему на глаза попадается кадр в прямом эфире. Какая-то темнокожая женщина не старше пятидесяти лет сидит на лестнице главного суда Глазго (Великобритания), где собрался митинг, держа в руках плакат, который чертовски отличается от остальных. Её показали буквально на несколько секунд, но слова, прочитанные Шепли, заставляют его задуматься. Случайная прохожая, решившая поддержать непонятный для неё протест и не разобравшись во всём, написавшая первое, что пришло на ум? Или спланированная вылазка, обращённая к тем, кто знает? Что она хочет сказать? Билли прямо-таки округляет глаза, не в силах сдержать свое удивление, ибо он не думал, что то, с чем он борется, имеет такую тесную связь с чем-то ещё более страшным… — Что такое? — интересуется Блэк, бегая взглядом от монитора телевизора к Билли и обратно в попытке объяснить такое взбудораженное состояние младшего. — Ничего, просто засмотрелся, — отрывается он от экрана, переводя взгляд на высокие окна, за которыми виднеется сверкающий городской ландшафт. — На эту эпопею несправедливости нашего срамного мира? — Да… Да, на неё… — на автомате отвечает он, продолжая путаться в мыслях. Но решает, что займётся этим чуть позже, у него ведь будет время поразмыслить, и к вечеру он будет готов для нового расследования. — Дэвид? — зовёт он такого же задумчивого, как и он сам, Блэка, стоящего за его спиной. — М-м-м? — Тут есть ярмарка, — словно возвращаясь в реальность, говорит Шепли, выключая телевизор, и грустно плетётся в спальню. — Рядом с Грин-Парком… И там много палаток со сладостями, и обычно там вкусный глинтвейн, — продолжает рассказывать он, витая в своих тёплых и одновременно безнадёжно глупых, но счастливых воспоминаниях. — И ещё там красиво по вечерам, — задумчиво протягивает парень, а перед глазами всплывает звёздное небо и яркие палатки с вкусной выпечкой, — и ещё там… — Собирайся давай. Идём мы туда, идём. Эти слова заставляют Билли ненароком улыбнуться, безуспешно скрыв это от старшего, а когда Дэвид уходит в гостиную, чтобы переодеться, он закрывает дверь в спальню, всё ещё не в силах стереть глупую улыбку с лица.***
Этот вечер был прекрасен во всех аспектах. Нет, не так… Лондон был прекрасен во всех своих аспектах. От шумного, освещенного тёплым светом бурлящего жизнью центра города и до пустующих окраин, где чувствуется согревающее душу спокойствие. Холодный ветер, пробирающий до самых костей и уменьшающий желание находиться на улице, вступает в дикий резонанс с первым чувством, что по неведомым причинам несёт за собой осознание величия природы, величия этой великолепной планеты, по которой нам с вами суждено ходить. Это осознание не пугает, а гипнотически завораживает, словно колдовские травы, вводящие в транс. Парк, в который пошли Билли и Дэвид, был тем самым кусочком спокойствия и безмятежности, которых так не хватало в вечно торопящемся куда-то мегаполисе. Но в большие праздники даже он становился одного цвета с окружающим его суетливым бетонным городом. Это не могло не тревожить Шепли, который ненавидел, когда природу мешают с детищем человеческим. Сам он в одиночку любил проводить время на природе, которая, словно в колыбели, укачивала его, успокаивая разбушевавшиеся мысли и с каждым днём всё больше и больше сгоравшие нервные клетки. Он часто ложился на землю, закрывая глаза. Птицы пели ему, напоминая голос матери, ветер окутывал бренное тело, дотягиваясь до каждого уголка его недоношенной и смердящей души, от которой самому было тошно. А тоненькие травинки щекотали лицо, как когда-то делала мама, будящая его по утрам нежными поглаживаниями. Билли был тем самым ребёнком, который крепко-накрепко привязан к своим родителям, который видит в них бесконечную любовь и опору. Ребёнком, который торопится из школы домой, чтобы провести всё свободное время рядом с ними. Возможно, в умы многих из вас закралась мысль о том, что таких детей попросту не бывает, а таких родителей уж и подавно. Но нельзя отрицать того, что сам юноша искренне считал своих родителей идеальными. Он любил их, любил до самой глубины души. Возможно, если бы они ещё были живы, он из-за своего возраста начал бы понимать то, что они не такие уж идеальные, какими были, когда он смотрел на них, будучи несформированным во многих смыслах ребёнком. Но Билли нашёл бы в себе силы смириться с этим и продолжать любить. Практически всё в жизни юноши было связано с родителями, которых он так рано лишился. Отчасти так и есть, ведь даже сейчас, когда они гуляют по Грин-Парку на рождественской вечерней ярмарке, Билли прекрасно понимает, что вспомнился ему этот парк совершенно случайно. Ибо стоит ему подумать о своих родителях, как в голове всплывают приятные воспоминания об их вечерних совместных прогулках по этой самой ярмарке, которая бывает лишь раз в году. И Шепли не мог сдержать восторга, когда Блэк согласился пойти с ним. А Дэвид прекрасно видит, с каким трепетом, с каким ярким и одновременно нежным чувством Билли рассматривает всё вокруг себя. Его глаза горят словно яркие огоньки, зажжённые на ёлке в рождественскую ночь. В его глазах была та самая ребяческая радость, неизгладимый интерес. Он был взбудоражен их сегодняшней вылазкой. Старший с восхищением наблюдает за плескавшимися в радужке его глаз бликами от ярких фонариков и гирлянд вокруг. Он прекрасен. Дэвид ещё с секунду смотрит за его горящими глазами, лёгкой улыбкой на губах и покрасневшим от холода носиком, после чего предлагает выпить кофе. И отошёл к нужной палатке, пока Шепли с детским восторгом не мог оторваться от изобилия сладостей на прилавках разных палаток, от разнообразных сладких, пряных и пикантных запахов, которые укутывают его, не позволяя замёрзнуть. — Держи, — слышит он и, оторвавшись от творящегося вокруг праздничного хаоса, поворачивается к детективу, который протягивает ему бумажный стаканчик с кофе. — Спасибо, — кивает Билли, направляясь к самой дальней скамейке, которая находится рядом с магазином плюшевых игрушек. Раньше мальчик мог смотреть на витрину этого магазина безграничное количество времени. Ему нравилось рассматривать все эти мягкие игрушки, которые в хаотичном, но таком сочетающемся с атмосферой вокруг порядке лежали на витрине, освещённой лампами тёплого света. Шепли ловит себя на мысли о том, что он снова хочет посмотреть на эту витрину и испытать былой восторг. А Дэвид следует за ним, присаживаясь рядом на холодную скамейку по левую руку от младшего. Сказать, что Блэк привык к Билли, это ничего не сказать. Юноша уже ощущался для него словно родной человек. Даже его редкие перепады настроения, его отличие в поведении на работе и дома, его приступы тревожности и всё то, что он так старательно пытался скрыть — даже всё это стало чем-то привычным: чем-то, что не отпугивало его и не раздражало, а вызывало желание помочь справиться, быть рядом и поддерживать. Блэк уже давно понял, почему у Билли так мало друзей. Точнее, всего один. Ведь для того, чтобы стать для юноши настоящим другом, должно пройти достаточное количество времени и ситуаций, которые сплотят их. К сожалению, в нашем мире люди считают друзьями тех, кого знают от силы пару дней, что несомненно очень глупая трата собственного времени. А время, как мы с вами знаем, — тот ресурс, который невозможно вернуть. Однако Дэвид был готов посвятить практически всё свое время этому малейшему комочку харизмы, ведь знал, почему и для чего это делает. Билли, в отличие от большинства, нуждался в огромном сроке дружбы, нуждался в доказательстве того, что он и другой человек — например, Оскар, — до конца могут быть друзьями, не предав друг друга. Для него предательство имело равносильный смысл слову «конец». И всё вышеперечисленное ему нужно было для того, чтобы доверять людям как друзьям, чтобы быть уверенным в них. И Дэвида это поражало, так как он осознавал, что для их отношений нужны те моменты, которые познаются только с годами, но даже на такой расклад детектив был согласен. Он жаждал получить Билли: хотел быть рядом, любить, помогать и заботиться. Билли — первый человек в его жизни, вызвавший сильные эмоции, которые Дэвид раньше не испытывал к кому-либо ещё. До Билли он просто жаждал людей физически, хотел удовлетворить свои потребности, иногда поговорить о жизни, но не более. Дэвид впервые ощутил смысл платонической любви. Сколько он себя помнил, он никогда не влюблялся в чужую душу и разум так, как влюбился в душу и разум этого юноши. Эта любовь была настолько сильной, что плотские утехи в ней даже и не требовались. Иметь возможность слышать шелковистый голосок, видеть, как молодой человек постукивает пальцами по столу, и ловить на себе его взгляды было куда важнее. Ни к одной из своих бывших он не испытывал того трепета и нежности, каких он испытывал к Шепли. И тогда Дэвид понял, что чувство, которое подарил ему Билли, заставляло его сердце биться быстрее, а ладони потеть. Он влюбился… Влюбился, как беспечный юнец; как ещë совсем зелëный мальчишка, искренне, ярко, так невинно и отчасти глупо. Он не испытывал этого чувства со школы, и спустя так много лет оно превратилось во что-то совсем иное. Блэк не сказал бы, что эта любовь чем-то похожа на ту, первую, но, чёрт возьми, сейчас она ощущалась в разы сильнее и неуправляемее, чем тогда. Иногда детектив ловил себя на мысли о том, что ему совестно за то, что он порой торопит юношу в их отношениях, но, с другой стороны, думал о том, чувствует ли Билли вину за то, что держит Блэка от себя на расстоянии десяти пушечных выстрелов. Вряд ли, поэтому он всё продолжал настаивать на их сближении. Время от времени Дэвид чувствовал, что Билли, пусть и нехотя, но доверял ему. Позволял рядом с ним проявлять свои эмоции, которые, как он считал, являются непотребством и «о, боги, как их можно вообще показывать кому-либо». — Мы здесь гуляли с папой, — внезапно говорит парень, прерывая размышления старшего и, склонившись над стаканчиком с кофе и подставив раскрасневшийся от холода нос под тёплый пар, рассказывает Шепли. — Он как-то мне игрушку из этого магазина на Рождество подарил. — Ты был любителем мягких игрушек? — умиляется Дэвид от этого факта. — Да, как и все дети. Я любил большие игрушки. Я спал с ними, потому что мне казалось, что они спасут меня от всего плохого. — Ты тоже боялся монстров под кроватью? — вскидывает Блэк брови, ожидая, что они сейчас расскажут друг дружке истории о своих тупых детских страхах, из-за которых писались в кровать, но ответ мальчика разрушил его ожидания. — Я боялся плохих людей, — будто возвращаясь в то состояние напуганного ребёнка, говорит Шепли, пялясь в одну точку. — Все игрушки были больше меня самого, и я думал, что они меня защитят. Мне был необходим друг, когда родители уходили. Дома я повсюду таскался, вцепившись в игрушку, — самозабвенно рассказывает Шепли, думая о своём зелёном плюшевом динозавре по имени Джеффри, который спасал его ото всех бед и страхов. — Плюшевый динозавр ведь не человек, — сжимая стаканчик кофе в руках и осторожно прижав его к груди, признаётся Билли, — Плюшевые динозавры или мишки не могли сделать мне больно. — Кроха, у тебя кофе остыл, — переводит детектив тему разговора, которая заметно пугает и раздражает юношу. — Я куплю новый. Или может лучше какао? — Не нужно, я это выпью, — качает головой Билли, когда детектив уже поднимается со скамьи. — Будешь пить холодный кофе — заболеешь, а тебе болеть нельзя, — бросает Дэвид, перед тем как уйти за покупкой нового кофе. Точнее, в этот раз он покупает какао с корицей, надеясь на то, что младший любит корицу. Он заприметил то, как Билли неприятно говорить о том, о чём он начал рассказывать. Мальчик начал с тёплых воспоминаний об отце, а после этого его воспоминания превратились во что-то по-настоящему пугающее. «Неужели он правда был таким нелюдимым с самого детства?» — С корицей, — вернувшись, говорит Дэвид, отдав Шепли его горячий напиток. — Я люблю корицу, — тепло улыбнувшись, кивает юноша, а после надолго замолкает, рассматривая собственные ботинки. Он боится признаться в том, о чём думает, даже самому себе. Билли совсем забыл, когда перестал следить за своими эмоциями и начал поддаваться им. Ведь, как оказалось, наши чувства иногда нам совершенно не подвластны. Он никогда не задумывался об этом, ибо всегда старался держать себя в узде, не позволяя поддаваться человеческим, как он считал, глупостям. Но Билли — человек. Относительно обычный человек. И что-то чувствует… Чувствует что-то, что каждый раз разливается по всей груди, когда Дэвид рядом с ним. Оно согревает изнутри, прямо как горячий глинтвейн холодной британской зимой. Да, эти чувства несомненно похожи на глинтвейн: терпкий, сладкий, пряный вкус поначалу и опьянённое приободрённое состояние после пары глотков. Это состояние не похоже на то, когда ты залпом выпиваешь стакан виски: не такое резкое и сводящее с ума чувство перетекает в состояние эйфории. Это что-то тёплое, что-то родное и что-то греющее изнутри. На Билли Дэвид действует сильнее крепкого шотландского виски. Эти чувства к нему — что-то совсем иное, даже не похожее на опьянение. Он не становится смелее и безрассуднее, когда был рядом с ним. Нет… Он будто становился чуть свободнее, чуть доверчивее и уязвимее перед ним, обладая при этом железобетонной уверенностью в том, что здесь и сейчас ему ничто не угрожает; здесь… рядом с Дэвидом. Он был в безопасности и ощущал доверие, которое разливалось по его телу, словно вечно циркулирующая кровь по венам. И для него это было что-то ужасно незнакомое. Ощущение тепла, ощущение родной любви и заботы, будто Билли для него единственный и самый дорогой человек на земле, он оберегал его с самого начала их знакомства и продолжает оберегает, несмотря на всё, что с ними произошло. И как Билли ни старался отрицать эти чувства, они не покидали его, словно они отпечатались раскалённым клеймом на коже, от которого, казалось, он никогда не сможет избавиться. Он чувствовал то, что испытывал в детстве — ощущение тёплого, безопасного и всегда ждущего тебя дома. Он чувствовал это рядом с Блэком, где бы он не оказался, особенно сейчас, в Британии — его родной стране, — где он провёл самые счастливые годы своей жизни. Здесь эти чувства стали в разы сильнее. Это невероятно сюрреалистично для Шепли: для того, кто много лет ненавидел, боялся и презирал всех людей вокруг себя вплоть до того момента, пока в его жизни не появился Дэвид. Понимающий, заботливый, не позволяющий себе сделать что-то лишнее, чтобы не напугать его, думающий сначала о близких, а потом о себе Дэвид. Дэвид — человек с ангельским терпением. По крайней мере, так считал сам Шепли, ибо иногда понимал, насколько же он сам бывает сумасшедшим и отвратительным, а его поведение в некоторые моменты вызывает только раздражение. А Блэк мало того, что понимал это, так ещё пытался помочь и выдерживал тяжёлый, словно тридцать три слона, характер мальчишки со страшными проблемами. Блэк знал о нём очень много плохого — порой казалось, что только плохое, — но мужчина всё равно относился хорошо к нему. Это заставляло Билли испытывать вину… Ещё много лет назад Билли перестал испытывать какие-либо чувства к людям. Ему так казалось, и он искренне верил, что так оно и есть. А если и испытывал, то либо игнорировал их, либо в принципе отрицал. В этом случае отрицать было бессмысленно. Игнорировать тем более… «Я идиот… Почему я не заметил их раньше? Почему я игнорировал то, что испытываю? Из-за высокой температуры и покрасневшего лица и ушей я думал, что болею. Как я могу думать, что умён, когда не могу разобраться с такой банальщиной, как свои чувства?» Сейчас мысли Шепли метались, словно дикий лев по железной клетке, из которой он был не в силах выбраться. В этом состоянии пребывали все его мысли, которые наводняли его сознание в огромном количестве. Они метались от: «Чёрт сделай хоть что-то, чтобы облегчить своё состояние. Скажи ему хоть что-то…» И до: «Стоп, а если я скажу ему что-нибудь, и мы начнём разбираться в том, что я чувствую. Я ведь совсем забуду о расследовании. Я же только всё усложню… Твою мать, Билли, где твоя логика? Ты и сейчас всё усложняешь, хуже уже не будет!» Стоит ли напоминать вам, что для Билли человеческие чувства — это неведанная хрень, которая сложнее любой другой науки? Думаю, и так понятно. Дэвид, который видит душевные терзания и долгие раздумья Билли о чём-то, который то хмурится, то поворачивается в его сторону, то уже было открывает рот, чтобы что-то сказать, то резко передумывает и снова молчит. Мужчина решает как-то помочь мальчишке начать разговор, ведь он видит, что Шепли из кожи вон лезет, чтобы что-то ему сказать. Зная характер Билли, это вряд ли касается их дела или работы, нет. Это касается чего-то личного, ибо Билли каждый раз вёл себя подобным образом, когда говорил о чём-то личном для него. Это было что-то очень тяжёлое и что-то очень сложное, будто он пытался объяснить Дэвиду химические реакции в физике. — Ты что-то сказать хотел? — спрашивает старший притихшего юношу. — Да, — встрепенулся он, но сразу же поспешил исправиться, — нет, — покраснев, говорит Билли, вновь отворачиваясь от Дэвида, чтобы скрыть предательски появившийся румянец. — А я хотел, — решает помочь ему Блэк и первым сказать о своих чувствах. — Что? — невинно округляет он глаза, поворачиваясь обратно к детективу. — Хотел сказать, что мне очень нравится эта ярмарка. Я рад, что ты доверил мне что-то столь дорогое твоему сердцу. И то, что ты проводишь время рядом со мной, это так важно для меня. Когда рядом такая прелесть, как ты, всё вокруг становится лучше, чем оно есть на самом деле. И ещё мне нравится, когда ты краснеешь. Это мило, и мне нравится, что ты так спокоен. Мне это даёт уверенность в том, что ты хорошо себя чувствуешь. Значит я не зря стараюсь, — наконец-то признаётся Дэвид в том, что боялся сказать парню, который в последнее время то и дело прибывал в раздражённом состоянии. И в те моменты он чувствовал, что говорить то, что он так хотел, не стоит. Дэвид понимает, что, начиная отношения — а он хотел именно этого — с человеком, у которого проблемы с доверием, он обязан следить за своими словами и поведением, чтобы не испугать его, ведь сделать это было легко. «Вот же скотина! Как ты можешь выливать это всё на меня в один момент? Чëрт бы тебя побрал, Блэк. И что мне теперь говорить после такого?! Ну ты и олух!» — думает он, не в силах и рта открыть, поэтому от смущения тихо выдаёт: — Ага, — к сожалению, это единственное, на что он способен сейчас. Юноша вновь отворачивается от удивлённого детектива, который, кажется, от такого со стороны Билли челюсть уронил. «Ну ты и тормоз, Шепли. Я же вижу, что ты что-то хочешь сказать, и даже догадываюсь что именно, но я хочу услышать это от тебя здесь и сейчас!» — мысленно хихикал старший. Дэвид закидывает Шепли руку на плечо и резко, без какого-либо стеснения нежно двигает к себе. Прижимая его так близко, что ненароком касается губами его уха. Билли моментально вздрагивает, но старается сохранить безмятежность. И даже на секунду не задумывается о том, чтобы послать Блэка куда подальше и вылить в его нахальную морду какао. Каким бы идиотом не был Шепли, он понимал, что Дэвид — единственный, кто так тепло и трепетно относится к нему, даже когда он того не заслуживает. Старший обдаёт его ухо горячим дыханием, от чего оно становится ещё краснее из-за сильной чувствительности. Каждый раз, когда Дэвид что-то говорит ему на ухо, юноша пытался справиться со смущением, настигавшим его от приятных щекотливых ощущений. — Билли, я пойму и приму всё, что ты хотел сказать. Даже если это будет состав клея для обоев, или рассказ про морского гада, с которым я у тебя ассоциируюсь... А ещё я тебя покусаю за все части тела, если ты не скажешь мне то, что хотел. И я не шучу, — пытаясь не засмеяться от всерьёз испуганного лица младшего, шутливо говорит Дэвид. Если для него это комично, то у Билли сейчас происходит внутренний переворот его мира, который он годами выстраивал, дабы быть защищённым им, словно ткачиха, которая медленно, но верно вязала этот самый мир, уделяя особое внимание каждой даже не видимой обычным глазом детальке. А сейчас этот скрупулёзно связанный купол его мира дал трещину. — Мне… Тоже нравится эта ярмарка… — стараясь взять себя в руки, соглашается Шепли, совсем не понимая, что ему необходимо сказать. Его чувства словно чёрно-белое кино, но сейчас в них внедряются новые цвета, которые не дают покоя рутинной скуке спектру его чувств. — И всё? — вскидывает Дэвид брови, удивившись краткости мальчика. — Хорошо, что ты здесь… В смысле, одному было бы не так, как сейчас, а сейчас хорошо. Мы вместе… и какао очень вкусный. И здесь мне тоже нравится, потому что ты тоже тут, и я тут… — Блэк крепче прижимает к себе Билли, который, запинаясь, пытается объясниться перед ним, подобно мальчишке, нашкодившему в саду своих престарелых соседей. Он краснеет, запинается, повторяется, прячась лицом в куртку старшего, лишь бы он не видел всё сильнее краснеющих щёк. — Дэвид, я тебе… — упираясь кулаком в грудь детектива, хочет выругаться он от настолько близкого нахождения к нему. Но не успевает сказать ему и половину всех мещанских обзывательств, которые он только может сейчас вспомнить, не успевает пятикратно проклясть, как Дэвид очень деликатно с улыбкой на лице прерывает его. — Да, да, да. Позже, кроха, позже… — продолжая обнимать юношу, говорит он поглаживая его по спине и усмиряя пыл. Оба сию же секунду расклеиваются от насыщающего их сердца и души тепла, размякая в объятиях. Если бы Шепли так не боялся собственных чувств, которые для него пока ещё были неизведанными, то он обнял бы парня в ответ. Но, как мы все понимаем, на некоторые вещи у нас требуется в разы больше времени, чем на что-либо другое. Душевные терзания на миг прекращают истязать его, мысли о предстоящем благотворительном вечере ускользают прочь, будто их и не было. А Дэвид просто не может стереть улыбку с лица, ибо наконец-то Билли хоть немного спрятал свои острые шипы, и он надеется, что юноша понял, что они ему ни к чему рядом с парнем. — Ты не замёрз? — спустя некоторое время спрашивает детектив, когда слышит как Билли шмыгнул носом. Да и сам он начинает чувствовать кончиками пальцев холодный ветер. — Тепло, — почти сонным голосом отзывается притихший Билли. — Из-за меня? — уже тише решается спросить Дэвид, и еле-еле до его слуха доходит тихое и расслабленное — Угу.
