Bloody Bird.

      — Он не просыпается! — громче повторяет Дэвид, не в силах сдержать всей накопившейся в нём злости за собственную бесполезность, волнения за Билли и попросту его несчастный спокойный сон, который в течении этих двух дней превратился в один сплошной страшный кошмар, из-за чего он страдал от бессонницы.       Билли не просыпался с того самого дня как детектив связался с Оскаром. После Дэвид вернулся к мальчику в комнату, где провёл целую ночь, убирая разные опасные и не очень предметы, о которые Шепли мог бы пораниться или ранить его самого, принёс много мягких подушек с дивана в гостиной и постарался сделать обстановку в спальне безопасной настолько, чтобы он не волновался так сильно при пробуждении. И даже закрыл дверь на ключ, чтобы, если бы Шепли и проснулся, то уйти не смог бы. В итоге, эта небольшая спальня с выходом на балкон, который он тоже запер, походила на какой-то домик в дереве с деревянным полом, молочными стенами, разными картинами в стиле поп-арт на них. Повсюду здесь были подушки, одеяла и шелковистые пледы, и куда же без тёплого освещения, которое умиротворяюще озаряло всю комнату.       В основном Блэк включал лишь торшер в углу комнаты или открывал шторы. Основным освещением он не пользовался, ибо свет от него был очень агрессивен для глаз.       На следующий день Дэвид проснулся всё в том же громоздком кресле, которое он перетащил от балкона к кровати юноши, и понял, что тот не просыпался вовсе. Тогда в его голове закралась мысль о том, что, возможно, он просто должен подольше поспать, чтобы восстановиться, или вообще он заболел и поэтому не может проснуться вот уже какой-то промежуток времени. У самого Дэвида это было частой проблемой: он болел редко, но метко; ему было плохо вплоть до того, что он просыпался на пару минут и снова засыпал от недомогания, и длиться это могло несколько суток. Однако небольшой период своей жизни он болел очень часто.       К тому же у Билли был явный жар и давать ему таблетку для понижения температуры пришлось самостоятельно, предварительно измельчив её в стакане с водой, чтобы она, не дай бог, не застряла в его горле.       Блэк провёл двое суток в постоянной заботе о юноше. Он давал ему таблетки, следил за его дыханием, температурой, сердцебиением и так далее, протирал его лицо и тело влажным полотенцем и согревал в тёплых одеялах.       К слову, и сам он не меньше Билли нуждался в помощи врача, который, по наставлению Поула, приезжал каждый день и делал перевязку его ран, полученных от Шепли. Всего их было три, примерно в одном и том же месте, все их нужно было перевязывать. Блэк не вникал в то, что делал с его ранами этот невысокий и пухлый мужчина лет пятидесяти. Лицо его было круглым и добрым. Он много раз спрашивал о его состоянии, был вежлив и учтив. К тому же, он даже проведал и самого Билли, сообщив, что план лечения Оскара хоть и не идеальный, но, вероятно, действенный.       И вот когда Билли не проснулся и на третий день, то детектив стал активно будить его всеми способами, какие только знал, но каждый из них оканчивался провалом.       Билли не просыпался. Он дышал, сердце билось, ему снились какие-то кошмары, от которых тот бормотал во сне, дёргался и даже плакал, но вот проснуться он не мог. Казалось, что хотел, но не мог.       Это и заставило его в спешке позвонить Оскару, который, как оказалось, был занят романтическим ужином в компании Эшли, который он обещал ей уже полгода так точно, но из-за большого объёма работы никак не успевал. И вот, когда у него выдались свободные 5 часов перед ночной сменой, он пригласил её в ресторан и под её же нервный вздох поспешил удалиться на улицу, после звонка:       — В каком смысле не просыпается? — уточняет парень, набросив на себя куртку, на ходу взятую из гардероба.       — В прямом смысле. Я его по-всякому будил. Поверь мне, в обычном состоянии эта истеричка уже пересчитал бы мне все косточки, а он даже бровью не повёл. Спит! — и тут Оскара словно молнией прошибло.       — Дэвид, он дышит? — спрашивает он за ранее траурным и тусклым голосом детектива.       — Я не идиот, конечно. Проверил сразу же, — ругается парень и ещё более раздражённо добавляет, — дышит он.       — Не могу понять… — уже было задумчиво отвечает Оскар, поправляя очки, но почти сразу же его перебивает взбешённый этой ситуацией и отчаянный состоянием Билли Блэк.       — Что ты не можешь понять? Невозможно, блядь, двое суток подряд спать без продыху… А если он откинется, у меня ты тоже скажешь «я не могу понять».       — Дэвид, Дэвид! Успокойся. Твои утверждения о моей некомпетентности ни чем тут не помогут, — наперекор всему бурному потоку слов пытается спокойно и рационально объясниться парень, и раза так со второго Блэк успокаивается. Не сказать, что он прямо-таки спокоен, как слон, но, по крайней мере, кричать на Оскара больше не намерен.       — Чёрт… Почему он не просыпается? — глубоко вздохнув, бросает он эти слова.       — У меня есть предположение, но ты должен сейчас кое-что сам проверить, — подбадривает его Оскар, ведь прекрасно знает о чувствах Дэвида к Шепли и ему совестно давить на него и разглагольствовать, кто виноват в его состоянии и как так вообще вышло.       — Хорошо.       — Ты рядом с ним?       — Да.       — Проверь, есть ли дыхание, — на этих словах Дэвид закатывает глаза, ибо уже сотню раз проверил это и всё-таки решает промолчать.       — Есть.       — Сердцебиение?       — Есть, но медленное. — говорит Дэвид, ощущая ладонью на груди Шепли тихие толчки, а после, и вовсе прильнув к ней щекой, кивает, услышав сердца стук.       — Пульс? — продолжает он перечислять остальные поручения так, чтобы это понял сам Блэк, а ежели он будет рассказывать ему про методы проверки человека на летаргический сон, то Блэк вряд ли поймёт эти заумные рассказы.       — Еле-еле ощутимый.       — Попробуй разбудить его агрессивным методом, только без травм.       — Естественно. А то если ж он очнётся, то травмы гарантированы мне, — нервно усмехается он и, отложив телефон, берёт Билли за хрупкие плечи и трясёт его сначала тихонько, а потом чуть сильнее.       — Проснулся или подал хотя бы признаки пробуждения?       — Нет. Меня с похмелья разбудить легче, чем его.       — Включи на минуту какой-нибудь раздражающий и громкий звук, чтобы проверить слуховую систему, — Дэвид уходит в гостиную и берёт будильник, поднося его прямо к лицу Шепли, и включает это адское создание, которое тут же заверещало хлеще того, кого режут на живую, но юноша никак не отреагировал.       — Ну как? — поинтересовался Оскар, когда будильник замолчал.       — Спит как убитый.       — Тогда моё предположение верно процентов на девяносто пять.       — Что за предположение? — хмурит брови старший, заинтересовано прижимаясь к трубке.       — Вероятно, то, в каком он сейчас состоянии, походит на летаргический сон, но не дай Бог, чтобы это был летаргический энцефалит. Эти болезни схожи, но совершено разные особенно по исходу.       — Объясни мне, что это, — устало вздыхает Блэк.       — Летаргический сон — это, в большинстве случаев, временное прекращение деятельности человеком, при котором он обездвижен, не отвечает на раздражители внешнего мира, но при этом не утрачивает признаки жизни. Дыхание замедленно, с трудом прослушивается пульс и биение сердца, прямо как у него сейчас. И всё же, чтобы определить, летаргия это или нет, нужен доктор, а лучше и не один, и профессиональное оборудование как-никак. Летаргический сон в основном связан с психологическим состоянием человека и имеет два исхода: либо он проснётся, либо он будет спать до самого момента прекращения деятельности организма, то бишь физической смерти.       Это зависит от типа летаргии: лёгкая форма и тяжёлая. При первой сохраняются глотательные и жевательные рефлексы, биение сердца и дыхание можно без проблем прослушать. При тяжёлой форме человека легко принять за мертвеца. Температура тела понижается, биение сердца сильно заглушено, реакция отсутствует.       А вот Летаргический энцефалит — это более страшная болезнь, при которой человек становится похож на больного гриппом. Её впервые выявили во время Первой мировой войны. Вначале у солдат появилась высокая температура, сильная головная боль и напряжение мышц шеи, затем присоединились симптомы спутанного сознания и тяжёлые неврологические проявления. Тогда болезнь не была изучена и потому известно, что многие пациенты умерли, но часть солдат удалось спасти, однако в дальнейшем у них развилась не менее тяжёлая форма болезни Паркинсона.       Поэтому я более чем уверен, что это летаргический сон, учитывая особенности Билли, — рассказывает Оскар Дэвиду свои предположения, однако явно сам не верит в то, что Билли слёг с летаргическим энцефалитом. Но в такой ситуации разные варианты возможны.       Особенностью Шепли было то, что он не был обычным человеком: он являлся дистинктивом, у которого организм и очень многие его процессы не были такими же, как у обычного человека.       Именно поэтому, когда юноша болел чем-то, что ранее Оскар не встречал, в его арсенале уже перенесённых заболеваний — простуда или какая-нибудь пневмония лёгких — Оскар не знал, как лечить Билли от этого. Он мог только предполагать, ведь вылечить дистинктива не было тем же самым, что вылечить человека.       При лечении Оскар понимал, что это два разных создания и то, что подходило для обычного человека могло не подойти Шепли или вообще нанести вред. Поэтому и в данной ситуации он понимал, что вновь приходится действовать, исходя из собственных предположений.       — У меня есть такой доктор. Он посмотрит его… — сглотнув ком страха и волнения, говорит Дэвид.       — Прекрасно, позвони ему и пригласи осмотреть Билли. Пусть только посмотрит. Я более чем уверен, что мои догадки окажутся верны. Дэвид, запиши кое-какие рекомендации от меня насчёт его лечения, — уже более спокойно отвечает он обеспокоенному парню, который тут же одаривает его недовольными воскликами.       — Стой! Но ему нужен врач, ему нужно в больницу. Я не медик, я не смогу помочь ему…       — Нельзя, — тут же меняется Оскар в голосе и, округлив глаза, резко и строго перебивает этого наивного и отчаянного парня, который не верит в собственные силы в таком новом для него деле, как забота о больном.       — Ты что совсем чокнулся?!       — Дэвид, если отвезешь его в больницу, сделаешь только хуже. Он не обычный человек, и если вы заявитесь туда, они найдут его… его заберут, и ты никак не помешаешь им. Ведь тебе не позволят сидеть там и охранять его. Ты хоть представляешь, какой это риск? Я единственный, кто занимается его здоровьем и я знаю, как помочь ему и таким же, как он, и буду продолжать делать это через тебя. Не вздумай везти его в больницу и точка.

***

      Следующие дни стали для детектива истинным адом наяву, который, словно карусель, предложил ему прокатиться на всех кругах адовых, и, не дождавшись ответа, бросил в первый попавшийся котёл с чертями.       Дэвид в тот же день позвал доктора пораньше, и тот, как и ожидалось, подтвердил предположения Оскара о летаргии, но вот в какой она была форме, сказать затруднялся, ибо жевательные и глотательные рефлексы остались сохранены, однако еду он выплёвывал или же вообще не позволял себя кормить, мотая головой, а вот воду жадно и медленно, но пил.       Это было весьма странно для лёгкой формы летаргического сна, и, конечно же, доктор проверил и другие факторы, указывающие на данный недуг, и даже предложил госпитализировать юношу для оказания профессиональной медицинской помощи. Но парень, вспомнив слова Оскара, Дэвид тут же отказался, и пухлый доктор, огорчённый таким ответом, поспешил удалиться.       Он продолжил ухаживать за ним по наставлениям Оскара, и потому Шепли не особо был похож на труп. Он заботился о нём по всем пунктам огромного списка друга Билли и от своих душевных терзаний совсем позабыл, что такое мирный сон.       Шёл уже пятый день.       Дэвид истощён, устал и мучается от бессонницы, и всё это он получил из-за случившегося с Билли. Он не знал, что произошло и, увы, узнать пока не мог, но понимал, что это что-то смогло довести юношу до ужасного состояния живого мертвеца.       А во сне он, словно забитый с детства щенок, которого пинали, шпуняли и били собственные хозяева, неугомонно дёргался, будто вырываясь из чьей-то хватки, тихо повторяя как мантру «не трогайте меня». Порой он то ещё что-то бормотал, то дышал так, словно задыхался, его трясло покруче стаканчика кофе в старой забегаловке рядом с метро.       Сказать, что Дэвид сам чуть на тот свет не отправился от страха за мальчика и испуга от его неожиданного состояния, это не сказать ничего. Парочку седых волос заработал так точно.       Все эти дни он буквально мониторит его состояние: каждую секунду, не оставляя ни на миг, что, естественно, сказалось и на его состоянии. Он изо дня в день не бросал юношу, смог научиться ставить капельницы, а вот с уколами был напряг: пришлось заставлять Птула колоть ему глюкозу. Он протирал его тело и даже смог сбить жар, и сегодня был первый день, который Билли встречает с нормальной температурой; он делал массаж, как того требовал список, отправленный ему Оскаром, и переворачивал его в разные положения; всё так же порывался отвезти его в больницу, но каждый раз был остановлен Оскаром.       Он не знал о способностях Билли так же много, как и Оскар, не знал он и многого о его организме, считая, что вероятно тот функционирует как у всех, но всё равно понимал, что мальчик дико не похож на других людей. Особенно своим внутренним миром, а если точнее, то внутренними руинами будто после апокалипсиса.       Он знал, что каким бы странным в повадках, несносным в характере и необычным был Билли, ему тоже было необходимо то, чего хотел и заслуживал каждый человек на земле.       Любовь и поддержка…       Он безусловно заслуживал этой любви: такой любви, которой луна любит звонко освещать своим волшебным сиянием ребристую гладь воды; такой любви, с которой готовят самое простое, но от чувств самое вкусное блюдо на ужин.       И Дэвид готов был укутать его этим мягким и тёплым чувством, будто покрывалом, и согреть, спасая от самый ледяных ветров и морозных метелей. А если бы Билли заболел, он бы ухаживал за ним так же трепетно и терпеливо, как делает это и сейчас.       К слову, в эти дни детектив на досуге разбирал вещи Билли и нашёл в его сумке любопытный блокнот, в котором, как оказалось, этот одарённый и малость чокнутый художник-ученик выплёскивал свои мысли и чувства в рисунки. Он ранее часто видел Билли за этим занятием: мальчик очень долго и старательно что-то вырисовывал в своей маленькой книжечке, и каждый раз когда детектив пытался туда взглянуть, Шепли тут же прятал от него её содержимое.       Он открыл ветхую небольшую книжечку и принялся внимательно, словно очарованный, всматриваться в каждую шершавую страничку, искусно испачканную то чернилами, то чёрным грифелем карандаша, а то и тем, и другим сразу.       Тут был и нахальный скандальный экспрессионизм, который резал и глаз, и душу, и нежный и чувственный эстетизм, чётко выведенный в каждой педантично-идеальной, присущей Шепли, и хрупкой линии настолько чётко, что всё изображение излучало из себя ауру нарциссизма.       И тяжко было найти здесь символизм, однако он здесь был, кажется, даже больше самого эстетизма, и он же и одаривал смотрящего на это изображение чувством непонятной глупости от простой мысли «Я чувствую сердцем, о чём эта картина, но ничего в ней не понимаю». На таких маленьких листочках бумаги юноше удавалось выводить затейливые и совершенно безумные образы, которые перекликивались с больными мультипликационными картинками, которые то и дело мелькали в этом блокноте, чередуясь с другими работами.       Билли был невероятно талантлив — хотя нет — он будто бы был обогащён настоящим даром к художеству, а вперемешку с его сумасшедшим упорством и желанием прийти к идеалу, искусно парировал между двумя своими демонами.       Дэвида привлекала в Билли его натура истинного художника. Он знал то, насколько юноша ассоциален и странноват, для того чтобы назвать вам обычным. Неудивительно, что Шепли оказался с гнильцой: у него был сумасшедший характер и по истине дикий нрав. Но ведь именно это и привлекает нас, банальных людей, в художниках: привлекает их отличие от простых смертных, их вызывающее поведение, не соответствующее нормам общества, нас восхищает их отказ подчиняться общим правилам и то, с каким рвением они осмеливаются показать этому самому обществу средний палец и рассмеяться ему прямо в лицо. Именно поэтому Билли был истинным художником, его картины были произведением искусства, были неким художественным протестом каждому узколобому теоретику.       Детектив никак не мог понять, почему же он никогда не показывал ему свои весьма достойные работы. Дэвид догадывался, что, возможно, Шепли считает своё искусство чем-то слишком личным и сакральным и посвятить в него кого-то будет для него подобно приглашению в личный храм. А возможно дело было в том, что Билли знал о недалёкости парня о художественном искусстве и попросту не хотел поднимать эту, вероятно, не интересную ему тему.       И всё же теперь Дэвид яро желал поговорить с мальчиком о его прекрасных работах, что заставили его душу трепетать как воробушка от капель дождя.       Возможно, кому-то эти рисунки показались бы непрофессиональными, наивными и чересчур креативными, но не ему, ведь они были написаны рукой дорогого его сердцу человека.       Он уже было хотел закрыть блокнот и отложить его в сторону, ибо пошёл на поводу у мысли, что Билли не понравилось бы такое своевольное вторжение в его искусство, но, пролистав до последней страницы, Блэк остолбенел.       На ней был нарисован он сам, чёрным и марким карандашом, который, благодаря профессионализму руки, что его держала, не оставил от себя ни единой помарки.       На Дэвида смотрел он сам. На портрете было всё: взъерошенные чёрные волосы, низко посаженные брови и едкие глаза под ними, которые он выделил зелёным карандашом. Милая усмешка и еле заметные ямочки на щеках — этот мальчик передал всё, даже привычный для него прищур.       Этот портрет выглядел так, словно его заботливо и долго вырисовывали на этом куске бумаги, часто стирая всё до нуля и начиная заново, чтобы вышло в конечном итоге прекрасно и чувственно.       Он грустно улыбнулся и взглянул на спящего Билли, на секунду представив, с каким трепетом мальчик рисовал его лицо, как мучился с волосами и застенчиво хихикал от его зелёных глаз.       Дэвид оказался прав: Шепли правда что-то чувствует к нему, ибо как объяснить этот невероятно красивый портрет?       За последние двое суток он спал не больше 4 часов, а потому, после того как отложил блокнот в сторону, единственное, что смог сделать, так это подняться и сесть на пол рядом с кроватью и, удобно устроившись головой на упёртых в матрас руках, снова уснуть, смотря на мирно дышащего Билли.

***

      — Дэвид?       В глазах тот же час потемнело и он наконец-то смог открыть свои заспанные очи, перед которыми плясали абстрактные пятна, одно темнее другого. Но стоило ему подскочить на месте, как он ощутил под собой не покрытую инеем солому, не грязь, в которой испачкал все свои ноги, пока бежал не успевшую застыть на его коже кровь, а что-то мягкое и горячее.       Он оглянулся и понял, что находится совсем не на холодной улице с диким ветром и крапающим с неба прямо на него снегом, а в мягкой и тёплой кровати. Вопросы заполонили его голову прямо как табун обезумевших быков, ищущих лужайку получше.       «Где я?       Почему тело так болит?       Почему ног не чувствую?»       Задавался он вопросами, пока не в силах вспомнить всего, что произошло.       «Почему здесь Дэвид?» — мысленно удивился он.       Да, Билли уже однажды просыпался с утра рядом с Дэвидом, но тогда он помнил всё, что было до момента его сна. А сейчас в его голове огромная пропасть, а он — акрофоб.       Парень сидел на полу, уткнувшись лицом в свои руки, что безвольно валялись на кровати. Он выглядел…       О боги, в каком Блэк был состоянии: он скинул несколько килограмм, под глазами обзавёлся яркими кругами от недосыпа, а цвет его кожи был подобен донору крови; какому-нибудь бездомному, который ради денег на жизнь решил сдать слишком много алой жидкости. Брови его устало свисали на веки, рот был приоткрыт, а сам парень даже и не пошевелился, когда Шепли подскочил на кровати, проснувшись от страшного сна.       Билли тягостно поднялся с кровати, не с первого раза, но всë же, и набросил на темноволосого одеяло, медленно начиная понимать, почему он в таком состоянии. Он отправился в душ. Предварительно отыскав одежду, нашёл какую-то растянутую водолазку и пижамные штаны, но не ему привередничать.       Стоя под горячими струями воды, Билли начал вспоминать страшные события, которые произошли за последние дни: те, которые вскрыли его болезненные раны. Он вспомнил неудавшийся бал, маски, вычурных гостей, разговор в кабинете, гнусные угрозы, и тут вдруг он оказался в больнице, но моментально поторопился задать себе вопрос: «А мог бы он в реальности так быстро оказаться в этой больнице, которая уже сотню раз снесена?». Ответ не заставил себя ждать — «Нет».       А значит это были галлюцинации, как и танцующие стены, ведь стены не танцуют, и преследующие его санитары тоже были плодом галлюцинаций, и тот урод, которого он убил после Дэмиана, тоже не мог воскреснуть и напасть на него на берегу моря.       Он хмурится от всплесков воспоминаний и теперь знает, что всё это очередной приступ, но самое страшное ждало его, когда он насильно разрушал свои ложные воспоминания, пытаясь найти истинные кадры той ночи.       И он нашёл: он врезался в Дэвида, который просил его успокоиться, но юноша испугался, подумав, что он санитар, выбежал на улицу и на каменном берегу…       «Нет... Я не мог».       Тут глаза неприлично наливаются слезами от стыда и ужаса, которые скатившись по щекам, сливаются с водой.       Он ударил его, ударил ножом… Мерзкие кадры прыгают в его сознании, прямо как детские воздушные шарики. Он сползает по стене душевой кабины и обхватывает свои колени руками. Тело охватывает лёгкий тремор, всë ещё прокручивая эти кадры в голове. Отвращение к самому себе приняло новую форму, взошло на пьедестал и короновало самого себя в самое сильное чувство Билли.       Он сожалел. Он не мог поверить, что навредил Дэвиду. Тому самому, доброму Дэвиду, который всегда мог его развеселить, который всегда готов был помочь, был тем, кто никогда бы не бросил Билли, тем, кто спас его чёртову тысячу раз с самого момента их знакомства.       Он чуть было не убил того, кто превратил его чёрно-белую жизнь в парад цветастых красок, того, кто ничего плохого ему не сделал, а лишь уповал на принятие юношей его чувств. Он ранил того самого Дэвида, который любил готовить для него лазанью и глазеть на него, пока он её ел, который часто спорил с Шепли из-за качества чая, который он покупал, дабы угодить младшему, и они любили пить кофе вместе по утрам.       Избалованный слепой дурак, забившийся в угол от страха — вот кем он чувствовал себя сейчас. Он готов был взвыть от собственной ненависти к себе, но тут же вспомнил о спящем Дэвиде.       Неужели он всю свою ночь потратил на заботу о нём? Или не одну ночь?       Неужели после такого он не ушёл?       Неужели этот глупец сдержал своё общение?       «Я тебя пальцем не трону, и это не обсуждается!»       Теперь он понял то, что просто боялся понять долгое время в силу глупого запрета в собственных чувствах. Ох, сколько запретов касательно людей и человечности возвёл себе юноша, начиная от «не доверять никому» до «не говорить с ними попусту», и на этом всё не заканчивалось: Билли был так одержим собственной безопасностью, так яро пытался спастись от случившегося, что замуровал себя этими запретами.       Он спас себя, но оказалось, что он забыл об одной важной вещи — чувства могут быть и хорошими. Он спрятался от негативных эмоций, спрятался от общения человеческого и всего плохого, что люди в себе несут, позабыв, что и свет в их душах тоже есть. Такой человек, несущий в себе свет, встречается один на миллион пакостных душ, что хотят навредить и втоптать в грязь. Этот человек заботился о нём, пожертвовав своим здоровьем, он спас его от смерти, снова.       И от этого смехотворно хотелось рыдать. Парень пожертвовал собой в третий раз и чудом остался жив. Он прекрасно понимал, что идёт на риски, он прекрасно знал, что защитит Билли любой ценой и правда сделал это. Последними людьми, кто добровольно готовы были и в итоге отдали за него свои жизни, были его родители.       — Они любили меня… — грустно признаёт юноша, закрывая глаза руками, лишь бы не видеть того урода, каким он сотворил себя — И он любит… — срываясь на бесшумный шёпот, плакал он, не в силах подняться с плитки.       Блэк никогда не разглагольствовал о своей преданности, о своей любви, ведь боялся смутить этим глупого паренька, который, казалось, заблокировал в себе все человеческие чувства, чтобы хоть немного ответить взаимностью.       Но со временем он нашёл ключ, открывающий ячейку чувств этого хрупкого и запуганного юноши, и медленно, боясь сломать, открывал её, чтобы окаменелое сердце Шепли вновь начало биться, вновь прогоняло через себя кровь и вновь могло жить.       Билли считал его идиотом, который пытается разрушить его мечту стать не эмоциональнее камня, но…       Единственным идиотом всё время был Билли, самостоятельно запершем себя в тюрьме из злобы и страха. Страха утрат, страха чувств, страха утраты, страха узнать себя другого.       Его истерика от понимания стольких вещей не могла кончиться ещё очень долго. Он неподвижно сидел под струями горячей воды. Она забирала и уносила прочь его тревогу. Парень думал обо всём, что навалилось на него, обо всём, о чём раньше запрещал себе думать.       Но всё же, дойдя до того, что один он разобраться не сможет, нашёл в себе силы встать, одеться и выйти из душа. Он вернулся в спальню, где Блэк даже и не думал просыпаться, и забрался на постель с ногами, спасая их от холода пола и, промакивая мокрые волосы полотенцем, ненароком попал капельками воды на спящего Дэвида. Если Билли этого совсем не заметил, то спящий парень в этот же миг поспешил проснуться и разомкнуть глаза, слипшиеся ото сна.       Но стоит ему это сделать, как он видит перед собой живую настоящую фигуру Шепли, который вытирает свои волосы полотенцем и, проморгавшись, приподнимается.       — Билли? — округлив глаза, спрашивает он так, словно перед ним привидение, не в силах поверить в правдивость увиденного.       — Чего разлёгся, халтурщик? — тепло усмехнулся юноша, приближаясь к заспанному детективу, и отложив полотенце в сторону, обращает на него всё своё внимание, скрывая недавнюю истерику, которая полностью утихла, стоило Блэку проснуться.       — Я… Ты… — теряет он дар речи и протирает глаза руками, снова смотря на такого живого и, кажется, обыкновенного юношу, который будто бы и вовсе не впадал в летаргию, которой довёл его до седых волос, — Это точно ты? — глупо уточняет темноволосый, уже уверовав в то, что этот мальчик пришёл к нему в самом сладком сне, и Билли только ярче улыбается, двигаясь всё ближе.       — Ближе к 30-ти зрение, смотрю, совсем плохое стало. Тебе нужен офтальмолог, — язвит Шепли, а Дэвид нервно выдыхает от этой наглости, по которой он чертовски скучал, как и по этой гаденькой улыбке великого шкодника и гениального мастера испортить каждый романтичный момент. Но его улыбка изменилась: она стала более тёплой и милой.       — У меня слов нет, чтобы объяснить, какой ты всё та… — устало улыбаясь в ответ, говорит он, но вдруг замолкает, ведь младший оказывается слишком близко к его лицу и уже было тычется своим курносым носиков в его щёку. От того насколько пристально и нежно юноша заглядывает к нему в глаза спирает дыхание.       — Разве тебе когда-либо нужны были слова для этого? — шёпотом задаёт он риторический вопрос детективу и, всматриваясь в ядовитые глаза напротив, чувствует всю их радость и несказанную любовь, о которой они принялись умалчивать.       А Дэвид же утопает в гетерохромных очах своего ангелочка с демоническим характером, и они, кажется, никогда уже не смогут отпустить его. Но далее его взгляд падает на приоткрытые в неуверенном, но таком искреннем желании розовые губы, и тут, не успев сообразить, чувствует, как они нежно, крайне медленно впиваются в его собственные.       И это безвозвратно отправляет его разум в долгое путешествие по вселенной. Он поцеловал его. Поцеловал так, будто в первый и последний раз он сделал это безрассудно, так жадно и отчаянно, как жадно и отчаянно вдыхает последний кислород поднимающийся на эшафот приговорённый к смертной казни грешник.       И для него это было поистине подобно добровольному восхождению на эшафот, где дороги назад уже нет. И умереть он готов был только от его рук, казнить он себя позволит только этому зеленоглазому палачу, что так нежно и так трепетно прижимает его к своей груди, как самое драгоценное сокровище.       Как так? Как Билли мог не замечать этой искрящийся любви в каждом взгляде, что старший бросал на него? Как не мог угомонить свою тревогу о строжайшем недоверии к людям, находясь рядом с ним? Как не мог заметить, каким неожиданным спокойствием одаривает его сознание Блэк?       Как был глуп, как был слеп и глух, и как же он был отчуждëн не от самого Дэвида, а от всех людей вокруг, как позволял страху затуманить его разум; не дал глазам увидеть эту любовь, не дал ушам услышать эти признания и намёки, не разрешил своему каменному сердцу ощутить искреннее тепло, коим одаривал его сердобольный и терпеливый парень.       А сейчас… А сейчас, одни только горячие объятия отбросили прочь каждую его мысль о подозрении в махинациях против него, о неверности и разбили эти мысли, как ревнивая жена бьёт дома посуду из-за измены мужа, попутно высказывая этому негоднику всё, что накипело за долгие годы несчастного брака. Один его только томный взгляд заставил сердце затрепетать, будто маленький серебристый колокольчик.       Поцелуи его подарили юноше, убитому от горести сердечной муки, новое дыхание, позволили увидеть всю ту хрупкую нежность и бессовестную страсть, которую он демонстрировал так откровенно, что щёки младшего вспыхнули алыми пятнами, а уши покраснели на самых кончиках, которые Дэвид заботливо покрывал нежными поцелуями. А некоторые его поцелуи оставляли жгучие багровые пятна, которые с каждой секундой разрастались всё сильнее и сильнее, будто лепестки красной лилии желали обхватить всё его тело и просочиться под кожу. И на этих поцелуях Билли, сам того не понимая, переходил на чувственный французский, словно позабыв родной язык, который знал с детства. А старшего это только забавляло и сподвигло сделать милому ещё более приятно. Каждый поцелуй сопровождался приятным покалыванием почти невидимой щетины, проступившей на лице Дэвида за эти ужасные дни, но даже она нравилась ему, нравился контраст нежных касаний старшего и его жёсткой щетины. В этом был свой шарм.       Темноволосый кинулся голодно исследовать обнажившееся перед ним тело, которое он собственноручно заботливо оголил, заставляя вздрагивать всякий раз, когда тёплые губы касались кожи. Вот он мягко поцеловал плечи, словно пробуя, лизнул его плечо и вновь поднялся наверх, скользя дыханием по шее, оставил влажный след под линией челюсти и со стоном снова приник к таким сочным и развратно приоткрытым от желания губам.       Ни единой связной мысли не осталось в голове Билли, кроме самых откровенных, открыто читающихся без слов, и он лишь хотел сделать тоже хоть что-нибудь в ответ, но был он в разы медленнее и, конечно, менее опытнее самого детектива, который, как обезумевший сладкоежка, дорвался до десерта после долгой диеты и остановиться теперь не может. Он мог лишь только охотно отвечать на такую бурную инициативу и поддаваться ласкам Блэка.       Он медленно и бережно, так, словно юноша — антикварная хрустальная ваза, которая может разбиться вдребезги от одного только мало-мальски грубого касания, подмял светловолосого под себя, продолжая своими разгорячёнными губами изучать каждый миллиметр его шелковистого тела.       Он делал это так, будто бы изо всех сил жадно старался запомнить каждое ощущение, каждый участок на безупречно бледной коже младшего. Слухом своим ловил каждый вздох, каждый хрип и еле слышный стон, который и вовсе не казался чем-то омерзительно пошлым, как те стоны, что можно услышать в похотливых рассказах друзей о собственных постельных победах. Он слышался не так, а как нечто умиляющее, даже скромное и одновременно возбуждающее ещё больше, подталкивая быть нежным и одновременно пылать от страсти.       Он чётко и безрассудно хотел слышать своего тоненького и грациозного журавля, который был отнюдь не где-то далеко там в небе, а в его руках и в них он таял, как ледяная, украшенная острыми узорами снежинка, упавшая на кончик носа.       Парень позволял Билли делать всё, что тому вздумается, и второй отвечал ему тем же. Они обезумели, стоило им только коснуться друг друга. От таких бурных и желанных ласк, которых с каждым касанием хотелось больше и больше… они сходили с ума.       Шепли от умелых и совершенно извращённых и раскаленных, будто стальное клеймо, движений не мог сдержать в узде свой голос, рвущийся из горла в подтверждение полученному удовольствию. От полной раскрепощённости так и отдался он Дэвиду без боя и позволял вытворять ему всё, что заблагорассудится, и впервые ощутил, что мысли его не терзают. Они, словно призраки прошлого, испарились навсегда, стоило только детективу одарить его своей блаженной улыбкой и дать ощутить горячительные чувства, которых он и не знал никогда. Они опьяняли, они вербовали его как бесправного раба, он с каждой секундой ощущал, что хочет большего.       Его красивые и сильные ладони, заботливо выводили одному старшему известные узоры на невинном теле юноши, который готов был сгореть дотла под гнётом этих самых рук с выпирающими, будто корни деревьев из земли, венами. А Билли нежно покусывал эти самые руки, стоило старшему только поднести их к его лицу, стоило только провести рукой от его шеи до самой скулы и коснуться заветного чувствительного уха, как мальчик одаривал его укусами.       Одной из рук он ухватил юношу за тонкое запястье и прижал ладонь его к своим губам. Он был переполнен желанием расцеловать каждую частичку тела Шепли, дабы хоть немного утолить свою жажду, и начать решил с его изящной ручки, что только недавно так влюбленно исследовала его оголённый торс. Он вдруг принялся полизывать аккуратные пальчики младшего и даже невесомо покусывать их.       — Mon cher je veux plus*, — прошептал очарованный этим действием Билли, и Дэвид отметил, что его милый мальчик снова перешёл на французский, едва ли отдавая себе отчёт в происходящем. Сейчас в исполнении этого глухого, срывающегося на шёпот от возбуждения голоса, он звучал терпко и одновременно приторно, перекатываясь на нёбе и между зубами, задевая внутри натянутые до предела нервы, проходя сквозь кожу и сметая последние уцелевшие заслоны разума. Чтобы слышать этот французский говор из уст желанного юноши, Блэк был готов пойти на что угодно.       Он терял рассудок от одних только затуманенных желанием остервенелых глаз юноши, которые были бесспорно чарующими в эту ночь и впивались в него будто в умелого учителя, на которого он устремлял взгляд свой как заинтересованный ученик на мастера и готов он был беспрекословно пойти на всё, чтобы научиться.       Научиться любить…       Эти глаза горели жгучим ядом от желания, эти глаза просачивались под его кожу, словно видя его насквозь, пробирали до костей, этот взгляд был одновременно таким сумасшедшим и таким невинным, что Дэвид еле сдерживал себя, чтобы не озвереть от этого дурмана.       Наравне с безумием была его скромность, его покрасневшие от смущения мягкие щёки и ушки, при касании которых он прятал взгляд и еле заметно отворачивался. Но при этом с каждой секундой, проведённой с Блэком, он становился всё честнее и честнее, однако так же краснел.       Старший неожиданно для самого себя вздрогнул от робких и по началу стеснительных касаний, которыми одаривал его младший, и которые, стоило ему возбудиться до беспамятства, стали более уверенными, но от этого не менее робкими и нежными. От каждого прикосновения юноши в груди словно разливался пылающий коктейль Молотова, а кончики пальцев словно покалывало маленькими иголочками. Челюсти непроизвольно сжимались, прямо-таки говоря о том, как же детектив старается терпеть, пока его милый мальчик привыкнет к нему и позволит больше.       Но добравшись тонким пальцами до заклеенному толстым пластырем, раненому им же когда-то участку спины, как старший издал раздражённый рык, дико зашипев при этом от, казалось, сумасшедшей боли. А юноша встрепенулся и замер, прямо как притворившиеся мёртвой перед хищником добыча, от такой смены настроения своего уже горячо любимого детектива. Но тот успел успокоить его, ни на секунду не прерываясь в своих ласках.       — Тихо, — сказал он, затыкая все возможные тревожные вопросы, которые фонтаном готовы были политься изо рта мальчика, дерзким поцелуем, снова заставив того забыть всё вплоть до собственного имени.       «Не сейчас»       И вновь Дэвид приковал всё внимание Шепли к своей скромной персоне. Он овладел им, заполучил его пылкие чувства, его ледяной нрав и трепетные касания кончиков пальцев, которые совсем скоро без стеснения впивались в его плечи. Юноша жадно возжелал того же, что и старший, так же горячо отвечал на каждое прикосновение, так же безумно брал всё, что хотел.       Безусловно он был неопытен, но создавалось впечатление, что об этом позабыл даже он сам. Неопытность его проявлялась, когда он вздрагивал от, казалось бы, самых простых и мягких касаний. Ему было в новинку чувствовать восторг от прикосновений, ему было в новинку доверять своё тело и душу кому-то…       Впервые полную ответственность за происходящее была не на нëм. Он доверился Дэвиду, поддавался его тёплым касаниям, изгибался в его сильных руках, ластился ближе, позволял покрывать своё тело поцелуями. Билли позволял делать с собой всё что угодно, даже не боясь, что мужчина причинит ему боль: настолько сильно он верил, что Дэвид сделает ему только приятно.       Билли не был грубым юношей, совсем нет. Такую чуткую и чувственную натуру, как его, необходимо было холить и лелеять, оберегать и горячо любить, грубо и похабно вожделеть и нежно брать дозволенное, пока он сам не попросит быть грубее и увереннее. А он попросит…       Дэвид же не мог опуститься до беспардонной грубости с ним ни в обычной жизни, ни в экстремальных ситуациях. И только в тёплой постели, в которой он был довольнее мартовской кошки и покладистее дрессированного щенка, он поддавался желаниям Билли, позабыв о своих.       Этот изнеженный мальчик с хрупкой душой, которая обнесена была колючим куполом брони, выращенной вместе с болью, не смог бы пережить грубости и неотёсанности в свою сторону от него. Да, старший и не посмел бы, правда в собственных фантазиях он бы сделал это, но даже и там только с позволения и прошения со стороны Шепли. Он наконец-таки может сделать это со смущённым парнишкой у него в постели, который сладко-болезненно хрипит в подушку и шмыгает носом…       И Боже, как он скулил в крепких, уверенных руках пока привыкал, пока ощущал, как Дэвид уверенно и бесповоротно наслаждается с ним вместе этой порочной любовью, которая свела их с ума. Как опытный, сдержанный и слегка взволнованный старший, настойчиво прислоняя его смущённую мордашку к собственным губам, горячо шепчет ему на ухо многочисленные постельные прозвища, какими мечтал назвать юношу, от которых тот смущается настолько, что попросту не мог ответить ничем, кроме тихого полустона и укусом прямо в губы… Он горячо царапает кожу старшего своими ноготками, позволяет ощутить всю девственную теплоту своего тела и одновременно показывает свой упёртый нрав, но поддаётся.       Ох, а как он тихонько и сладостно бормотал что-то на французском. Боже правый, только сейчас, только в это мгновение парень понял, насколько поистине этот язык является языком любви: их любви, что заставляла пылать в лихорадочных объятиях друг друга и сгорать дотла, прижимаясь друг к другу.       Язык этот ощущался так, словно был создан исключительно для приторно тихого голоска юноши с уловимой только его слуху хрипотцой. Его голос сводил с ума, лишал рассудка, а в тандеме с французским говором заставлял умереть и воскреснуть в одночасье. Именно это амплуа бесстыдника, скромника, наглеца и тихони, смельчака и одновременно труса, грешника и одновременно невинной души заставляло его нутро воспылать и влюбиться в него.       Этот мальчик был одновременно разным, настолько разным, что в голове не укладывалось, но одним, одним единственным…       Он чувствовал, что смотреть в эти глаза, что оголяли его, как нож, слушать этот бархатистый соловьиный голосок и ощущать всем своим естеством его горячее тело сравни самоубийству.       Самому что ни на есть приятному самоубийству…       Дэвид чувствует себя точно как животное, которого травили на приманку, морили голодом, а после наконец-таки, после всех сложностей, после всех мучений, позволили сожрать с потрохами заветный лакомый кусочек.       Сколько раз он раздумывал об их соитии воедино, как чувственном, так и физическом, сколько раз мечтал о хотя бы поцелуе или хотя бы небольшом сдвиге со стороны неприступного Билли, но всё было тщетно. Но эта чопорность юноши, эта непокорность и запретность разжигали в голове парня только ещё более бесстыдные фантазии и мысли, которые он, дорвавшись до запретного плода, смог бы воплотить сполна.       Он не мог не заметить, с каким рвением и даже сумасшествием юноша выполнял своё долгое расследование, которое многие годы изнуряло его, как рьяно жаждал справедливость и как хоронил в себе тысяча и одну травму, дабы не мешали они ему выполнить желанное. И всё это мешало не только самому Билли, но и полюбившему его детективу, который утопал в своих страданиях от неразделённой нечестной и неправильной любви. А Билли и совсем не знал такого чувства.       Но в эту ночь пред ним предстал тот самый Билли, которого он никогда в жизни не видел полноценно, но так чётко чувствовал: тот, кто иногда попадался ему на глаза и тут же исчезал, тот, кто ответил на его чувства, в которых сам так нуждался.       И этот Билли Эрнест Шепли был настоящим, не лживым и поддельным, не тем грубияном и отчасти чёрствым человеком с манией величия и презрения к роду людскому, в глазах которого без усилия можно было увидеть чертей вокруг котла с его одержимостью: они плясали вокруг него и ни на секунду не оставляли в покое. Этот мальчик был другим…       Сломленный, испуганный, травмированный, нежнее лепестков полевого цветка цвета неба, и истерзанный, но одновременно верящий в чудеса мальчуган-сорванец. Готов он был любить и быть любимыми, был той самой настоящей искоркой, что могла зажечь всех вокруг себя и воспылать пламя, что не потухнет даже под проливным дождём, ведь он же будет подпитывать его не прекращая.       Он мог спасти всех…       А себя — нет.       В любом из своих обличий он всегда отличался самоотдачей и неугомонной страстью; если он что-то делал, то делал это идеально, вывернув себя наизнанку, а если дело не будет сделано идеально со всеми его стараниями, то и делать-то его не стоит.       Он был словно кремень в хорошем смысле: всегда был упёртый и стоял на своём. Дэвид готов поклясться, что этот юноша остался бы при своём мнении даже под угрозой смертной казни и ни что не изменило бы его решения.       К слову, эти две личности его переплетались меж собой, и потому, даже в эту ночь он не уступал старшему, хоть и был неопытен и молод.       Блэк навсегда запомнит всё с этой ночи: запомнит то, каким лёгким оказался юноша в его руках, как покорно слушался и разрешал всё, что он хотел себе позволить, как изнывал, как сопел от по началу неприятных ощущений, и как отчаянно стонал и дрожал после от бесподобного удовольствия, в котором они потонули не раз и даже не два; запомнит его глаза, одурманенные то желанием, то любовью, его чувственные ответы на каждое касание, его худенькие, будто веточки вишни, руки, изящные пальцы, которые то царапали его спину, то блаженно хватали за волосы, притягивая для поцелуя.       Каков наглец и как шикарен.       Если поглядеть так на Билли, сразу понимаешь, что к нему не подступишься. Стать юношеская и повадка гордая, даже неприступная, дерзкая, но если к себе приучить, умело соблазнить и искренне и горячо любить, вот как сейчас, мягко притянуть к себе за шею и страстно поцеловать, так окажется, что он лёгкий и податливый, словно овечка невинная.       Он всем вокруг казался волком в овечьей шкуре, но по сути было всё в точности наоборот, и Дэвид знал это, знал всегда, и верил, что когда-нибудь сможет стащить с него это самое волчье обличие, и перед ним мальчик предстанет таким, какой есть — безобидной да белоснежной овечкой с наивными и честными глазами, что не знали ни лукавства, ни предательства, ни похоти.       С ним всегда было тяжело и он уверен, что тяжело придётся и в дальнейшем, но был готов ко всему, лишь бы сохранить такого Билли в своих объятьях, чтобы мальчик не разлетелся на маленькие кусочки от боли, чтобы, так же как и сейчас, покорно лежал с ним рядом и они согревали тела и души друг друга на веки вечные.       Он сохранит такого Билли в своих воспоминаниях и никогда не сможет забыть его настоящего и любимого…

***

      Утро, а точнее вечер, ибо проспали они энное количество времени, встречает их оранжевым, словно мандаринки на новогоднем столе, закатом, который вероломно проникает в комнату сквозь незашторенные окна и украшает её.       Билли просыпается первым и, уткнувшись лицом в подушку, нехотя зевает, а после хочет было подвинуться в сторону, но чьи-то цепкие лапы не дают ему этого сделать, и конечно же он понимает, что не кто иной, как Дэвид, вцепился в него, будто собака в любимую игрушку. Он решает не тревожить мирный сон старшего, и потому просто потягивается и прижимается к его оголенному телу спиной ещё ближе, чем ранее.       Он вновь выспался и на этот раз подметил странную закономерность: каждый раз, когда он засыпает с ним в одной кровати, то сон его становиться крепче и спокойнее младенческого. Это радовало, как радовала та приятная тянущая боль во всём теле после бурной ночи, он будто бы бегал по стадиону всю ночь напролёт, а не занимался с ним… любовью.       Билли всё ещё не мог устаканить в своей голове факт того, что это произошло, что всё-таки прошлой ночью они смогли довериться друг другу — точнее, он смог довериться Блэку. И, к слову, тот его снова не подвёл, ведь он знал, что интимная близость у людей очень часто проходит неудачно, особенно впервые, а именно такое мнение он чаще всего слышал в обществе. Но с ними всё было по-другому: они выбились из этих рамок «первая неудачная ночь», и всё между ними прошло настолько прелестно, что и слова восторга были бы излишни. Ему было чуждо такое чувство удовлетворения, такое чувство некого восхищения, он готов был просто лежать и улыбаться, как дурак, настолько было хорошо, свободно, спокойно.       Достаточно было заглянуть в их довольные глаза, в которых блаженно разлилась эйфория, словно крутая горная река: неугомонная, дикая, но такая родная и спокойная, и стоило лишь раз её покорить, сердце требовало остаться в ней навсегда.       Его плечи, выглядывающие из-под одеяла, стали неприятно подмерзать, и, поймав взглядом свою водолазку, лежащую на краю кровати, и, чуть отстранившись от Блэка, он дотягивается до неё и надевает вновь, возвращаясь в тёплые объятия старшего. И уже почувствовав мягкие касания сна о своё сознание, он ощутил копошение рядом с собой и, развернувшись, отодвинулся от раздражителя его сна. И этот самый тёплый раздражитель сгрёб своими руками его в охапку, прижимая к себе и отгоняя прочь желание провалиться в сон.       А Билли лишь недовольно жужжит и хмурится от такой помехи для его личного пространства.       — Не пущу, — насупившись, пробормотал старший, крепко прижимаясь к своему милому мальчику и утыкаясь носом в его шелковистую макушку. А Билли сдаётся, решив, что и так уснуть сможет, но не тут-то было, ибо детектив почти сразу же начал монотонно поглаживать его плечо, и после, буквально на одну секунду, перешёл на ушко, как младший раздражённо вымолвил.       — Отвали, — и невесомо ударил того по руке, которая так же юрко вернулась в изначальное положение.       — Не могу. Этой ночью я узнал, что твои ушки — очень чувствительное место. Я должен закрепить пройденный материал, — с улыбкой на губах произнёс он заботливо эти слова, которые смущают и одновременно выбешивают младшего, и он заёрзал, борясь за своё личное пространство.       — Мгх. Блядь, — зажмурился он от щекотки, и снова ударил Блэка по руке и улизнул от него не несколько сантиметров на край кровати, но тот, не желая сдаваться, снова окутал его своим крепкими объятьями.       — Как же я скучал, — сладко смакуя на устах эти слова, произнёс парень под ругательства недовольного и заспанного мальчика.       Он всё не может нарадоваться, что его гремучая язва вернулась, что его милый мальчик с поганым языком вновь будет спорить, язвить и подкалывать его. Он не солгал, сказав, что скучал по нему, и не капельки не преувеличивал, ведь уже привык к мерзопакостному, но очаровательному мальчишке, без которого его жизнь была бы не в радость. Именно за это Дэвид и полюбил его. Он никогда не отрицал своей сущности: если он злится, то говорит об этом, если расстроен, то тут даже слова излишни, ибо все вокруг это видят, а если в игривом настроении, то беги куда глаза глядят.       Однако положительные чувства были для него давным-давно забыты и он совершенно не умел их выражать: не помнил, как это делается.       Ох, да, он любит именно такого, иногда нахального, как кота наглого, как танк строгого, будто учителя по химии преподавателя, и милого, словно ангелочек, Билли, у которого вместо нимба светятся маленькие рожки дьявола над головой. Но ведь в этом и есть весь Билли.       Он всегда знал, что любовь — странная штука, но чтобы настолько…       — Хочешь вымыться? — отрываясь от своих мыслей, спросил темноволосый, желая позаботиться о Шепли и налить ему ванную.       — Угу, — в полудрëме откликнулся младший, и детектив уже хотел было подхватить его на руки и отнести в ванну, как только дотронулся до него, юноша отрезал:       — Нет, я один хочу! — и тут Дэвид понял, что неосознанно хотел было составить ему компанию, но из-за своей пелены приятных чувств перед глазами, сам того не осознал сразу. Он усмехнулся и, практически увалившись на хрупкое тело Шепли, состряпал серьёзное лицо и сказал:       — Я не могу отпустить тебя одного в душ.       — Это ещё почему? — вскинул он одну бровь, вопросительно посмотрев прямо в глаза Блэку.       — Вдруг ты решишь сбежать от меня через канализацию. Я захожу в душ, а там ни тебя, ни унитаза, — еле сдерживая смех над вытянутым в удивлении таким приведённым примером лицом Билли, Блэк аккуратно трётся о его милый нос.       — Как у тебя фантазии на это хватает? — противится он телячьим нежностям.       — Для тебя моя фантазия не исчерпаема, — добивает его слишком сладкими словами Блэк, и младший готов поклясться, что они на вкус прямо как домашние леденцы из жжёного сахара. Он прямо-таки чувствует этот вкус сладости и чуть горелого запаха.       — Какой же ты идиот, — ругается младший совсем не со зла, чем вызывает ещё более широкую и блаженную улыбку у Дэвида, который так скучал по его ворчанию. Билли — самая, настоящая колючка, и даже по этой черте его характера он успел соскучиться, ведь любил, по-настоящему любил юношу.       — Да и я хочу с тобой, — даже не пытаясь отрицать, жмётся он ближе к юноше, обхватывая рукой его ногу под коленом.       — Дэвид, мы слишком много времени провели рядом. Я устал и хочу одиночества, — задрав свой нос выше, отнекивается он, убирая руку такого тактильного и любвеобильного детектива, из-за чего у того тут же брови взлетают вверх от изумления.       — Опять? — с разочарованной детской гримасой спрашивает он, всё же надеясь, что Билли останется с ним в этой тёплой постели. Но он лишь поднимается с места, всё же вырвавшись из очень уже душных объятий старшего.       — Мне нравится быть в спокойном и безмятежном одиночестве, — удаляясь из комнаты, с едкой ухмылкой победителя отвечает он.       — Ничего, скоро ты забудешь, что такое одиночество, — уже громче бросает ему вслед Блэк, чтобы он обязательно услышал эти заветные слова.       А когда юноша скрывается в ванной, он разваливается по всей кровати в позе морской звезды, и лицо его трещит по швам от улыбки, а руки хватаются за подушку, на которой лежал Билли, и крепко обнимают её. Блэк ощущает тёплое чувство уюта, и как бы он ни старался поначалу отрицать, любовь разливается в его груди, проникая в самые сакральные части его души.       Дэвид совершенно не помнит, когда ещё испытывал подобные чувства, ведь обычно, после проведённой с кем-либо ночи, он ощущал лишь какую-то расслабленность, будто бы выпустил весь пар и вдоволь насладился нужными гормонами. Он ведь уже давным-давно ни с кем не встречался, и тут у него появился Билли, с которым он рьяно хочет провести всю жизнь вместе и умереть в один день.       Нельзя сказать, что в самую первую встречу Дэвид полюбил мальчишку или, как там говорится, влюбился с первого взгляда — тогда Шепли был ему больше неприятен своим характером и высокомерными повадками, нежели привлекал.       И всё же, спустя время, его чувства становились всё больше похожими на любовь, и вот когда смысла не было уже отрицать это, Блэк потихоньку начал работать над их отношениями и пытаться добиться милости со стороны младшего, что у него получилось. Не сказать, что он для этого старался, но, например, если бы он не настоял на свидании, Билли бы не отвёл его в китайский ресторан, и если бы не настоял на этом же снова, то они бы никогда не посетили рождественскую ярмарку вместе. А ведь Дэвид чувствовал, что это рождественская ярмарка стала очень важным моментом в сердце юноши и останется им навсегда.       Именно тогда что-то изменилось в нём: он словно стал меньше противиться собственной воле.       Услышав из душа звук воды, он поднялся, набросив на себя одежду и отправился на кухню, где весьма быстро успел умыться и даже сварить кофе к тому моменту, как Шепли вошёл на кухню, дабы составить компанию за завтраком.       — Как ты себя чувствуешь? — взволнованно спросил Дэвид, позабыв о состоянии Билли после его недуга, ибо был очарован их проведённой вместе ночью, что оставила приятный отпечаток и на душе, и на теле, если вы понимаете, о чём я.       — Вроде нормально, только есть хочу дико, — пожимает он плечами, заглядываясь со спины Дэвида на плиту, на которой старший уже принялся готовить для него простую яичницу с томатами.       Завтрак был прост, ведь тут было не особо много продуктов, поскольку Поул лишь иногда привозил Дэвиду какую-то еду, чтобы тот не помер с голоду, и постарался накормить, как он выражался, «мистера Шепли».       — Скоро к тебе приедет Оскар. Поул уже встретил его в аэропорту, — заметив любопытную моську, что устремила сквозь него взгляд на заветную пищу, которая сейчас может показаться ему божественной от голода, говорит он.       — Оскар? Зачем он здесь? — встрепенулся Билли, пропустив смехотворное произношение имени его должника мимо ушей и понял, что наконец-то у него есть силы, а главное желание разобраться во всём, что произошло не между ним и Дэвидом, ведь тут и думать не нужно было: он и так всё решил, а то, что случилось в ту ночь, всё ещё знатно трепало нервы.       — Если вы не в курсе, «мистер Шепли», но вы, вроде как, чуть ли не умирали тут, а у меня ехала крыша от этого, вот он и едет, чтобы проведать твоё еле живое тело и сбрендившего меня, — объясняет он, пока Билли тянется за стаканом для воды.       — Что со мной было? — хмуро спрашивает младший.       — Он сказал, что это летаргический сон. Ты спал без продыху почти неделю и разбудить тебя было нереально, хоть бы здание рухнуло, тебе по барабану, –объясняется он, раскладывая еду на тарелку и пока Билли нервно начинает крутить прозрачный стакан в руках и, не боясь выронить, следит за его движениями.       — Летаргический сон… — тихо говорит он, прислонясь к кухонному гарнитуру и задумчиво испаряется из реальности, стараясь без мандража припомнить все детали того вечера, что у него медленно, но получается.       Вот вокруг него пляшущие стены, вот кровь под ногами, вот санитары, лицо растущее из пола, а до этого всего сэр Барлоу, что подозрительно, был в хорошем расположении духа.       Почему? Что он сделал? Что чувствовал?       И вдруг Шепли понимает, что самые яркие воспоминания после галлюцинаций — это запах: сильный запах, который ударил по его обонянию, он был похож на…       — Билли, — отвлекает его зеленоглазый, аккуратно укладывая свои ладони на его плечи, и безобидно и монотонно спрашивает, — если не секрет, что случилось тогда в замке?       Он внимательно всматривается в вымотанные им же глаза Блэка, в уставшие синяки под глазами, которые так устали, что покидать его лицо не хотят, и еле заметная щетина, которая так приятно царапала его кожу, на которой по многим причинам не вырастало ничего жёстче шелковистого пушка.       Раньше это злило, ибо Билли знал причину происходящего, точнее, того, что не происходит с ним, но вспоминать снова все ужасы, что с ним произошли, и путаться в догадках, что с ним сделали, было чересчур болезненно. Он не хотел: просто знал, что высоким ему уже не быть никогда, что борода до пупа у него не отрастет. Да чёрт с ней, хоть какая-то незначительная щетина. Он знал, что этого не будет, ну и плевать.       Он нахмурил брови и сказал:       — Тогда…       Раздался звонок в дверь, такой не пунктуальный и беспардонный, что не только напугал, но и разозлил юношу, и Дэвид отправился открывать дверь, а младший поплёлся за ним.       — Билли, — воскликнул Оскар, ворвавшись в квартиру, бросаясь обнимать юношу, и за ним же летит взбудораженный Поул.       — Мистер Шепли, — радостно говорит он, пока друг целиком и полностью сдавливает Билли в своих объятиях, полных любви, да так, что кажется, все кости разом треснуть могут.       — Ты жив! Господи, как я перепугался за тебя, малыш! Как ты себя чувствуешь, что-то болит? — без умолку тараторит он, наспех осматривая всё его тело от макушки до ног, пока Шепли, округлив глаза, заверяет его:       — Нет-нет, всё нормально, — повторяет он, успокаивая друга, который, осмотрев его, стремглав несётся на кухню, куда уже успел отойти Дэвид, который хочет уже было и сам кофе выпить.       — Я волновался за вас, — подходит к взъерошенному Шепли Поул, и младший хлопает его по плечу, скупо отвечая:       — Всё хорошо, Поул, — он всё ещё не может оторваться от мысли, которую успел поймать в своём сознании, и которая еле-еле стоит на одном месте, поскольку Билли изо всех сил развивает её в разных сюжетах, направлениях и случаях. Методом проб и ошибок пытается выявить самые близкие к произошедшему варианты.       — Почему ты не сказал, что он пришёл в себя? — выказывает Оскар своё недовольство уставшему Блэку, пока тот заправляет кофемашину, не обращая внимания на парня.       — Мы были слишком заняты, — пожимая плечами, отвечает он, сверкая самодовольством, что виднеется на его лице даже слепому. А Оскар от неожиданности ответа запинается, позабыв, что хотел сказать, а потому лишь подозрительно щурится.       — Лжёшь и не краснеешь, — говорит он, отчего Блэк всё же не в силах сдержать нервный смешок и, блаженно взглянув на парня, отвечает:       — Кто знает.       И Оскар пропускает это мимо ушей, считая, что уж лучше ему не лезть в эти отношения, которые будут покруче американских горок, и возвращается взглядом к взволнованному Билли, желая осмотреть его более подробно.       — Билли? — окликнул его друг, но юноша даже ухом не повёл, витая в своих свежих воспоминаниях.       — Запах, — он начал делать медленные шаги назад к балконной двери и на третьем шаге, словно приготовившись ко сну или же возвращаясь в тот момент, о котором думает, закрыл глаза и медленно поднял одну руку, словно считая каждое сказанное им слово, — что… со мной…сделал… запах?       — О чём ты? — исказив свою гримасу в непонимании, задаёт вопрос Оскар, пока Поул округлил глаза и они стали прямо как та тарелка, на которой остывала яичница Билли, а Дэвид явно настороженно глядел на него, как на неугомонного энтузиаста. А младший останавливается у самой деревянной двери и, вздохнув, говорит:       — Приступ начался в кабинете. Значит что-то, что было там, стало катализатором приступа.       — Чёрт, да ты только недавно очнулся и уже забиваешь себе голову этим, — злится Дэвид, ведь в его глазах Билли уже стал выглядеть одержимым своей идеей и тем дурнем, что наплевательски относится к самому себе, ни капли не жалея.       — Дай мне время, — отмахивается он и переводит требовательный взгляд на рыжеволосого. — Поул?       — Да? — тут же отзывается он, будто рядовой.       — Скажи, ты ведь следил за мистером Барлоу и мной в ту ночь?       — Конечно, как приказывали, — сопровождая свои слова уверенным кивком, говорит рыжеволосый.       — Скажи мне его действия за 3 минуты до приступа, — чуть приблизившись к мужчине, спрашивает Билли с него.       — Ох, я даже и не знаю, вспомню ли, — по-простецки почёсывая затылок, отвечает он, неуверенно сведя брови друг к другу.       — А ты попытайся, — уже источая из себя нетерпение и серьёзность, приказывает он, и мужчина, попятившись назад, нервно вздыхает и, спустя пару секунд, выдаёт:       — Он говорил с вами, потом, когда вы оба поднялись со своих мест ходили друг от дружки по кабинету, вы держались за край стола, он держал руки за спиной, потом он стал удаляться к выходу, как я думал, но…       — Но? — воскликнул младший, словно непоседа, подгоняя его.       — Да, но он сменил траекторию движения вправо.       — Справа от него был высокий резной комод, скорее всего дуб, на нём стояли безвкусные, но дорогущие статуэтки, всего пять штук, а каждая дверка комода запиралась на ключ… — задумавшись, вспоминает он детали, нервно подёргивая ногой.       — Да, он задержался там буквально на секунду и поторопился вернуться в исходное положение.       — Чего ты добиваешься? — непонимания ситуации, о которой, кажется, в курсе все, кроме него, Оскар возмущается, но мальчик и на этот раз не обращает на него внимания. Буквально в следующую же секунду он меняется в лице, подлетая к другу и с воздушной физиономией начинает рассказывать свои сумбурные мысли.       — За считанные секунды до его ухода я почувствовал мерзкий, приторный запах, еле уловимый. Сначала я подумал, что это от него, но нет — это был запах газа, сладкого такого, что аж зубы свело.       — Одежда, — вдруг вырывается из догадливого рта Блэка, и Шепли приковывает свой взгляд уже к нему.       — Одежда?       — Одежда, в которой ты был в ту ночь. Я хотел её постирать, но сложил в пакет и забыл. На ней мог остаться запах.       — Так достань её! Где она? — всеми силами торопит его младший, и детектив, не успев возразить против такого запала младшего, тут же лезет в один из шкафов кухни, — Давай же, — продолжает он, возбуждённо подгонять его.       И стоило только Дэвиду найти нужный пакет, как Шепли вырвал шуршащий ком из его рук, и, словно дикарь, разорвал, достав из него ком вещей. Он сразу же поторопился вдохнуть запах вещей и удостовериться в правоте своих догадок. В эту же секунду разом его унесло в тот вечер, стоило только этому запаху попасть в его лёгкие, как перед глазами заплясали те самые картины, которые он видел в тот вечер. Он уже было повалился на пол из-за этих воспоминаний, которые сразу же вырвали его из реального мира, будто ударяя по голове дубиной, но Дэвид, который стоял рядом, успел подхватить его, не дав встретиться с деревянными паркетом, и только потом медленно уложил его на пол. Как и Оскар, который в эту же секунду подбежал к нему, помогая другу усесться на пол, пока тот мучался от своих воспоминаний, что прошибли его словно током. Брюнет заметно забеспокоился, и сразу же за ним к Шепли подошёл и Поул. Одним словом, все перепугались такой реакции юноши на простой запах, а Оскар в это время поднял чёрный пакет с пола, который буквально пару секунд назад был в руках его друга и глубоко набрал в лёгкие запах от него. И, увидев заинтересованный взгляд Дэвида, вымолвив своё мнение:       — Правда пахнет газом, странно как.       — Что это за газ такой?! — спросил старший, пока Поул потряхивал Билли за плечо.       — Не знаю, но я выясню это в лаборатории в Нью-Йорке, — сказал он, поднявшись с корточек и увидев, что друг пришёл в себя и тихо попросил его поторопиться, а на все вопросы о своём состоянии отнекивался, и подметил, что ему просто необходимо поесть.       — Я отвезу вас обратно в аэропорт, — говорит рыжеволосый, и, попрощавшись с Шепли, они выходят из квартиры, громко закрывая за собой дверь.       Мальчик ещё пару минут не поднимается с пола, но стоит ему глотнуть воды, заботливо принесённой Дэвидом, как он устало, а то и облегченно вздохнул.       — Лучше? — спросил старший, принимая пустой стакан из рук Билли.       — Да-да, — спешит он ответить детективу и сразу поднимается, проигнорировав беспокойный взгляд парня, затем идёт в гостиную, заприметив там свою сумку с вещами. — Нужно приниматься за работу.       — Эй, нет. Ты должен отдохнуть, — злостно отвечает старший. Он хоть и терпеливый человек и всё понимает, но, если честно, вот это маниакальное стремление добраться до цели по чужим головам и собственным костям, он понять не может и, более того, считает, что такое нужно пресекать. Билли, словно обезумевший, бежит к своей цели, не обращая внимания на своё состояние, даже если оно совсем уж плачевное.       Да, так он справится быстрее и может успеть наказать каждого, кого захочет, ибо времени у него много в силу его постоянного движения, но в такой тактике есть и слабые стороны: если она затянется на долгие годы, от него самого не останется ни кусочка…       Юноша уже хватается за свою сумку, присаживаясь на диван, как темноволосый выдергивает незамысловатую и тяжёлую вещицу из его рук.       — Дэвид, я уже отдохнул! — злится в ответ он, уже подорвавшись с места, как Блэк одним движением руки усаживает его обратно. Парень возмущается пуще прежнего, ибо прямо сейчас Дэвид препятствует его прохождению по дороге, которая ведёт его к правде.       — Ты чуть не умер! Какого чёрта тебя это совсем не тяготит?! — на повышенном тоне говорит старший и сразу замолкает, мысленно наградив себя пощёчиной за такую несдержанность в своих негативных эмоциях.       — Я халтурил целую неделю, — ни на капельку не отступает юноша, так же громко отвечая, задрав нос выше. Он уверен в своей правоте.       — Ты не халтурил, — успокаивает его Блэк, быстро заметив, как сам же заразил юношу своим состоянием и он так же принялся источать злобу, — Ты работал. Но работал вот с этим, — указывает он пальцем на голову Шепли, и тот меняется от такого спокойного тона парня и принимает его точку зрения. Он прав. И всё же Билли не отступает от своего.       — Я должен кое-кого найти, — сдаётся он, решая рассказать, что успел понять за время, проведённое в летаргии. Он ужасно не хочет втягивать в это уставшего и вымотанного за последние дни Дэвида. Ему жаль его и он не хотел, чтобы старший навязался с ним в поездку до Глазго, но, кажется, он снова корректирует свои планы ради него.       — Билли, хотя бы пару дней отдохни. — тяжело вздыхает парень, устало смотря на притихшего мальчика. — Побереги себя хоть немного. Я могу уберечь тебя от всего, но не от тебя самого. Сколько можно убиваться?!       — Дай мне хотя бы один — нет, пару дней, — чтобы разобраться с этим, и я клянусь, что возьму выходной, чтобы отдохнуть, — обнадеживающие говорит он, жалостливо хмурясь, и устремляет взгляд своих опустевших от минуемой болезни глаз на Блэка. А тот лишь неуверенно глядит на него, не собираясь поддаваться, но почему-то глубоко в душе уверен, что для Билли это очень важно, как и всё то, что он делает. Но ему никогда ещё не было так тревожно за мальчика. Он чуть было не лишился его, а для младшего это всё будто плëвое дело: как сходить в магазин и по дороге упасть в лужу.       — Это очень важно, Дэвид, пожалуйста, — поняв, что старший вряд ли выпустит его из квартиры без устной договорённости, Билли решает не идти напролом и договориться, ведь шанс есть всегда, особенно сейчас, когда он знает, как трепетно к нему относится Блэк.       — Ты возьмёшь отпуск до Рождества, включительно, — в ответ говорит он, быстро раскусив манипуляцию этого очаровательного гада, который решил воспользоваться его благосклонностью, и от удивления у юноши челюсть на пол валится. Он уже было что-то собирается ответить в противовес словам детектива, но не тут то было, — и это не обсуждается, — строго пресекает его Дэвид, и у младшего не остаётся другого выбора, кроме как согласиться и подчиниться.

***

      — Кто такая Марша? — спрашивает парень, сидя вместе с Билли на заднем сидении машины такси, которое, вопреки всем правилам дорожного движения, сломя голову несётся в заданном младшим направлении за кругленькую сумму.       Буквально несколько минут назад они отъехали от вокзала, на который прибыли на прекрасном и весьма удобном поезде и, благо, дорога не длилась долго: всего пять часов, один из которых Билли медленно и с удовольствием уплетал купленную заранее еду, а остальные четыре часа спал в мёртвую головушку.       Дэвид же за всё время, что он находился с Билли в одном поезде, успел лишь попить кофе и пристально наблюдать за младшим на протяжении всей дороги. Он надеялся, что такой надоедливый взгляд заставит Шепли рассказать ему, по какой такой важной причине они мчатся в Глазго. На первые вопросы детектива юноша нехотя отнекивался, говоря, что всё ему объяснит по приезду туда, и добавил, что ему нужно найти Маршу, а после и вовсе принялся игнорировать вопросы.       «Кто она такая?»       «Почему её нужно найти?»       «И как они её найдут?»       На эти вопросы Билли решил не отвечать, подметив, чтобы парень доверился ему.       Нельзя сказать, что это раздражало старшего, но и не особо радовало, ведь он думал, что после всего произошедшего между ними, Билли будет более сговорчив с ним, нежели раньше. Однако он понял, что это просто особенность его характера: мальчик никогда не любил разговаривать попусту, как и не любил, когда его заставляли разговаривать, когда он этого не хотел.       А впрочем, Дэвид припомнит ему это.       Билли отвлекается от внимательного изучения местного ландшафта и переводит взгляд на старшего, а после демонстративно взглядывает на таксиста и отворачивается вновь, а Блэк замолкает, дожидаясь конца поездки, которая уже вот-вот наступит, ибо сидения в Британских такси чертовски неудобные.       Но, наверное, так считает только он, поскольку Билли весьма расслаблен и ему явно удобно восседать в салоне этой машины.       А после того, как она приехала перекрёсток и остановилась на небольшой улочке, по левую сторону от которой были обычные жилые дома рабочего класса, а по правую — всякие магазинчики для этого райончика. Он расплатился с водителем и вышел из машины.       — Женщину, которую нам нужно найти, зовут Марша Уилфроу. Её я увидел по телевизору в прямом эфире протестов в Глазго, когда мы остановились в отеле. Она стояла в левом крайнем углу, кажется на седьмой ступеньке городского суда, и держала небольшой плакат с красными словами на нём. Он привлёк моё внимание, потому что всё было написано печатными буквами, но заглавными были выделены некоторые из них. От Б до И, а после две Л на третьей строчке и в конце второго предложения И — то бишь, моё имя. Тогда ты спросил, на что я засмотрелся, но я не хотел говорить о том, в чём не уверен, и потому солгал тебе.       Я переписал слова с её плаката в свой блокнот и пытался понять, что же ей нужно от меня, и спустя несколько мучительных часов увидел шифр, благодаря краске, которой было всё это написано: акриловая красная краска, производство их компании находится именно в Глазго, как и главный офис.       Серхейвен Глазго, она зачем-то позвала меня и кажется хочет помочь, хотя я не уверен. — быстро шагая прямо по улице, второпях рассказывает Билли, не дожидаясь вопросов от парня, которые засорят его голову.       — Тебе не кажется это паранойей, — удивлённо открывает он рот от такой внимательности мальчика к мелочам, — ты ведь серьёзно утверждаешь, что неизвестная тебе ранее женщина хочет тебе помочь и пишет плакат с надеждой, что именно в тот момент, когда снимают её, именно ты увидишь этот эфир, — махает он руками, объясняя ситуацию, притянутую младшим за уши, ведь верит, что скорее всего это было глупое совпадение, а юноша уже целый детективную драму придумал, выдумав в своей голове всё, о чём сейчас рассказал.       В такие моменты Дэвид на самом деле чувствует, насколько Билли совсем не от мира сего.       Он вдруг останавливается и поворачивается к Блэку, который тоже встаёт на месте, как вкопанный, и, приблизившись к лицу старшего и сверкая своими глазками, выдыхает:       — Дэвид, это не паранойя. А гениальность.       — Боже. Ну и что она нам даст? — закатывает он глаза, пока Билли не отрывает своего взгляда от него.       — Подсказку. Нужно только найти её.       — И где же она находится? Стоп, откуда тебе вообще известно еë имя? — наконец-то спрашивает он, и Билли, усмехаясь, отходит в сторону, представляя взору старшего медицинское учреждение для душевнобольных, которые он скрывал за своей спиной, приковывая взгляд детектива только к себе, чтобы не обрадовать его раньше времени или чтобы Блэк не сбежал от сюда к чертям собачьим.       — В дурдоме? — скрывая своё изумление, уточняет он.       — В психдиспансере, — утвердительно кивнув, поправляет его Шепли и невесомо поправляет обеими руками ворот рубашки старшего, говоря этим жестом, мол, приготовься.       — Твою мать, — обречённо говорит он, не в силах оторвать взгляда от этого серого и злачного здания, и Билли, усмехнувшись, хлопает его по плечу, подгоняя за собой, — Извини.       — Пошли.       Они заходят прямиком в главный вход направляясь к стойке регистрации по стереотипному голубому коридору, созданному в 50-е годы и, кажется, ни разу не изменённому с тех самых пор. На бежевой плитке пола виднеются трещины, появившиеся то ли от непрекращающегося годами топота сотрудников и пациентов, то ли от буйных приступов последних.       Цвет голубых стен, казалось бы, должен успокаивать, но это совсем не так: эти стены насквозь пропахли медикаментами, возможно просроченными, и возможно не легализованными, а также страданием и болью здесь находящихся.       Билли всегда презирал психиатрические лечебницы, сколько себя помнит: он ненавидел эти места, в которых калечат относительно здоровых людей. Здесь от каждого заболевания придумали свою волшебную таблетку, которую пихают тебе в глотку на протяжении многих лет, тем самым усугубляя и физическое, и ментальное здоровье, а потом говорят родственникам, что больной обязан всё время находиться в психдиспансере, чтобы обезопасить их же.       Гнусная и грязная ложь.       Нет такой таблетки, которая исцелит отца, попавшего в ДТП по его вине со всей его семьёй и потерявшего своих детей и жену на месте аварии. Нет такой таблетки, которая поможет девушке, чьи родители были зарублены топором на её глазах её же обезумевшим супругом. Нет таблеток, которые избавят вас от полученной травмы; Нет таблеток, которые избавят вас от наследственного заболевания; Нет таблеток, которые изменят вашу жизнь в лучшую сторону.       Каждое психологическое заболевание является следствием. Нужно лишь найти его причину и работать над этим, а не пихать в больных, которые держится на божьем слове, препарат по 10 раз в день и ожидать исцеления. Всё же психдиспансеры двухтысячных годов недалеко ушли от подобных учреждений восьмидесятых или девяностых годов, а в то время подобные места не то, что вылечить не могли — они скорее калечили своих пациентов.       — Здравствуйте, мы к Марше Уилфроу. Она лежит в третьем отделении постоянного ухода, — опершись руками на стойку регистрации и натянув невинную солнечную улыбочку, говорит юноша, который ещё до отправления на бал приказал Поулу найти всю информацию об этой женщине и даже успел создать правдоподобную легенду об их родстве.       — К Марше Уилфроу? — вопросительным, высоким и скрипучим голосом говорит она высокомерно, смотря на него сквозь свои квадратные очки — К ней никогда никто не приходил.       — Да, но понимаете, мы с моим другом разбирали старые вещи в гараже дома моей бабушки и там я нашёл альбом с фотографиями, на них она держала маленького меня на руках и с изнаночной стороны было написано её имя. Я её никогда не видел, хоть и являюсь для неё близким родственником, а родство в нашей семье высоко ценится, поэтому я решил найти её и для этого…       — Хватит, хватит. Кем ты ей приходишься? — недовольно махая руками, перебивает она наигранно высокий голосок Шепли, ненавистно что-то записывая.       — Крестником. Я сын её сводной двоюродной сестры Джолин, она ещё… — утвердительно кивает он, улыбнувшись после своего наивного рассказа пятилетки.       — Это объясняет то, почему ты белый. — небрежно перебивает она, кидая на стойку два листа скреплённых скобами, — Вот, заполни эту форму и передай её в соседнее окно.       — Спасибо, — вновь улыбается он, уступая очередь другому посетителю.       — Вот это ты загнул, — тихо поражается Дэвид, стоит им отойти к старым диванам, стоящим в зале ожидания.       — Заполнять будешь ты, — нервно сглатывает юноша, стараясь сдержать признаки своего необъяснимого волнения от окружающих. Молодой человек бережно передаёт документы вместе с поддельным паспортом в руки детектива.       — Почему? — спрашивает старший, и Билли живо показывает ему, как сильно у него трясутся руки буквально на одну секунду, а после сразу прячет их в карманы. А Дэвид принимается заполнять документ под диктовку юноши на вымышленное имя, которое тот ему сказал.       После чего относит этот документ во второе окно, где ему говорят расположение женского отделения, номер нужной палаты и санитара, который проведёт их до этого самого места.       Дорога занимает буквально считанные минуты, после которых санитар отпирает перед ними дверь и торопливо уходит прочь, напоследок, сверкнув злостной улыбочкой, бросает:       — Если что, кричите.       И Дэвид, и Билли решают промолчать на явную колкость в свой адрес и, открыв дверь, второй делает медленный первый шаг в хоть и чистую, но обшарпанную палату. Интерьера здесь никакого нет: окно с решетками, койка и тумба. Заметив во всём этом хаосе полную темнокожую женщину с яркой причёской на голове, которая сидит к ним спиной, смотря прямо в стену, он зовёт её.       — Марша?       — Кто вы такие? Чë вам от меня надо? — невероятно резко и грубо, отвечает она, будто бросаясь в них этими словами, точно грязными тапками.       — Мы…       — Не смейте мне угрожать! Я знаю, что в 84 году избила продавца на заправке, но он угрожал мне. Они мне так сказали. Вы меня не запугаете сукины дети, — громче прежнего говорит она, но лишь одни слова заставляют её успокоиться и развернуться к ним лицом.       — Нет, Марша. Я Билли.       — Билли? — аж подскочив на месте, восклицает она, и, обернувшись, круглыми глазами смотрят прямо на него, на её лице отражается удивление и ошеломление, такое сильное, словно она увидела воскресшего мертвеца. — Билли? Неужели ты, мой дорогой Билли, вырвавший глаз санитару? — радостно говорит она, словно это какая-то хорошая новость, словно это какое-то ценное воспоминание для неё. Может быть, для неё, но никак не для Шепли, который в ту же секунду, когда женщина приближается к нему с вытянутыми руками, дабы ощутить целостность живого тела мальчика, он молниеносно направляет на неё дуло пистолета, недоверчиво и с отвращением глазея на безумную женщину перед собой, пока Дэвид, вскинув брови, удивлённо наблюдает за разбушевавшимся, будто ураган, Шепли.       — Откуда знаешь? — стиснув зубы, совсем тихо и сдержано спрашивает он.              — Я помню, я всё помню Билли. И я всё знаю о тебе, — Марша наивно хмурит брови и отступает назад на один шаг, не в силах поверить, что этот самый мальчик, которому он она так сильно желала помочь, направил на неё дуло пистолета. — Я помню, каким ты был маленьким. Я так счастлива, что ты жив. Я знала, знала, знала, что ты придёшь! — восторженно продолжает говорить она и Билли подмечает одну очень важную деталь — эта женщина словно копирует поведение ребёнка: она такая наивная, открытая, все эмоции видно на лицо, что редко встретишь у людей её возраста.       — Откуда вы знаете обо мне и что конкретно? — спрашивает он, не собираясь опускать пистолет.       — Я знала твою маму, Шантель, — и тут его рука то ли от сказанных слов, то ли от давления руки Дэвида на неё, медленно опускается, а дыхание сбивается, и он нетерпеливо пресекает её слова.       — Вы не могли её знать.       — Знала… — со слезами счастья на глазах говорит Марша, присаживаюсь на свою койку, и, похлопав по месту рядом с собой ждёт, когда Шепли сядет рядом с ней, и она сможет поведать ему всю эту историю с самого начала. — Я всё расскажу тебе, — и юноша, всё же сдавшись, убирает оружие и садится на другой край кровати, пока Дэвид закрывает дверь, всё так же стоя у входа.       Женщина пару раз хлюпает и почёсывает нос, после чего принимается своим тихим, но очень своеобразным для афроамериканцев голосом и взбалмошной манерой речи рассказ: не самый приятный, не самый счастливый, но правдивый на все сто процентов:       — Много лет назад я была моложе, чем сейчас, но у меня случилось ужасное горе, после которого я стала никому не нужна. И спустя несколько лет мне выдалась возможность устроиться на работу и заработать немного денег на жизнь. Знаешь, я ведь жила в приюте для бездомных и деньги заработать для меня было проблематично по многим причинам. Тогда я узнала, что в одну больницу, где хорошо платят необходима уборщица… Тебя поместили в ту самую больницу, где я работала уборщицей. Я заметила тебя не сразу, а только спустя несколько месяцев, потому что мне позволили убираться в том крыле здания лишь спустя время. Когда я устраивалась туда работать, мне сказали, что это психиатрическая лечебница для несовершеннолетних. Знала бы я тогда, что это грязная ложь… — небрежно утирая слёзы руками, рыдает женщина, сердце которой разрывает от боли.       — Мне сказали, что ты болен. Болен, как и другие дети. Мне сказали, что от таких, как вы, отказываются родители и эта больница является для вас неким приютом, что вас лечат. Мне рассказали, как сильно ты страдаешь от некого недуга, и так гнусно лгали они обо всех детях.       Но я убедилась в том, что их слова ложь лишь когда однажды увидела тебя воочию и поняла, что знаю тебя, что тебя родители бросить не могли, и уж ты точно не мог быть болен тем, от чего тебя лечили, если вообще лечили.       Тогда ты сидел в столовой и ковырялся в тарелке с едой. Даже просто находясь вблизи от других детей, ты выделялся из массы остальных. Ты показался мне особенным, немного безумным, но не больным. И когда я узнала твоё полное имя, я вмиг прозрела. Я поняла, что врачи что-то напутали, что ты не болен тем, от чего тебя лечили и отказаться от тебя не могли. После я узнала, что они намеренно держали там каждого из детей.        Узнала, что они не лечили вас, а калечили, узнала, что с тобой и другими детьми делали. Я узнала и про остальных детей, узнала о всех страшных вещах. Но сердце моё болело о тебе. Я понимала, что такой особенный мальчик, как ты, обязан быть свободен, конечно как и все дети обязаны быть свободны. Ты не заслуживал того, что случилось, не заслуживал всех этих испытаний, что настигли тебя будучи ребёнком.       Но я не могла спасти всех и потому хотела помочь выжить хотя бы тебе. И тогда в один из дней я пронесла в больницу оружие, а когда я убиралась в комнатах, в твоей я оставила пистолет, я положила его под подушку, чтобы ты смог найти его. Я знала, что ты найдешь. Я знала про твои глаза…       Тогда-то всё и случилось… В ту ночь ты сбежал, оставив после себя безмерное количество трупов, а я получила по заслугам: меня сослали сюда, и спустя много лет я не оказалась на свободе, в этой психиатрической больнице… — каждый, кто находился в этой комнате, ощущал всю горечь и безнадёгу этих слов, всю отчаянность этой женщины можно было ощутить нутром. Она была безмерно доброй, но невероятно больной. Это можно было заметить по всем её привычкам, тикам, манере речи и сумасшедшим глазам, которые смотрели куда угодно, но не на людей.       — Что с вами сделали? — спокойно спрашивает Билли с нескрываемой пустотой в голосе. Он удивлён, ошарашен этой новостью до глубины души и невзначай мотает головою, отказываясь верить в правдивость этих слов.       Но к чему ложь? Зачем Марше врать ему? Зачем звать сюда и к чему были те слова о том, что она знала его мать?       Женщина отрицательно кивает головой и машет руками перед Билли, будто говорит, что ничего особенного с ней не сделали за этот проступок и рассказывать она об этом ему не будет.       Потому решает перейти на другую тему.       — У меня шизофрения, Билли. С таким диагнозом меня никуда не хотели брать на работу. Я худо-бедно нашла мужа, родила одного ребёнка, и тогда почувствовала счастье, как вдруг на меня набросился рецидив. Я не хочу говорить… Я не хочу говорить, что я натворила, но после этого я отчаялась, потеряла мужа, доход, родителей у меня никогда и не было: я выросла в детском доме и, добравшись до вершины, опьянённая счастьем и забывшая про болезнь, я потеряла всё и стала одной из отбросов общества, а потом один благородный человек предложил мне работу уборщицы в его больнице…       — Человек? Какой человек? Как он выглядел? Молодой, старый, высокий, низкий, а глаза, какие у него были глаза? — присаживаюсь ближе к Марше, говорит Билли, отчаянно пытаясь узнать хоть что-то об этом человеке, ведь возможно, это тот самый мужчина, которого ищет он.       — Милый. Такого я уже и не помню… Помню только, что он представился мне как Робин.       — Зачем позвали меня сюда?       — Я хотела помочь тебе.       — Почему вы помогаете мне? Тогда в больнице и сейчас? — отчаявшись найти хотя бы какую-то выгоду для этой женщины в её поступках, он в сомнениях задаёт вопросы. И она вдруг улыбается ему, и аккуратно сжав его руку в своих горячих ладонях, говорит:       — Твоя мама была прекрасным человеком, одним из немногих, кто отнёсся ко мне с пониманием. Когда я лежала в больнице в Лондоне, в родильном отделении рядом со мной была она. У меня были осложнения при беременности и меня положили в больницу на сохранение, а у неё уже родился ты, — с улыбкой на губах говорит она, а голос её начинает похрипывать от нахлынувших слëз от тёплых воспоминаний. — Я до сих пор помню эту маленькую бирочку на твоей ноге, там было написано «Билли Эрнест Шепли», твой рост и совсем маленький вес. Она рассказала мне, почему они назвали тебя так — твой папа был приверженцем английских традиций, и даже имён, хотел выбрать что-то красивое и утончённое для тебя. А мама понимала, что вам придётся переехать в Америку и имя нужно соответствующее, так вот решить они не смогли. Отец дал тебе имя Эрнест, а мама имя Билли, — эти слова заставляют уголки губ Шепли поползти вверх, ведь даже тётушка никогда не рассказывала ему о решении родителей дать ему такое имя, и сейчас ему об этом говорит совершенно незнакомый человек, которому он почему-то верит. Такого о его родителях Билли не слышал даже из уст тётушки, которая всеми силами избегала таких трогательных разговоров об утраченном навсегда прошлом.       Глаза его начинают щипать от наступивших слёз, которые он мужественно сдерживает, в то время как по щекам Марш уже катятся солёные дорожки, текущие из глаз.       — Она была так добра ко мне, хоть и знала о моей болезни, помогала справиться с волнением и поддерживала меня. Она была прекрасным человеком. Я невероятно боялась рожать, испытывала ужас при виде хрупких младенцев, но когда я увидела тебя, ты был таким милым, а твои глаза, казалось, смотрели мне прямо в душу, ты смотрел на меня с таким интересом и сжимал мой палец. А после ты улыбнулся своей беззубой улыбкой — я не знаю, можно ли это так назвать, но я клянусь, что ты улыбнулся мне и развеял все мои страхи перед родами. Я поняла, что ради такого же чуда, как ты, я готова пройти через все круги ада.       И я запомнила тебя, я как-то почувствовала, что это ты. Сердце не обманешь. И тогда в больнице, увидев твои глаза, я поняла, что это ты. У меня не было и грамма сомнений в своей правоте.       Билли, я потеряла всю свою счастливую прежнюю жизнь, и узнав о том, что ты лишился родителей, поняла, что не позволю отобрать эту жизнь и у тебя. Я знала, что ещё могу возродиться, что у меня есть шанс на счастье, если я помогу тебе, что ты можешь стать новым смыслом моей жизни.       Но я ошибалась…       — Как вы узнали, что статья, из-за которой начались протесты, была написана мной? — безупречным хрустальным шёпотом спрашивает Билли, не позволяет эмоциям взять верх.       А Дэвид всё это время стоит в сторонке, наблюдая за столь трогательной и, казалось, даже безумной ситуацией, ведь это же насколько мир тесен, что допускает такие совпадения.       Он впервые в жизни видит настоящее чудо.       — Они мне сказали, — снова улыбнувшись, говорит Марша о «них», как о своих друзьях.       — Кто они? — встрепенулся мальчик, нервно поправляю свои волосы.       — Они… Голоса, они много говорили мне о тебе, и я поняла, что могу связаться с тобой благодаря ним, и у меня получилось.       — Голоса? — хмурясь, юноша повторяя её слова, и вдруг женщина прижимает его к себе.       — Да. Они сказали, что бы ты присмотрелся к Беркуту без глаз. У него нет глаз. То, что создали люди, лишило эту величественную птицу зрения. Из-за злых на тебя людей, в Америке их популяция сократилась в 50-е годы. Они просили тебе передать это… — прижимаясь губами к холодному уху юноши, шепчет она дрожащим голосом, старательно и дословно вспоминая каждое слово, которое привиделось ей.       Беркут, эта птица изображена на символике «Bloody Bird», а в Северной Америке гнездится главным образом в западной половине континента от хребта Брукса. Это одно из немногого, что знает юноша об этой птице.       Но почему у Беркута нет глаз?       Самое первое, что приходит ему на ум — экологическая катастрофа, ведь одному Богу известно, сколько миллиардов животных пострадало от рук человека и сколько продолжает страдать от этого безжалостного и поистине самого страшного зверя на планете.       — Спасибо, — благодарно кивает Билли, отстраняясь от неё, но женщина вновь крепко обнимает белого юношу, сжимая его в своих объятиях, будто в первый… и последний раз.       — Будь осторожен. Будь очень осторожен, мой милый Билли, — всё так же дрожащим голосом тараторит она, поглаживая его по голове, и Шепли отвечает ей взаимностью, тихонько, еле заметно приобнимая женщину одной трясущейся рукой.       Да, сейчас он понимает, почему Дэвид хотел огородить его от этой поездки: сейчас, после приступа, такое давление на психику ему совсем не нужно по дороге назад. Но уже нет — он его не послушал.       — Ждите весточку, — также тихо шепчет он ей в ответ и, поднявшись со своего места выходит из палаты, краем глаза заметив, какой недобрый взгляд женщина бросает на детектива идущим за ним.       — Дэвид? — уже оказавшись на улице на свежем воздухе, вдохнув полной грудью и прочистив лёгкие от больничного запаха, зовёт он парня.       — Что? — отзывается он, заботливо укладывая ладонь на плечо мальчика.       — Я кое-что понял. Звони своему другу из Нью-Йорк Таймс. К Рождеству у него на руках будет очень занимательная статья.       Дорога домой занимает у них абсолютно столько же времени, сколько и туда. Посадили их в более новый вагон, и сиденья в них были больше, чем в предыдущем, но такого же бархатисто красного цвета. Билли очень быстро купил билеты на этот поезд, ведь это весьма дорогие места и не каждый их покупает. Он сказал, что в этом плюс дорогих вещей — их больше из-за того, что их могут позволить себе в разы меньше людей, а за дверью из тёмного дерева они были закрыты от других глаз. Здесь очень уютно и тепло, а вид за окном просто поражал своей красотой, и всё же Дэвид был уверен, что Шепли смотрит далеко не на красивые виды, а витает где-то в своих сумасшедших мыслях.       Однако во время этой поездки Билли не спит, а задумчиво смотрит в окно, проигрывая в своей голове самые занимательные мысли о расследовании. И Дэвид относительно рад, что они сделали такой прорыв в этом деле, но его терзают лишь две мысли: «как себя чувствует Билли?» и «кто они теперь друг другу?»       После того, что между ними было, Дэвид никак не ожидал, что Шепли будет вести себя так, будто бы и не заметил этого. Конечно, поведение его малость изменилась, но их отношения, о которых они так и не поговорили из-за того, что мальчишка сломя голову мчится гробить себя ради дела, не давали покоя. Его бесстрастие касательно произошедшего даже задевало самооценку старшего, который, как минимум, привык видеть довольное и игривое выражение лица у людей, с которыми спал, а не задумчивую и хмурую мину, какую сейчас наблюдает у Шепли, смотрящего вдаль.       — Почему ты не говоришь со мной? — неожиданно для задумавшегося Билли спрашивает он и эти слова заставляют младшего невесомо вздрогнуть.       — Не говорю? — удивлённо вскинув брови, уточняет он, возвращаюсь в реальность из своих мыслей.       — Да, — кивает старший.       — Мы же смотрим в окно.       — Я смотрю на тебя, — уверенно и напористо, не теряя серьёзности в голосе, говорит старший, заставив Билли глубоко в душе рассмеяться от такой требовательности к своей персоне, и он выпускает свою гаденькую подхалимную улыбочку, которую так любит детектив, щурит и без того хитрые глаза и вальяжно облокачивается на спинку дивана. Детектив перед ним сейчас был похож на обиженного мальчишку, которого не похвалили за то, что он помыл за собой тарелку. И Билли знал почему Дэвид себя так чувствовал.       — Хорошо, давай поговорим, — удовлетворённо говорит он, видя насквозь то, что хочет от него услышать Дэвид, которого заботит только одно - их проведённая вместе ночь. Билли поражается тому, насколько же это, оказывается, важно для него. Не сказать, что это не важно для младшего, просто он, наверное, не настолько сильно ждал этого, как Блэк. Желание Шепли было молниеносным, резким, словно взрыв, а вот у Дэвида оно копилось долгое время. Юноша знает, как давно старший испытывал неоднозначные или очень даже определённые чувства к нему, и если честно, то и сам Шепли их испытывал, хоть и не сразу, только вот если детектив принял их и не отрицал, то мальчик вёл борьбу против своего сердца, что начало подавать признаки жизни.       Но сейчас он хотя бы частично принял, что ему нравится улыбка старшего, нравится его голос, его руки, глупые шутки и, о Боже…       Ему начинает нравиться Блэк. Он старается не гнобить себя за проявление чувств к нему, которые считает слабостью до сих пор, и всё же… он может позволить себе быть слабым при нём, но только при нём или при Оскаре, не больше.       Оскар ему как брат, который всегда поддержит и поможет ему, который заботится о нём и волнуется. А Дэвид для него уже как родной: тот самый, кто может защитить его и никогда не предаст, он не может сделать такого и Билли в этом уверен, пусть и имеет большие проблемы с доверием, но своему выбору-то он верит.       О боги, как глубоко он закапывал свои чувства, что они так неожиданно хлынули через край его души. И вдруг он на секунду позволил себе нежно улыбнуться старшему, как тот вздрогнул и даже, кажется, испугался.       — Что ты улыбаешься? — непонятливо заподозрил он неладное в поведении чересчур милого и чувственного юноши, который снова заставил его сердце трепетать одним своим игривым взглядом.       — Я? — театрально удивился он, стирая усмешку с лица и приложив руку к груди сказал, — Разве?       — Да, вот только что, — пуще прежнего поражается он, тыча указательным пальцем прямо в лицо младшему, который уже и в прям злорадно усмехается.       — Брехня. Я уже говорил, тебе нужно к офтальмологу, — бросая отсылку об их яркой совместной ночи, он деловито поднимается с места, оттолкнув от себя руку Дэвида, делая вид, что собирается уйти за чаем, — очки тебе выпишет.       И уже направившись к выходу, детектив ловит его за руку и, дёрнув на себя, заставляет младшего упасть прямо к себе на колени.       — Кто мы? — серьёзно спрашивает он, а Шепли устраивается поудобнее и продолжает валять дурака, ибо не может поверить, что Дэвид на самом деле не понимает этой очевидности, хотя и знает, что он не понимает.       — Люди, кто ж ещё. Хотя, я иногда думаю о том, что ты похож на кальмара или осьминога.       — Нет, кто мы друг другу? — строго перебивает его Блэк, а Билли, проигнорировав его тон, усаживается на старшего так, как ему вольно и, обхватив его шею руками, будто бы собрался душить, и так же серьёзно, но наигранно спросил:       — Что ты хочешь обсудить?       Немного задумавшись Дэвид всё же ответил:       — Ночь.       — День... — наперекор ему сказал Билли словно оттягивая момент серьëзности. Детектив заметив настрой юноша устало вздохнул.       — Билли.       — Дэвид, — снова в противовес ответил Шепли, но заметив как Дэвид не сводит с него глаз, буквально таки взглядом умоляет о честности, то сдался. И взяв своë волнение в руки спросил:       — А кем ты хочешь, чтобы мы были?       — Женатой парочкой.       — Мерзость.       — Любовниками?       — Я тебе сейчас врежу, — угрожающе сжимая руки крепче на шее, недовольно хмурится он.       — Парой, — тут же вспоминает он, самый нейтральный вариант, за который младший вряд ли выбросит его из окна поезда.       — Куда не шло. Я подумаю… — кивает он, ослабив хватку, и Блэк обхватывает его руками за талию, зная, что тот его за это не убьёт, и, вопросительно изогнув бровь, когда жестокой расправы не последовало, решил уточнить.       — Так ты, получается… — но вдруг его нетерпеливо перебивает Шепли, которому надоела безмозглость этого слепого идиота.       — Дэвид, у тебя абсолютно не функционирует правое полушарие мозга, а если бы оно работало, то ты бы и сам понимал, что был бы на твоём месте кто угодно, я бы грохнул его быстрее, чем он успел до меня дотронуться. А ты даже не хочешь хоть немного пораскинуть своим серым веществом, чтобы это понять…       — Это самое романтичное признание в любви за всю мою жизнь, — умилëнно улыбнувшись, притягивает он юношу ближе к себе.       — Это не то… — уже было протестует Шепли против таких громких слов, которые режут его чуткий слух, но не успевает послать Дэвида куда подальше, ведь он прерывает дальнейший его словесный фонтан из оскорблений и недовольств пылким поцелуем, который затягивается слишком надолго…