Часть 17. Не смотри назад.
25 ноября 2022 г., 14:30
— Он что? — громко говорит испуганный Оскар в трубку, пока Дэвид отстраняет телефон от своего уха в надежде не оглохнуть. Такого он ещё не слышал от Оскара, ведь лучший друг Билли обычно спокойнее удава и от него за километр разит любвеобильностью и обожанием к его миленькому, словно младшему братику Шепли, которого он уже как сотню раз затискал и столько же раз получил звездюлей от младшего за это. Блэку даже показалось, что Оскар смачно навернулся со стула после слов о состоянии юноши, как он и предугадал то, что творится с Билли с той злосчастной ночи, явно ни в какие рамки не лезет.
— Ты вообще меня слушал? — нетерпеливо говорит детектив, не в силах выслушивать начинающуюся истерику Оскара. Да, он понимает, что парень боится за друга, но криками и патовым шоком, доводящим его до тахикардии, делу не помочь, и это Блэк понял только после того, как Билли попытался его убить, и это у него практически получилось из-за рассеянности старшего и волнения за него.
Дэвид стоял напротив балкона в серой гостиной Лондонской квартиры новоиспечённого знакомого, который явно фанател от рока и кинематографа 60-х годов, а также имел нескрываемый талант садовода. Вся эта небольшая, не самая новая квартира была обставлена различными зелёными растениями. Дэвид, признаться, не особо разбирался в них, но марихуану видел частенько и готов был поклясться, что один маленький и несчастный, уже начавший засыхать куст там да был. Стены квартиры были белые с переливом в оттенок свежесваренного кофе. Пол деревянный из тёмного дерева, а простая, но на вид дорогая мебель категорически хорошо вписывалась в этот интерьер, от которого веяло столкновением Английской поп-старины и нового мира.
Он оставил Шепли под присмотром Поула, которого Дэвид из-за специфики своего далеко не Британского акцента зовёт просто Пол. Что мужчине, который с его отцом примерно одной возрастной категории, совершенно не нравиться.
Поул привёз их в свою квартиру после случившегося, и как выяснилось сегодня днём, жертвует её для восстановления Билли, а сам, по его словам, поживёт у своей невесты, которой он уже пятый год пытается сделать предложение. Дэвид не знал и не понимал, для чего Поул снабдил его данной весьма бесполезной информацией, но разговорившись с ним побольше, Дэвид понял, что рыжеволосый — сам по себе очень общительный человек, у которого язык без костей; ему интересно рассказывать о своей жизни и слушать рассказы других о их рутине. Это и радовало: детективу не приходилось напрягать мозг в безликих разговорах с Поулом.
— Дэвид, я впал в прострацию от слов, что у него был приступ. Я его лучший друг, я моментально зациклился на этом, так как человеческий мозг склонен…
— Всё, всё, Оскар, я понял, — перебивает он беспощадное месиво из накативших на Оскара мыслей, и, успокоившись, присаживается посередине дивана, склонив голову и вцепившись ладонью прямо во взъерошенные чёрные волосы, которые от этого жеста свою архитектуру вряд ли изменят по причине того, что их уже надо бы помыть.
— Мы вернулись вчера ближе к утру. Проснулся он впервые только сегодня днём около трёх часов. Я вчера уснул в его комнате в кресле рядом с кроватью и находился вместе с ним. Но когда он увидел меня после пробуждения, его глаза вспыхнули, а зрачки стали походить на чёрную дыру. Он заверещал и схватился за бутылку воды на тумбе, снова кричал то же, что и тогда, когда пытался меня убить, вжимался в стену позади себя, не давал и шагу к нему сделать. Его поведение было идентично тому же, что и вчера. Он словно дикий.
— Он пытался тебя убить? — в недоумении задаётся вопросом Оскар, замирая, а Дэвид лишь продолжает свой рассказ.
— Да, когда я старался успокоить его, мы тогда ещё были… — на этом Оскар заканчивает слушать Блэка, ведь ничего нового он не узнает. Парень молниеносно прокручивает в памяти случаи из жизни, в которых бы Шепли вёл себя так же, как и по рассказам Дэвида, и с лёгкостью вспоминает их.
Оскар знал, что к сожалению, такое с Билли происходило, но благо все эти случаи были в один и тот же год и лишь дважды, по крайней мере два таких приступа Оскар застал, а про остальные юноша мог ему попросту не говорить.
Он не обладал характером склонным к тому, чтобы рассказывать лучшему другу о всех своих недугах и проблемах. Напротив, Шепли старался утаить от Оскара весомую часть того, что с ним происходит, дабы старший не волновался за него. Однако он прекрасно понимал, что лучший друг видит многое, что с ним творится. Слова в те моменты были излишни, и конечно Билли не возобновляет разговоры о его состоянии, которое на тот момент было весьма плачевным. То, что описывает Блэк, невероятно схоже с тем, что с Шепли уже происходило когда-то, и парень уверен, что это очередной приступ, но, кажется, в более тяжёлой форме, раз юноша всё ещё не очухался от случившегося.
— Дэвид… Боюсь, он не пытался убить тебя, — негромко прерывает Оскар бурный рассказ детектива о случившемся.
— По твоему мнению, я не понимаю, когда меня хотят убить? — тягостно вздыхает Дэвид.
— Нет-нет, я имею ввиду, что он пытался убить не тебя. Он видел не тебя, — эти слова оставляют за собой лишь неприятный и ледяной шлейф тишины, который поглощает в себя все звуки, краски и эмоции. Блэк опешил от уверенно сказанного Оскаром, и, немного помолчав, нервно сглотнул, будто приготовился услышать самую большую тайну Билли.
— Попрошу подробностей, — холодно отозвался он, выпрямившись так бегло, будто мать сделала ему замечание, как когда-то в детстве.
— Ты сказал, что у него светились глаза и были расширены зрачки. У Билли необычные глаза, и по моим наблюдениям, если на сетчатку попадает прямой луч света, то зрачок расширяется, а в кромешной темноте сужается, в то время как у обычных людей всё происходит наоборот. Билли, так же как и все мы, физически не может контролировать свои зрачки. В обычном состоянии когда его глаза загораются, зрачки ведут себя так же, как и в обыденное время, а вот расширяются они в следствии приступа. Помнишь, я говорил, что он страдает от посттравматического стрессового расстройства? Как и у любого человека с этим расстройством, у Билли есть опыт, вызывающий внезапное переживание психологической травмы и тяжёлые негативные эмоции, которые захлёстывают его с головой. В медиасфере люди это называют «встреча с их кошмаром». Люди с таким расстройством обычно всеми силами сторонятся встреч с тем, что может напомниить им об полученной травме или о том, как они её получили, стремясь избежать нового приступа. Ему нельзя встречаться с такими вещами, коих у него немало. То бишь от встречи с этим катализатором он испытает чувства, которые будут схожи с теми, что он испытывал в момент получения травмы, и его сознанием это воспринимается как опасность, как и у всех людей.
— То есть, он избегает каких-либо вещей, людей и так далее, чтобы не сработал спусковой крючок, который приведёт его к состоянию приступа?
— Да, — уверенно кивает Оскар на той стороне телефонной трубки, — но я видел его в таком состояние лишь пару раз, и в каждый из них он вёл себя совсем непредсказуемо и нерационально. У него в состоянии приступа пропадает ощущение реального времени и мира в целом. Так вот, после этих приступов я проводил с ним много времени, но тогда после случившегося он вёл себя совсем не так, как описываешь ты — наоборот, он был спокоен как и всегда и вполне себе уравновешен. Я мог расспросить у него всё, что с ним происходило: точнее, всё, что он помнил, чувствовал, мог узнать, его ощущения в состоянии приступа, и, узнав подробности, я мог попытаться в следующий раз помочь ему больше, чем прежде.
— Короче… — нетерпеливо перебивает Блэк. Сейчас в голове Дэвида, как осенние золотистые листья, поднимаемые ветром, вертятся в хороводе лишь вопросы о том, что же он может сделать, чтобы вывести Билли из этого состояния, как он может ему помочь.
— Я веду к тому, что во время этого приступа его атакуют галлюцинации разных видов вперемешку с травмирующими воспоминаниями. Он видит того, чего и в помине нету. Я думаю, что эти галлюцинации не связаны с ПТСР, ведь они местами слишком сюрреалистичны и продолжительны для такого расстройства, но суть остаётся в том, что… он видел перед собой не тебя, а кого-то, кого он до смерти боялся и боится по сей день. Понимаешь? Отсюда и его желание защититься, убить, спрятаться, необходимость неприкосновенности и всё остальное.
— Но голос… Почему он меня не слышал? Я же пытался докричаться до него? Мой голос он мог услышать, мог узнать…
— Дэвид, галлюцинации бывают как зрительные, так и слуховые, обонятельные, вкусовые, тактильные и так далее. Он не слышал тебя, а если и слышал, то совсем не то, что ты ему говорил в реальности. В этом пагубном состоянии он полностью оторван от мира… Галлюцинирующий человек одновременно с ложными образами своего сознания может воспринимать и реальность. Возможно, он и видел тебя мельком, но в таком состоянии его внимание распределяется неравномерно, часто смещаясь в сторону обманов восприятия. Иногда его разум бывает так поглощен последними, что действительность почти, либо вовсе не замечается.
— Почему он раньше, когда отходил после подобных приступов, был относительно в порядке? Почему сейчас он после пробуждения ведёт себя как обезумевший? — донимает он Оскара волнующими вопросами, скрывая своё нехилое удивление от того, насколько же хрупка человеческая психика, Дэвид и раньше об этом задумывался, давно уже имел своё мнение на этот счёт, но ему никогда прежде не приходилось иметь дело с настолько травмированным и истерзанным человеком, как Билли, который сидит на успокаивающих препаратах и буквально может сойти с ума. Как бы прискорбно это не звучало, но вчера и даже сегодня Дэвид не может отделаться от чувства, будто он по рукам и ногам связан с этим юношей, прямо как врач в психбольнице со своим несчастным подопечным. Он готов помочь Билли, он хочет этого, но, чёрт возьми, детективу никогда не было так сложно, как сейчас, ибо он в кои-то веки попросту не знает, что с ним делать.
— Я… Этого я не знаю, Дэвид. — слышится огорчённый голос Оскара. — Но я примерно понимаю, как ему помочь, — на несколько долгих секунд Оскар исчезает, возвращаясь в свой кабинет и, шелестя бумагами в комоде, продолжает. — Я сейчас отправлю тебе смс со всеми нужными действиями и препаратами, и как только выкрою время, то сразу прилечу к вам. Это будет не раньше, чем через неделю, а до того времени следуй моим указаниям.
— Когда он придёт в себя? — с надеждой в голосе спрашивает Блэк, и парень на другой стороне трубки замирает, не в силах выдать точный прогноз, ибо ещё не увидел воочию состояние мальчика, но, собравшись с силами, всё же отвечает.
— Время покажет… — вздыхает он, а после вспоминает вопрос, который хотел задать старшему. — Дэвид, скажи, как ты его уложил обратно в постель, когда он проснулся?
— Ну… Вколол ему немножко успокоительного. Или как оно называется, — пожав плечами отвечает парень, он не знает точно, насколько сделал правильное решение, но другого выхода не было и он просто послал Поула в ближайшую аптеку, ибо снова вырубить его прикладом Дэвид бы не разрешил.
— Он же не бешеный пёс…
— Видел бы ты его, заговорил бы по-другому.
— Я… Впрочем, чёрт с этим. Но не делай больше ничего подобного, а я сейчас отправлю тебе сообщение со всеми указаниями, — отпускает парень эту ситуацию, ведь времени на её разрешение пока нет, нужно в срочном порядке прописать хотя бы примерный план лечения.
— Оскар? — окликает уже готового сбросить вызов Оскара Дэвид.
— Да?
— Попытайся приехать как можно раньше. Ты ему нужен, — просит Дэвид, в такой ситуации ему плевать и на принципы, которые Шепли обозвал пылью и на то, что подумает о нём Оскар.
— Я постараюсь… А пока что ему больше нужен ты… Пожалуйста, позаботься о нëм, — отвечает Оскар и Блэк оживляется от этих слов, будто засушенный беспощадным солнцем цветок от воды. Он и так понимал свою важность в сложившейся проблеме, но теперь ещё и знал, что Оскар надеется на него, а возможно и сам Билли где-то в глубине души отдаёт Блэку свою последнюю надежду на спасение.
Дэвид кладёт трубку и уже готов был погрузиться с головой в свои мысли, как Поул, выходя из комнаты Билли, негромко, но весьма ощутимо хлопает дверью. Детектив переводит свой измотанный взгляд на мужчину, а он лишь непоколебимо идёт в сторону кухни, находящейся позади Блэка. Она совмещена с гостиной, и, к сожалению, Дэвиду некуда уйти, чтобы побыть наедине со своими мыслями. Выйти из дома он не может из-за волнения за спящим Билли; пойти к нему же в комнату и посидеть рядом с мальчиком, сторожа его мирный сон — это целое испытание для него. Видеть Билли в таком состоянии подобно долгой и протяжной душевной муке, которая время от времени бьёт его под дых, издевательски приговаривая, что никуда она от него не денется и отпускать его не собирается.
— Так значит, ты кто-то вроде его личного дворецкого, слуги? — не глядя на Поула, однотонно и совсем незаинтересованно спрашивает Дэвид, преследуя собственное желание хоть немного отвлечься от происходящего апокалипсиса вокруг.
— Эй, прикуси-ка язык, шкет, — прямо в лоб Блэку отвечает Поул, совершенно недовольный таким нахальным сравнением. — Я никакой не слуга!
— Однако под его дудку пляшешь, — всё так же монотонно подмечает Дэвид, пока мужчина чем-то гремит на кухне за его спиной и, развернувшись в сторону Поула, детектив видит, что он лишь заваривает себе чай в маленьком, украшенным цветастыми узорами, заварочном чайнике.
— А ты видел хоть одного человека, кто не играет по его правилам и остаётся в живых, умник? — буркает рыжеволосый.
Этот мужчина кажется Дэвиду тем, кто повидал чертовски многое за свою жизнь и каждое из этих колких событий закалило его. Дэвид не может сказать, что хорошо разбирается в людях, но есть такие, которых вы, кажется, видите насквозь: точнее, они вам сами показывают всю подноготную их бытия, сами того не замечая. Поул был именно таким человеком, он рассказывает о себе всё, а после делает вид, что ничего и не говорил, он обсуждает с тобой что-то, а потом и в помине не помнит, о чём вы там говорили.
— Я не видел. И раз уж зашёл такой разговор, ты ведь наверняка тоже его должник?
— Должник? — недоумевает Дэвид, ибо он никогда бы не назвал себя должником Билли, да и юношу своим должником тоже. Их отношения для Дэвида были из разряда «Мы оба оказались не в тот день, не в том месте и столкнулись лбами, разбив их к чертям собачим».
— Да ты издеваешься надо мной!? — поражается мужчина наглой неосведомлённостью этого зеленоглазого оболтуса, что свалился ему на голову так же неожиданно, как куча снега в жаркий майский день. — Ладно-ладно, просвещу тебя, — присаживаясь напротив Дэвида в однотонное кресло говорит он, заведомо пропитав эти слова всей своей царской снисходительностью. И в этот момент детектив вспоминает Билли, которому была свойственна эта манера, однако в неё он добавлял перчинку, которой не было у Поула в лице своей искажённой от глупости Блэка физиономии и приподнятой вверх одной брови. Ох, иногда Дэвиду казалось, что у мальчика на лбу огромными светящимися буквами выбито «Ты что совсем осёл, Блэк?».
Дэвид не переживёт отсутствия этой милой гримасы от мальчика в своей жизни.
— Шепли за свою драгоценную помощь денег не берёт ни цента, никогда. Он принимает оплату только натурой.
— Пардон? — вырывается из уст ошарашенного Блэка, что заставляет Поула поперхнуться чаем и округлить глаза до такого же состояния, в каком они были выпучены у самого Дэвида.
— Боже мой, вот тебе и извращённый Америкой мозг, — прокашлявшись, махает он рукой, и Дэвид слегка даже расслабляется от этого жеста, — Он делает предложение от которого невозможно отказаться: обещает помощь тем, кто в самую задницу загнался со своими проблемами. И этот отчаявшийся кто-то, — вскинув брови и ткнув пальцем себе в грудь, подразумевая под этим отчаявшимся кем-то самого себя, — соглашается на его условия, которые Шепли стремглав предлагает, — мужчина закидывает ногу на ногу и, звонко хлопнув ладонями друг об друга, разводит руки в противоположном друг от друга направлении.
— Договор с дьяволом заключён, — чарующим голосом говорит он. — Ты до конца своей жизни должен быть ему союзником, что-то вроде правой руки, выполнять поручения. Он устанавливает тебе запреты, он же их и снимает если посчитает нужным, он регулирует твоё окружение, он может в один миг разрушить всё, что помог вернуть. Предать его — всё равно, что выстрелить себе в лоб или добровольно облиться бензином и попросить прикурить. Вот почему у него не бывает недовольных должников. Мертвецы недовольства не кажут, — рассказывает Поул, не прерываясь даже на чай, и у Дэвида вдруг складывается полная картина тактики Билли, такой же педантичной, как и сам юноша.
Теперь он понимает, о чём тогда в больнице говорил Оскар: то, почему он именно так ответил Блэку.
«— Почему ты всегда так много мне рассказываешь о нём?
— Потому что ты единственный, кто ему помогает… Искренне, а не потому, что он тебя шантажирует и заставляет это делать.»
Дэвид не его должник. Билли не шантажирует его, не угрожает ему, по крайне мере всерьёз… Однако и Оскар, и Поул, увидев его впервые, подумали, что он должник Шепли.
Неужели он настолько одинок?
Кроме Оскара, который ему ничего не должен, по словам Билли так точно, даже та же самая Эшли, которая вроде как является другом для юноши, познакомилась с Билли в ходе того, как стала его должницей и является ею по сей день. И Шепли никогда не позволит ей забыть этого…
— Так ты его должник? — уточняет он.
— Да, но я лучший из всех, — задирает нос рыжеволосый.
— Вижу, заботишься о нём, — кивает Блэк, хоть и чувствует, как внутри него собирается целая гонка из подозрений и недоверия, и пока что всё это лидирует над хиленькой искренностью Поула.
— Не могу иначе. Я обязан ему всем, что имею сейчас. Если бы не он, я бы уже либо умер от алкоголизма, либо сидел в тюрьме за убийство. Пусть иногда он и бывает занозой в заднице, но это терпимо, — отпив немного чая, отвечает он, тихо усмехнувшись.
— Если бы не эта заноза, моя жизнь была бы монотонной и обычной, — в полуулыбке говорит Дэвид, вспоминая, как он жил раньше, когда в его жизнь ещё не нагрянул ураган по имени Билли и не перевернул всё с ног на голову.
Хочет ли он ввернуть прошлое?
Нет.
Но хочет продолжить настоящие с этим стихийным бедствием, с чудными глазами и поганым язычком, а, если получится, то и встретить будущие вместе с ним.
— Погоди-ка, погоди. Раз ты не в списке его должников, тогда кто ты такой? — прищурившись, пододвигается он ближе к Дэвиду, и тот, сдерживая уставшую улыбку, отвечает:
— Скажу так, у нас с ним более чем чувственные, рабочие отношения, плюс иногда страстная ненависть и умопомрачительные дебаты на тему того, где мы будем ужинать.
— Я сделаю вид, что не слышал этого, — режет он слух Дэвида своими нетерпеливыми и шокирующими словами. Поул и виду не подаёт, как он удивлён, и всё же это слышится в его интонации. — Завтра привезу тебе ключи от квартиры, — рыжеволосый поднимается с места и выходит прочь из квартиры, оставляя Блэка наедине с его взбалмошными мыслями, от изобилия которых его голова дымится будто старый котëл.
Он берёт в руки телефон, заглядывая в сообщения, и находит новый пришедший от Оскара километровый текст, включающий в себя всё от «Сделать пространство вокруг Билли максимально безопасным и домашним, чтобы он мог чувствовать спокойствие» до «Давать ему жаропонижающие таблетки один-два раза в день в зависимости от состояния. Позже, когда жар спадёт перейти на препараты…» Здесь было расписано всё вплоть до поведения рядом с ним. В принципе, многое из того, что написал Оскар, Блэк и так бы выполнил, но вот один из пунктов ввёл его в ступор «Обмыть его после сильного жара, а жар у него явно будет.»
— И как же это, спрашивается, я его смогу обмыть?
Вслух размышляет он, ведь Билли и подойти-то к себе не даёт, что уж говорить о том, чтобы раздеть его и хотя бы протереть мокрым полотенцем. Однако ответ на этот вопрос пришёл сам собой, потому так Дэвид уже делал это вчера, когда они вернулись в Лондон. Шепли был без сознания всю дорогу, его было легко поднять на руки и отнести в квартиру, раздеть и протереть полотенцем, а после и переодеть в хоть какую-то домашнюю одежду, которую он успел найти в этом доме. Это было весьма легко, благо Поул позаботился об этом и забрал все вещи из отеля. Билли не буйствовал, не кричал — он просто был в отключке.
Но если он будет в сознании, если не будет спать, то как Дэвид сделает это? Он же не сможет вырубить его, как это сделал Поул, и дело совсем не в силе, в которой он превосходит мальчишку раз эдак в 100, а в том, что не сможет его ударить, всерьёз ударить.
От одной лишь мысли, что он ударит Билли, отвращение к самому себе взлетает на уровень Эвереста. Парень не шутил и не преувеличивал, когда говорил, что не тронет младшего и пальцем.
Блэк совсем не тот человек, которому была присуща жестокость. Он жесток, но лишь когда это требуется в работе. В глазах конкурентов и сотрудников он безжалостный манипулятор, тиран, хитрый подлец и вообще мерзкий тип, а обладая другим амплуа он бы и не взлетел в своём деле так высоко. Но работа есть работа, а его личная жизнь и дорогие ему люди не способствуют тому, чтобы он был жесток с ними, тем более, детектив никогда не решал и не будет решать проблемы с близкими с помощью насилия, это ведь никому пользы не принесёт.
Кроме того, Дэвид рос с младшей сестрой, в глазах которой насилие было чем-то ужасным, пусть и неведомым. Он просто не мог позволить себе быть плохим примером для Джули.
У него банально всегда был спортивный зал в квартире, где он мог бы выпустить пар, или, на крайний случай, разнести одну из комнат в доме. Но он никогда не опустится до уровня своего ненавистного отца.
Но однажды он не выдержал…
Это произошло года 4 назад, когда Дэвид только-только громко заявил о себе как о владельце многих успешных компаний, которые он же и продвигал. В то время он был на пике своей, так сказать, славы, но это не мешало ему оставаться инкогнито для крупных изданий и каждого человека в Америке, ибо Блэк тщательно прятался от вспышек фотокамер, из-за чего никто не знал, как он выглядит. Это играло на руку, потому как ему прекрасно и спокойно удавалось исполнять свою работу детектива.
Тогда в один из выходных дней Роберт пригласил Дэвида заехать к нему домой, а обозначало это лишь одно — его ждёт очередная тирада о том, какой же он несносный сын. И вот после очередного такого разговора с отцом, который не постеснялся влепить сыну крепкую пощёчину, вновь заклеймив его позором семьи за его неопределённую ориентацию.
В тот вечер Блэк младший не прогнулся и не ответил отцу тем же, но, чёрт возьми, как он хотел. С ледяным выражением лица Дэвид вернулся домой, но стоило ему зайти в квартиру, как первое же, что попалось под руку, моментально полетело в стену напротив, пострадала ни в чём неповинная дверь, в панорамные окна со всей дури был запущен стул, разбив одно из них вдребезги. Даже стене, о которую от ярости детектив разбил кулаки до крови, знатно прилетело.
Ненависть…
Ненависть и ломающая кости внутри тела ярость в тот момент поглотила его с головой. Он не чувствовал ничего, кроме неё. Боль отошла на второй план, как и мысли о том, что возможно он пожалеет о том, что сейчас творит, но то будет потом, а сейчас важно выплеснуть эмоции.
Эта самая ненависть была вызвана невероятной болью: болью, которую Дэвид терпел многие годы, и вот наконец-то она переломила ему хребет пополам, и эту боль ему подарил отец…
Дэвид практически всю свою жизнь из кожи вон лез, дабы угодить требованиям своего отца. На какой-то момент он прекратил свои попытки, как и общение с Робертом, но спустя время он, словно блудный сын, вернулся обратно в Нью-Йорк и снова попал под влияние старшего, пусть оно и было не так пагубно, как раньше, ибо парень к тому моменту научился хотя бы мысленно посылать старика далеко и надолго, но всё же оно никуда не делось.
Дэвид снова начал стараться, в частности для самого себя, но в некоторые моменты ловил себя на мысли, что хотел бы угодить отцу и выстроить с ним худо-бедно хоть какие-то отношения. И каждый раз, когда он брал новую высоту, он вновь не слышал никаких слов похвалы от отца. Чёрт с ней с похвалой, Дэвиду хватило бы улыбки в свою сторону, но даже этого он не видел.
Ему всегда было начхать…
А Дэвид продолжал усердно работать, стремился хоть немного угодить ему, и в тот вечер, когда отец ненароком узнал об очередных нетрадиционных похождениях сына и снова отругал его, как бессовестного мальчишку, клеймил позором всего их рода, дамбу его терпения прорвало: он высказал Роберту всё, что накопилось за столько лет в его израненной душе от «Ты мог бы хоть раз сказать, что любишь меня?!» и до «Я никогда не мог угодить тебе, так зачем же мне стараться это делать, если сейчас я могу трахать кого захочу и жить как захочу. Мне не нужно твоё царское одобрение!».
Дэвид не ждал извинений от отца.
Не ждал и понимания.
Нет, это в прошлом. Он не ждал от него ничего. Он знал, что так и останется никогда не любимым сыном. Отец снова отверг его, снова напомнил о своëм недовольстве сыном, а его заявление о позоре семьи послужили катализатором. На этих словах закончилась вся оставшаяся в сердце Дэвида любовь к отцу.
Он навсегда запомнит Роберта как того, чью любовь он так отчаянно пытался заслужить; того, кто каждый раз отвергал его выбрасывая за порог, будто надоевшего щенка; того, кто унижал и обесценивал все его старания. Блэк младший позволил себе выплеснуть всю свою боль в ненависть, а ненависть в ярость, и эта ярость тучей обрушилась на всё, что попадалось ему под руку в тот вечер. Он бился в истерике, громил всё вокруг, даже не пытаясь сдержать горьких слёз, что предательски струились из его глаз. Он рыдал, кричал так громко, как только мог, чтобы избавиться от этого чувства отречëнности, от недостатка любви, в которой так нуждался, от очередного отвержения, которое в этот раз стало для него последним.
В один миг силы начали кончаться и Дэвид повалился на пол, крепко вцепившись руками в свои чёрные волосы, которые благо не вырвал, и тогда, стоя на коленях, по уши в собственном отчаянии, в слезах он услышал жалобное «Дэвид?».
Он поднял взгляд и увидел Джули. Сестру буквально трясло от ужаса, а глаза её были до краёв наполненные солёными слезами. Она смотрела на него с таким страхом во взгляде, с таким волнением, что Дэвид и думать забыл об отце, стоило ему понять, что он натворил.
Он напугал Джули...
Дэвид моментально успокоился, насколько он мог. Он подозвал сестру к себе, но та не сделала и шага. Она невероятно боялась словно обезумевшего старшего брата и парень почувствовал это. Он буквально умолял её не бояться и подойти обнять его, говорил о том как сожалеет, что ей пришлось увидеть его в таком состоянии.
Через несколько попыток Джули всё же сделала шаг навстречу и они слились воедино в крепких объятиях друг друга. Сестра заплакала, рассказывая как она испугалась, а Дэвид извинялся за случившееся, объясняя, что ему сейчас немножко трудно, но он обязательно справится и всё будет как раньше…
Дэвид не мог себе и представить, чтобы в таком состоянии его увидел Билли, чтобы так же испуганно смотрел на него своими заплаканными, огромными глазками, как когда-то смотрела на него сестра.
Насилие для Дэвида — это неприемлемое звено в отношениях с теми, кого он любит.
Он скатывается по дивану чуть ниже и, отбросив телефон в сторону, потирает усталое лицо руками. Думать и сил уже нет от слова совсем, но ему стоит поразмыслить о Билли и о том, как ему помочь.
Блэк встаёт с насиженного места и, дойдя до комнаты мальчика, медленно приоткрывает дверь. На огромной кровати, свернувшись калачиком, тихо сопит Шепли. Волосы его взъерошены, лицо бледное, как девственный холст, ещё не испачканный красками художника, а пальцы рук впиваются в собственные плечи, за которые он себя обнимает. Его худенькие ноги поджаты как можно ближе к телу, а на, с первого взгляда, умиротворённом лице виднеются нервные подёргивания, как и по всему телу в целом: он дёргает то рукой, то ногой, то головой, отворачивается, зарывается лицом в подушку, учащенно и весьма громко дышит и всем своим видом источает необъяснимый животный страх. Его будто мучает кошмар.
Дэвид заходит в комнату и присаживается рядом со спящим Билли. Он неуверенно касается своей ладонью его шелковистой и горячей щеки и младший вздрагивает, крепко зажмурившись. Теперь, когда детектив знает, как поставить Билли на ноги, он обязан сделать всё для этого и вернуть его в прежнее состояние. Что чувствует парень, будет не простой задачей, но он должен с ней справиться. На кону здоровье его крохи…
***
Он снова просыпается в этой холодной, серой комнате, где провёл добрую половину своего заключения в этой страшной больнице… Кажется, он пробыл здесь целую вечность, но учитывая маленький календарик, который он разглядел на столе одного из медиков, прошло всего 9 месяцев — ровно 9 месяцев ада. Первые 3 месяца он страдал и рыдал, раздирая в клочья свою душу от боли об утрате родителей, следующий месяц он был переполнен жалостью к себе и страхом к каждому в этом месте, через пару недель он прекратил плакать, сожалеть и убиваться от горя, а остальные пять месяцев под его сердцем зарождался эмбрион ненависти и злости, от которого сердце переставало биться. И вот оно уже больше месяца желает вырваться наружу, но Шепли умело сдерживал его, лишь иногда спуская с поводка на санитаров либо же медиков. Он не сожалел, не плакал, он потихоньку начинал буйствовать, но не как в первые месяцы, проведённые здесь: его буйство не было истеричным, разгоряченным и сумасшедшим. Нет… Оно стало спокойнее удава, холоднее ледника в Антарктиде и безумнее самых известных миру маньяков, диктаторов, политиков… И это было только начало. Он вновь чувствует боль по всему телу, и, что самое главное, всегда помнил, какую травму и как заработал. Их было много, и не успевали заживать старые, как появлялись новые по воле его щедрых на тумаки мучителей. Возможно, такие действия вряд ли нанесли бы значительный вред взрослому человеку: ему не было бы больно, а наверное просто неприятно, но для маленького Билли, да и в принципе для каждого заключённого здесь, которые зачастую не были старше четырнадцати лет, каждый удар был значительным. От одного все органы в теле скручивались в комок, от другого дыхание перехватывало, а от непрерывных попыток дышать кислородом его рёбра словно рушились под гнётом вздохов. Следующий удар чувствовался так, будто в его голове громыхал церковный колокол весом под тонну. Вместе с этим ему ни на секунду не переставали доказывать, что к нему они относятся со всей своей благосклонностью и аккуратностью, нежели к другим дистинктивным вариантам или того хуже простым детям, которые так же состояли в группе, дабы не путать их с дистинктивами. С самого первого дня прибывания в этом месте и тех и других убеждали в том, что это наказание совершенно заслуженное. Так же изо дня в день им вбивали в голову, что происходящее с ними — это лишь меньшая мера того наказания, которое они заслужили в реальности. Билли верил в это. Нет, не потому, что готов был поверить в любой бред от страха и безнадёги, а потому, что видел то самое «неблагосклонное» отношение санитаров и медиков к другим детям не из его группы. Они получали куда более серьёзные травмы за любую провинность и терпели ещё более скотское отношение к себе. Билли лишь молча, сдерживая слёзы страха и отвращения от собственного бессилия и накапливая ненависть под сердцем, заставлял себя не плакать… Он знал: знал, что другим приходиться хуже, чем ему, но он завидовал… Казалось бы, чему? А тому, что другие дети хотя бы могли общаться между собой, а Билли — нет. Никому нельзя было допускать Билли к другим дистинктивным вариантам и простым детям. Ему нельзя было даже сидеть с ними за одним столом в столовой, нельзя было выходить из больницы на улицу, а им это было разрешено, если Билли не могли избить до смерти, то других детей могли — вот в чëм были их отличия. Соединяла их лишь то, как старательно сотрудники организации заставляли их поверить в то, что всё происходящее с ними абсолютно правильно и заслуженно. Воспитанники данного медицинского учреждения, даже оказавшись на свободе, никогда не сказали бы правду просто так. Они заучивали текст, который обязаны были говорить каждый раз, когда им задают провокационные вопросы. Детям внушалось, что нахождение в этом месте и есть их прямое предназначение: кому-то рассказывали, что родители погибли при несчастном случае, кому-то байки о том, что родители самостоятельно отдали своё дорогое чадо в организацию, ведь стали бояться его. Неизменным оставалось только то, что в любом из случаев так будет лучше в первую очередь для самого ребёнка, который попал в это злополучное место, ибо здесь есть медики, которые могут совладать с силой дистинктивов. Детям с самого первого дня внушали чувство ложной безопасности и беспрестанно говорили о том, что только в этом месте они не способны навредить себе и другим людям, а это означает, что дистинктивные варианты будут в тотальной безопасности. Многие верили. Несмотря на физические наказания, которые применялись к каждому пациенту, дети всё ещё продолжали считать, что они в безопасности, ведь им говорили об этом каждый день, а их поступок действительно настолько ужасен, что они заслужили этого наказания. Били сильно, но исключительно обычных детей, дистинктивных вариантов избивали реже и куда более безобидно, нежели то, с какой силой применялось физическое насилие к обычным детям. Билли никогда не мог понять ту грань, которой придерживались работники данного учреждения. В его глазах это выглядело так: обычного ребёнка можно избить хоть до смерти, а вот дистинктива избить можно, только аккуратно, так чтобы выжил, ни в коем случае не погиб. Шепли было ни чуть не лучше чем другим. Он знал, что эти правила негласны, но установлены хозяином, из-за чего все работники должны были их соблюдать. Санитары так точно, о врачах мальчик такого бы не сказал. И если первые и впрямь иногда могли вспомнить о правилах и наказаниях, за нарушение которых их вряд ли бы помиловали, то вот вторые не считали своим долгом соблюдать их с пациентами. Иногда он получал чуть сильнее, чем другие из-за своей непокорной натуры: из-за громких слов, из-за отказа смириться со своим положением и позволить вытворять с собой всё, что медикам в голову взбредёт; он спорил, он кричал, дрался, хватался за любые острые предметы, до которых только дотянется, и угрожал. За год нахождения в этом месте он нанёс увечья, кажется, каждому, кто его касался, а если и нет, то пытался и потому считался буйным пациентом. Он не мирился с происходящим, как другие, лишь бы не быть избитым или только бы не получить разряд электрошоком. Ему было плевать, насколько сильно его изобьют. Он знал, что выберется отсюда, знал, что убьёт каждого ублюдка, кто измывался над ним, кто смеялся над ним из-за его беспомощности и пользовался ею. Шепли готов был поклясться, что он не единственный, в чьём сердце так бушует ярость. Издевательство было излюбленным занятием санитаров, эдакое развлечение. Они часто оставляли дверь в его комнату открытой, чтобы пациент видел эту щель и почувствовал, что у него есть шанс сбежать. Но как только он выбегал из своей палаты в надежде сбежать, как санитары ловили его подхватывая на руки, наслаждались его криками, держали своими грубыми и мерзкими руками так сильно, что синяки были обеспечены, лапали его тело, пока он кричал и звал на помощь. Они смеялись и говорили ему самые гадкие вещи, которые только хотели. Он старался отключить свой слух, старался не слушать, не слышать, лишь бы не расплакаться от страха, а бояться было чего. И такое они проделывали часто с разными дистинктивами: вроде и травм не наносят, и вроде как стая волков доводят испуганного кролика до сердечного приступа от страха. «Ты ломаешь себе жизнь ради сведения счётов» — так в будущем говорил ему Оскар». Билли знал это, и у него не было выбора. Он не могу позволить, чтобы дети страдали так же, как страдал он. К пациентам применялось как психологическое насилие, так и физическое. Шепли повезло чуть больше, чем другим детям: он был единственным дистинктивом группы зрения. Хозяин ставил под запрет какой-либо контакт с ним и, несмотря на его угрозы в сторону работников, Билли всё же не отставал от других. Пусть он был и особенным, но не для сотрудников. Правила в больнице были не лучше чем в тюрьме: здесь нельзя было шуметь, драться, разговаривать друг с другом, здесь были запрещены какие-либо средства связи, не было телевизоров, телефонов, банальных газет или радио — не было ничего, что могло бы хоть как-то связать тебя с внешним миром. Если кто-то ронял еду на пол, её приходилось жрать с пола, потому что упавшая на пол еда — это неуважение к повару и санитарам, которым придётся всё убирать… И ты сделаешь это, даже если не хочешь, как бы сильно не хотел, ты будешь это делать, тебя заставят. Перечить санитарам было с всё равно, что подписать себе смертный приговор, но несмотря на это дети всё же не могли поддерживать идеальную дисциплину: кто-то дрался, кто-то ругался, а кто-то лгал сотрудникам. В той больнице, где был Билли, неподалёку от самого здания больницы был белый дом. Ночью туда уводили группы детей, которые провинились днём. Шепли не знал, что там с ними делают, но был уверен в том, что он прав в своих домыслах. По ночам он слышал крики, слышал вопли, плач, мольбы о пощаде, он слышал их из соседних камер, куда иногда наведывались санитары. Эти крики были сдавленные, в них была та боль и страдания, которые испытывали пациенты этого злачного места. Многим не было даже двенадцати лет… А иногда юноша слышал эти глухие крики ночью с улицы, из белого дома, куда уводили детей. Некоторые дети не возвращались оттуда. Билли смотрел в щель между решётками и видел, как туда ушло десять мальчиков и девочек разного возраста от восьми до четырнадцати лет, а возвращались только семь. В «Bloody Bird» дети боялись провиниться, но как мы все понимаем, они не могут соблюдать идеальную дисциплину. Дети то дрались, то толкались и часто нарушали правила. А если и не нарушали, по ночам их всё равно навещали работники больницы. И если Билли за провинность просто могли избить, заставить вытирать собственную кровь с пола или запереть в тёмной и холодной камере без света еды и воды на день-другой, то другие попадали в белый дом. Хоть за всё время пребывания в больнице он ни разу не подвергался изнасилованию, он знал, что этого не удастся избежать другим его, так скажем, сокамерникам. Увы, Билли не смог избежать того, что ему против своей воли несколько раз пришлось быть свидетелем изнасилования. В дальнейшем он забыл, старался забыть всё это как кошмар наяву, будто всего этого никогда не было. Он не хотел вспоминать. И каждый раз, когда санитары касались его, в голове всплывали тошнотворные слова одного из дистинктивных вариантов категории слуха о том, что ему и ещё нескольким дистинктивам из его группы пришлось пережить это, а кому-то и не единожды. Билли не мог прекратить думать о том, что и с ним может случиться это, что и над ним кто-то надругается, что ему придётся пережить такое унижение. Он знал, что может не пережить такого. Но однажды, когда двое санитаров «игрались» с ним — впрочем, делали всё то же самое, что и обычно: давали выбежать из комнаты, а после ловили и снова касались, — один врач проходил мимо и, завидев эту сцену, как оглашенный закричал на них, да так, что эти ублюдки выронили Шепли из своих рук, а пока этот невысокий мужчина, источающий из себя сгустки ярости, приближался к ним, мальчик успел скрыться за дверью в свою палату. И уже оттуда слышал весь рой нецензурных слов, выброшенных на санитаров, будто ушат помоев. Этот врач угрожал хозяином, который если бы узнал, что те своими нечестивыми лапами касались этого дорогого для него дистинктива и что он как-то пострадал, то он сделает с ними что-то немыслимое… они пожалеют, что на свет родились. Из этих слов Билли понял для себя только одно — того, о чём он так волнуется, здесь с ним не сделают. Но бить вряд ли перестанут, потому уловил ещё одну страшную мысль: он невероятно боится этого хозяина, кем бы он ни был, и меньше всего он хотел бы встретиться с ним… «Никто из присутствующих там не был добр к нам.» — в будущем говорил Шепли. Врачи здесь были не лучше санитаров: они не знали жалости, сострадания, любви, были жестоки, беспринципны и всемогущи. Они кололи его тело огромными иглами, связывали его, крепили железными прутьями веки, чтобы он не мог сомкнуть глаз, укладывали под какой-то аппарат, который делал что-то с его глазами, отчего было больно так, что хотелось скорее умереть. Его пичкали разными препаратами, в его кровь вводили странные вещества, состав которых был известен одному Богу, и после этих действий его укладывали на шокотерапию, били током больно, долго, мучительно… Всё, что делали эти изверги, по их мнению, должно было привести к одному: сделать так, чтобы клонирование его ДНК стало возможным, чтобы оно могло прижиться у другого человека. Из него хотели сделать инфекцию, что превращала бы обычных людей в дистинктивов. Они перепробовали многое и когда кто-то не выдерживал этих пыток, от него просто избавлялись. Билли всё думал, чем же это надо руководствоваться, чтобы дойти до таких суровых, жестоких умозаключений. Билли был у них единственным дистинктивом зрения, и с ним, как оказалось, они были деликатны и нежны. И если они считали это мягким обращением, то ему становилось страшно даже представить, что пришлось вытерпеть другим. Вы наверняка задумались о том, как же Билли иногда удавалось разговаривать с одним мальчиком из группы слуха, если его контакты с другими детьми строго запрещались и это изо дня в день соблюдалось. Дело было в том, что когда всех детей отпускали на прогулку по территории больницы, Билли оставался в своей палате и не мог выйти к ним, а потому сидел около своего маленького окна, внизу которого можно было открыть ещё более крошечную форточку с крепкими стальными решётками и наблюдал за ними. Наблюдал он долго, начиная с 6-ти месяцев пребывания здесь. Для Билли это занятие стало единственным, во время которого он хоть немного, но успокаивался. Эти дети, как и он, становились потерявшими ту самую тоненькую нить, что вела к хрупкой, пока ещё не испорченной душе, что не была слепа и глуха, как у взрослых, чьи голоса делали из них монстров — таких же, как и они сами, а порой и тысячу раз хуже них по истечению времени; те, кто находился здесь, лишились души, лишались всего… Отсюда нельзя было выбраться невредимым. Если ты попал в это место, то уже не спасёшься, как ни старайся… В один из таких дней под своим окном Шепли обнаружил плачущего мальчика, одетого в такое же тряпьё, как и он сам: больничная футболка серого цвета и такого же цвета шорты длиною до колена. Мальчик что есть сил сдерживался, чтобы его никто не слушал. Он был примерно возраста Билли, кожа его была смуглой, прямо-таки карамельной, а чёрные волосы, сбритые под ноль, только-только начали отрастать и можно было понять, какого они цвета. Он сидел на холодной земле, поджав худые ноги к груди, обхватив свои колени руками, уткнулся в них так, что видно было только макушку. Шепли не знал, кто этот мальчик, как и не знал, что он здесь делает, ибо ранее никто и никогда не приходил к его окну, ведь оно находилось сбоку здания, в то время как все дети гуляли за ним, на огражденный высоким забором и колючей проволокой весьма просторной территории. Ах, если бы Билли хоть иногда мог угомонить своё любопытство, возможно, многое в его жизни бы имело совсем иной исход событий, но нет! Он целую кучу времени не говорил со сверстниками, а если точнее, то не говорил ни с кем вообще. На врачей и санитаров он обычно огрызался, как детёныш шакала, угрожал им и всячески отнекивался от разговоров, которые они пытались с ним завести: ему было чересчур мерзко даже быть рядом с этими людьми, не то что говорить с ними. Обычно эти ублюдки спрашивали о его самочувствии и готовности к новым процедурам, а санитары отпускали гадкие намёки и шутки в его адрес, за что, Билли был уверен, в аду этим неандертальцам выделят почётное место в адском котле. Впрочем, так он думал в первые дни, но, как говорится, надежда покидает нас последней… И она покинула, забрав с собой, в придачу, его веру во всех богов, какие только существуют на этой земле, его веру в ад, где якобы наказываются люди за проступки, совершенные в жизни — иными словами, платят сполна за свои грешки. Билли не верил в это. Как ни странно, он верил в человека, в человеческий разум и его исследования. Ему было искренне жаль тех людей, которые уповали на силу Божью. Но больше, чем жалости в его душе было отвращение к таким людям, ведь по опыту общения и изучения их он знал, что от дьявольского мракобесия и бесчинств их останавливала вера в иные силы, которые обязательно их покарают на том свете. Билли знал себя и знал, что для того, чтобы не творить беспредел, у него есть хотя бы совесть, понимание собственной ответственности, адекватное воспитание и минимальное представление о законах и уголовной ответственности, всё благодаря родителям… Шепли считал, что и у здешних медиков и санитаров нет ни веры в Бога, будь она неладна, ни человечности, а потому говорить с ними он не собирался, ибо не о чём ему разглагольствовать с таким мусором. А этот мальчик выглядел таким разбитым и расстроенным, что Билли не мог не заговорить с ним: как-никак перед ним сейчас живой и, кажется, такой же, как и он, человек, а не те выродки, о смерти которых он мечтает изо дня в день. — Эй… — негромко и спокойно зовёт он черноволосого, и тот сразу же встрепенулся, круглыми глазами уставившись на Шепли. — Чего плачешь? — Я… Я, — вытирая мокрые от слёз щёки, заикается он, сдерживаясь, чтобы не заплакать ещё громче. — Слёзы разве как-то помогут? — монотонно интересуется Шепли, вспоминая, что ни ему, ни другим это не помогло. — Я не хочу здесь быть. Я хочу домой… — всё же срываясь на тихий плачь, мальчик прячет своё лицо в ладонях. — Тут все этого хотят, — отвечает ему Билли, обратив внимание младшего на себя. — И все поэтому рыдают, но если мы всё ещё здесь, значит что-то делаем неправильно. — Но что делать, если нам не выбраться, — утирая заплаканные глаза рукавом кофты, спрашивает темноволосый, смотря на Шепли своими карими глазами, на дне которых холодящая душу безнадёга переплетается с маленькой, совсем крошечной надеждой на чудо. А такого Билли не видел ни у кого в этом месте. — Хотя бы прекрати реветь, — подсказывает он мальчику, и лицо того кривится. От удивления он несколько долгих секунд рассматривает лицо своего нового неимоверно спокойного знакомого, которого прежде никогда не видел в больнице, и, набравшись смелости, спросил: — Кто ты? — А ты? — не удосужившись ответить первым, спрашивает Билли, чем сбивает мысли мальчика, заставив задуматься, но, не смотря на это, он почти сразу же отвечает. — Я Дэмиан, дистинктив группы слуха. — Билли, — говорит светловолосый, вместо пожатия руки, как это обычно делают при знакомстве, хватается рукой за выпирающую в сторону Дэмиана решётку и жмёт её. — Из какой ты группы? — замявшись, тихо уточняет мальчик. — Не важно, — отрезает Билли, не желая говорить о глупых разделениях их как дистинктивных вариантов, будто они уроды какие-то. Но, завидев расстроенное лицо своего нового друга, решает не заканчивать разговор этим, да и ему не хочется, ведь он так давно не разговаривал ни с кем. — Дэмиан? — окликает его Шепли, воодушевлённый их знакомством — Скажи, а как долго длится ваша прогулка? — Вроде минут десять или двадцать, уже и не помню. А почему ты не гуляешь? — почесав затылок, отвечает он. — Мне нельзя… — грустно отвечает он, ощущая себя каким-то уродом, которого нельзя выпускать из клетки, и это чувство просочилось под его кожу, заставляя расчёсывать её до крови от обиды, — А ты можешь приходить иногда сюда? — с надеждой в голосе спрашивает Билли, и мальчик напротив него много раз кивает, потому как очень заинтересован своим новым другом. — Да. — Хорошо, — кивает он, а в душе даже улыбается мальчику, продолжая пристально рассматривать Дэмиана, пока тот не поднимается с места и уже было хочет уйти, как останавливаться и подходит ближе к окну Шепли. — Билли? — зовёт он его, обращая на себя внимание, — Ты знаешь, как выбраться отсюда? — Пока нет…***
Дэмиан сдержал слово. Он приходил к Билли под его окно два раза в неделю, когда его группу выпускали на прогулку. Ни Шепли, ни сам мальчик не знали, какие это дни недели — да что там, они даже не были в курсе о том, сколько сейчас времени, — но сошлись во мнении, что выпускают их по пятницам и субботам, что было неправдой. Они каждый раз разговаривали друг с другом в весьма неугомонном и быстром темпе, чтобы узнать друг о друге как можно больше. И вот теперь-то Шепли знал, что Дэмиана похитили, когда он вызвался помочь родителям и занести в гараж небольшую строительную тележку на их участке. Отец всё ещё делал ремонт: строил что-то вроде беседки, а сына хлебом не корми, дай только помочь отцу с этим делом. Они разрешили забрать тележку, и пока родители готовили ужин, он накинул куртку и выбежал на улицу, но назад уже не вернулся. Билли же не торопился во всех подробностях описывать случившееся с ним, и делал он это не просто так: каждый раз, когда ему приходилось вспоминать о случившемся, его атаковали немыслимые и страшные картины перед глазами: резкие звуки, чей-то хищный шёпот и холодок по всему телу. Билли никогда не испытывал нечто подобное, никогда не был тем, кто видит такие, как он тогда думал, видения. Спустя годы, уже в настоящее время, он всё же понял, что это простые галлюцинации, но вот при каком заболевании они проявляются так явно, он знал, но, увы, не хотел признавать свою горькую участь. Он знал, ещё тогда в больнице знал, что с его психикой сотворили что-то страшное, что его сломали и обескровили, но он даже не представлял, что будет страдать от этого всю оставшуюся жизнь. Благо в его положении, уже будучи подростком, он видел подобное весьма редко. Галлюцинации набрасывались на него, как алкоголик на бутылку едкого спиртного, несколько раз в год, и жить это практически не мешало до недавнего времени… Тогда в больнице Шепли просто рассказал, что к нему в дом ночью ворвались люди, которые и убили его родителей, а после похитили самого мальчика. Дэмиан поверил в эту частичную правду. Их разговоры длились немного времени, ибо мальчику нельзя было надолго пропадать из поля зрения охраны, которые старались следить за каждым из детей. Однажды их даже чуть не поймали, но Билли успел закрыть форточку и спрятаться, а Дэмиан сделал вид, что отошёл в угол, чтобы справить нужду. За это ему влетело, но любой дурак догадается, что за общение с запрещённым дистинктивом ему досталось бы больше тумаков, чем за такую шалость. С тех пор они были ещё более бдительны и осторожны… — Дэмиан, что с тобой? — спросил Билли, выглядывая из окна на подошедшего к нему мальчика, чьë лицо украшали свежие синяки. Он готов поклясться, что испытал не дюжий страх за друга, который уже так полюбился его сердцу. — Мне немного досталось, — пожимает Дэмиан плечами и устремляет взгляд в землю. — За что? — Выплюнул таблетки и попал санитару в глаз, — после недолгой заминки совестно отвечает он, а Билли вспоминает, что когда проделывал то же самое, его тоже не по головке гладили. Он с сожалением во взгляде посмотрел на друга и, в секунду став серьёзнее, принял решение, о котором он думал последние несколько дней. Билли спросил: — А на каком этаже вы находитесь? — Я на самом последнем. — А палата? Номер? — уточнял мальчик, запоминая каждое слово Дэмиана. — 503, — безобидно отвечал он, а Билли так хотел обнять его, так хотел поделиться теплом и заботой, хотел помочь ему, но знал, что пока ещё бессилен. Ему не оставалось ничего, кроме как просить своего дорогого друга терпеть. — В следующий раз не плюйся в санитара… Нужно набраться терпения… — Билли, почему ты такой спокойный? — Я, наверное, сошёл с ума…***
После того разговора Дэмиан пропал на несколько недель. По крайней мере, так казалось Билли, который был разбит и опустошён потерей единственного друга, будто безвольный старинный кувшин для вина. Он днями напролёт сидел на подоконнике, беглым взглядом высматривая такой дорогой его сердцу неугомонный силуэт Дэмиана. Именно таким ему казался этот несносный мальчишка, любивший рассказывать Шепли о своей прежней жизни, которой он так рьяно и ненасытно жил ранее. Билли сжирала едкая тоска по нему. Он не мог объяснить самому себе такую необычайную волну скуки, что захлестнула его с головой. Пусть он и продолжал мучаться в этом месте, пусть на нём и проводили бесчеловечные опыты, пусть и истязали его тело и насиловали разум, но он не отчаивался, потому как знал, что, вернувшись в свою палату и усевшись на подоконник, встретит такого же зашуганного, как и он сам, Дэмиана, который робко поддержит их местами глупый диалог. Они много говорили, и пускай на это у них и было мало времени, но они не отчаивались, продолжая говорить о ярком солнце, о траве под их ногами и голубом, безмятежном небе над их головами. Эти разговоры были отдушиной. Дэмиан был для Билли будто спасательный круг, за который он мог крепко ухватиться руками и почувствовать себя человеком, а не каким-то уродом из цирка: участь, которого предписана на роду его. И такое мнение в нём пытались породить местные работники, но Шепли знал, что не поддастся, знал, что он не такой, как те, кто линчует его. Он всегда был другим… Благодаря Дэмиану он мог хотя бы на пару минут или секунд ощутить себя не таким одиноким. Друг держал его, словно самый дорогой человек держит красную нить, что так и норовила сорваться с худощавого запястья. Он буквально помогал оставаться на плаву, унимая его ненависть. Он делал с ним что-то такое, отчего она утихала каждый раз, как только стоило Шепли увидеть его. Он стал слишком дорог мальчику, потерявшему всё, и вот вновь, благодаря Дэмиану, он мог испытать что-то знакомое и связанное с теми чувствами, которые переполняли его, пока он был счастливым и беззаботным ребёнком. Шли недели, а Билли готов поклясться, что для его сердца эти недели превратились в безжалостные месяцы и годы от тоски по другу. Он не терял надежды, отгонял противные мысли о смерти друга, противился им. Ему было проще думать, что Дэмиан просто не хочет с ним видится, чем то, что дорогой ему человек был убит: эти мысли лишь подпитывали его ненависть и болезненно ноющие сердце. Но вот когда деревья сменили цвет своей хрустящей листвы, что гордо украшала их ветви, с зелёного на светло-жёлтый, будто солнечные зайчики, которые он, будучи ребёнком, любил пускать с помощью отцовских очков для чтения, на улице стал завывать холодный ветер, сметая с деревьев последние броские и яркие листы, выстилая их цветастым и тёплым ковром на землю, а вечереть стало ещё раньше обычного, он вернулся… Но вернулся не таким, каким уходил: он стал явно худее на несколько килограмм, его глаза были сбиты в кучу. Он смотрел на Билли, а казалось будто сквозь него. Кожа его приняла болезненный сероватый оттенок, а одет он был не в привычную футболку и шорты, а в длинные широкие больничные штаны и объёмную водолазку, ворот которой он теребил худыми и сухими пальцами. — Дэмиан? Где ты был? Я так волновался за тебя, почему ты не прих… — все остальные слова застывают комом в горле. — В своей палате, — словно не жилец, отвечает мальчик, и Шепли замечает ещё одну причину для своего беспокойства — его безэмоциональность. такое поведение было присуще ему самому, но не Дэмиану, эмоции которого зачастую хлестали через край. — Почему ты не приходил? — в отрицании машет головой мальчик, но так и не получив ответа, уже было хотел переспросить друга, но буквально на одну секунду тот приоткрыл ворот своей водолазки, пока почесывал шею, и тут-то Билли по голове словно двинули деревянным бруском. Следы на шее друга были похожи на признаки удушения. Под глазами были синяки от бессонницы. Сами глаза чуть покраснели, они были опустевшими, убитыми. Он лишь сложил всё это воедино и его сознание выдвинуло лишь одну версию о случившемся. Дэмиан подвергся тому же, что пережили почти все в этой больнице; тому, о чём говорить не стоит… Мальчик не был ясновидящим или каким-нибудь хиромантом, он просто почувствовал сердцем те мучения, что произошли с Дэмианом. Он видел то состояние, в котором был друг, и глаза Билли округлились от ужаса и тревоги за него. — Кто? — старался говорить он максимально спокойно, и это у него получалось, однако угомонить свою боль он не мог. На его вопрос друг не ответил, и Билли стиснув зубы пытался не расплакаться от горькости произошедшего. Он знал, что не смеет плакать, ибо это могло напугать Дэмиана и расстроить. — Дэмиан, мне очень жаль, и я бы хотел обнять тебя, если бы не эти решётки, но молчанием ты усугубишь случившееся, — вцепившись в решётку, сказал он жалостливым голосом. — Санитар в квадратных очках, — всё же сказал друг, приобняв самого себя руками и потупив взгляд в свои ноги. Билли глубоко вздохнул, выискивая в своём разуме примерно похожего санитара, и нашёл того самого, о ком сказал ему друг. Теперь он знал, что должен делать; теперь он знал, что сделает всё как надо и, преодолев все препятствия, сможет спасти Дэмиана. — Нам с тобой не долго осталось. Ещё чуть-чуть и я вытащу нас, — отстранившись от решётки, расстроенно сказал он, сходя с ума от своей беспомощности в вопросе помощи милому другу. — Что мне делать? — внезапно спросил Дэмиана, не поднимая головы, — Мне больно… — признался он и голос его дрогнул, а из глаз потекли предательские слёзы. Тело его затрясло словно при сильном ветре от холода, а ладони ещё крепче пущего схватились за собственные плечи. — Ему будет больнее. Клянусь, Дэмиан… — в попытке успокоить друга, сказал Билли, уставившись разъярённым взглядом в решётку, которая бы могла сломаться под таким напором, и он ни капельки не солгал. Теперь, когда он пообещал, он был обязан сдержать слово, как его держал Дэмиан. — Я хочу домой… Хочу чай с молоком, который делала мама…– пуще прежнего тихо плакал он, облокотившись о стену позади себя и сползая по ней вниз, уселся на холодную землю, покрытую толстым слоем увесистых листов, которые по утрам страдали от едкого холода. — Не плачь. Не позволяй им видеть твои слёзы, — хватается Билли за железное ограждение, — Слушай, давай когда выберемся отсюда, я приеду к вам в гости, — говорит он, смотря на друга, который наконец-то поднял взгляд: запуганный, уставший и невероятно пустой взгляд. — Я никогда не пил чай с молоком, — грустно заканчивает он. — Ты первый, кто хочет прийти ко мне в гости, — успокаиваясь, хнычет мальчик, утирая слёзы замерзшими от холода руками, а Билли тепло улыбается ему. — Завтра не спи до рассвета, — вдруг став серьёзным, говорит он. — Почему? — Ты хочешь сбежать? — Да. — Тогда не спи, — резко отвечает он, чем пугает и так уязвимого друга. — Прости, — с сожалением извиняется он, поняв, как же недостойно повёл себя. — Билли, а с тобой такое было? — спустя пару минут молчания, спрашивает Дэмиан. — Нет. Хозяин запретил… — Ты знаешь хозяина? — искренне удивляется он, вскинув тонкие брови вверх. — Нет, но когда-нибудь я узнаю его…***
Утро следующего дня встретило Билли захватывающим душу снегопадом, который валил белоснежными хлопьями. Он бросал их на земь, кажется, всю ночь напролёт, ибо не было видно ничего, кроме пушистого одеяла из падающих с неба кристаллов, и даже под утро снег не собирался останавливаться. А немыслимо пониженная температура создавала ещё более суровое амплуа такой, казалось бы, волшебной погоде. Он обожал такую холодную и завораживающую своей суровостью погоду. Увы, Шепли был весьма зависимым от погоды человеком, и каждый раз стоило матушке-природе перемениться в своём настроении и после солнечного осеннего дня обрушить на землю пышное покрывало из снега, у него необъяснимо раскалывалась голова. Такого утра он точно не ожидал, ибо именно сегодня им был запланирован побег вместе с Дэмианом. А если точнее, то сегодня ночью, как и в любой другой день, после 12-ти часов уходила смена тех мучителей, кто работал здесь днём и приходили работники на ночную смену. Именно в этот маленький промежуток времени они могли бы выбраться из больницы. Шепли запомнил эту пересменку, ведь несколько месяцев назад узнал, что мониторы, по которым следили за детьми в коридорах, оставались без присмотра на 3 минуты в силу желания охранников почесать языками, как и у остальных людей. санитары уходили в служебное помещение, чтобы передать ключи от комнат другим работникам, а врачи встречали своих коллег, благодаря которым могли любезно удалиться. В сумме у него было менее двух минут на то, чтобы вскрыть замок ненавистной комнаты скрепкой, которую он стащил со стола одного из врачей. Тренироваться пришлось много раз, он поджидал время пересменки и притворялся спящим на пару минут. Любой, кто проходил мимо его палаты, мог увидеть, что он мирно спит, а когда шум из коридора пропадал, он выскакивал с постели и безжалостно сражался с замком, висящим на нём. Спустя, кажется, с пол сотни попыток, он всё же научился вскрывать этот замок, а после у него оставалось ещё 3-4 минуты на то, чтобы незаметно добраться до 3-его этажа, что было самым страшным и рисковым пунктом из всех. Мальчик должен был добраться к лестнице для персонала и беспрепятственно подняться по ней до третьего этажа. Он знал, что не может всё пройти так гладко, как он думал, потому вскоре в план добавилось вооружиться хоть чем-то ради своей же безопасности. И однажды ему удалось украсть маленький скальпель в одном из кабинетов и, к сожалению, чтобы никто не заподозрил, что скальпель у него, Билли был вынужден незаметно положить острый инструмент себе в рот — один чёрт, он был безмолвен рядом с врачами и санитарами, и от этого была польза. Без травм не обошлось, потому как эта острая штуковина своим лезвием порезала ему язык и даже щеку, но всё же он смог пронести её в свою палату, а после хранил, втиснув между бетонной стеной и решеткой на окне со стороны улицы. Скальпель так никто и не нашёл… Сегодня был тот день, когда Дэмиана и других детей не выводили на прогулку. Они целый день должны были сидеть в своих палатах или посещать процедурные кабинеты. Шепли прекрасно помнил этаж и номер палаты, где был заключён Дэмиан, потому, закатив глаза, мог посмотреть сквозь стены и понять, как по этому лабиринту добраться до друга. Глаза были его преимуществом: он знал как добраться до него, знал, где находятся ближайшие люди, и знал кратчайший путь к выходу отсюда. Знали ли об этом врачи? Возможно, но Билли считает, что если бы и знали, то заключили бы его в более скованные условия. Он предполагал, что предыдущие дистинктивы, которые были до него, в разговорах участвовали куда более желанно, нежели он сам. Для побега ему было необходимо не только ловко пользоваться своими глазами, но и заполучить связку ключей от палат 3 этажа, ибо скрепка не вечная, а замок у каждой двери в палаты дистинктивов был индивидуален. На каждом из этажей имелся главный санитар с ключами от всех палат, и именно этого человека Билли выслеживал с помощью своего зрения. Ещё ему нужна была проходная электронная карта любого из сотрудников, чтобы покинуть здание. На каждом этаже было несколько отделений, и они разграничивались крепкими решётками — некими железными дверьми, — и чтобы войти в каждое из них, ему необходим был ключ. Тот самый санитар, работающий на 3 этаже, часто задерживался в туалете, где он курил, и спускался на пересменку позже остальных примерно на 1 минуту. Это было преимуществом для Шепли, ведь так он мог бы подкрасться к нему, снять с его пояса кольцо с ключами, но вряд ли всё было бы так просто, и он был готов к этому. И вот он сидел на собственной постели в ожидании полночи, время от времени всматриваясь своими глазами в стены, сквозь которые видел копошение сотрудников, что уже вот-вот хотели вырваться на свободу из этого места. Пока он ждал нужного времени, то успел мельком увидеть, что Дэмиан сидит на кровати в своей палате и, обняв самого себя, покорно, будто Хатико, ждёт. Билли отсчитывал секунды до начала пересменки и уже было лёг на кровать, притворяясь спящим, как почувствовал что-то жутко жёсткое под своей головой. Не сказать, что подушки здесь были хоть немного мягкие, но по крайней мере они не напоминали камень. Это что-то твёрдое врезалось в его голову сквозь относительно мягкую подушку. Он подумал о наличии у него времени для того, чтобы посмотреть, что же спрятано под его подушкой, и понял, что времени у него есть буквально секунды, но есть. Он сию секунду поднял голову с подушки и отодвинул её рукой в сторону. Дыхание его замерло, глаза округлились, а брови вскочили вверх. На его кровати лежал пистолет, который он резко накрыл подушкой и из-за нехватки времени увалился обратно на неё. Мальчик не допустил и мысли о том, откуда это оружие могло здесь появиться. Он лишь набрался ещё более развязной и пущей уверенности, чем прежде, благодаря своей находке. Но неожиданно для себя Шепли понял, что не уверен в том, что умеет стрелять, ибо никогда ранее не имел дела с настоящим пистолетом. Однако меткость в таком деле, как стрельба, была ему обеспечена, поскольку совершенное зрение давало ему беспрекословную чёткость прицела. В памяти моментально всплыли воспоминания о том, как отец однажды разрешил ему пойти с ним на стрельбище. Винсент намеревался тогда пострелять по мишеням с другом, поговорить с ним по душам и обсудить какие-то общие дела, но, завидев искрящиеся любопытством причудливые глазки своего сынка, который был слишком скромен, чтобы при чужом человеке попросить что-либо у отца, сам предложил пойти с ними. Шепли даже вспомнил, как испугался звука выстрела, как дрогнули сильные руки отца, когда пистолет выстрелил. Вот и всё, что он знал: крепко держать оружие и хорошенько прицелиться. Насчёт второго он не переживал, потому как был уверен в своём феноменальном зрении, а вот в крепости собственной хватки сомневался, покуда никогда не был силачом, но благо и не был тупицей. В коридоре раздался шорох. Началось… Он неподвижно лежал на своём месте, отсчитывая 30 секунд, по истечению которых должен открыть дверь. Шум, раздающийся эхом в тёмном коридоре, стих, а Билли в свою очередь закатил глаза и приоткрыл свои озарённые сиянием очи. Глянув в разные стороны и убедившись в отсутствие людей вокруг, он невесомо вскочил с постели, подбежал к двери и замку и тут же принялся рыться в замке, пытаясь открыть его. Он весьма быстро, как и ожидал от самого себя, отпирает местами крепкий замок чернеющего цвета, и возвращается к стоящей на тонких железных ножках кровати и хватает увесистый пистолет из-под подушки, не позабыв и о скальпеле под решёткой. Вооружившись всем этим, он медленно выходит из палаты, бесшумно открывая дверь. Билли беспроблемно и немыслимо тихо добирается до этажа, на котором находится его добрый друг, однако к нему он не торопится, потому как ключей от палат и отделений у него нету, а для того, чтобы найти их, ему понадобится санитар, который буквально спустя пару секунд зайдёт в туалет, дабы выкурить сигарету. Бмлли всё идеально расчитал. Мальчик забегает в нужное ему помещение и прячется в одной из кабинок, не закрыв её на замок, надеясь, что мужчина зайдёт именно к нему и Билли благополучно пристрелит выродка. От одной мысли об убийстве и руки, и ноги его ходуном ходят от страха и неуверенности в готовности совершить предстоящее. Какими бы злостными мыслями не мучился, он как бы не корил мучителей своих, а лишить жизни человека, пусть и падшего так низко, что адово пристанище пятки подпекает, было из ряда вон сложно, поскольку он ещё ребёнок. Но стоило ему вновь и вновь насытить свою ненависть жуткими воспоминаниями, от которых волосы дыбом встают, как руки и трястись вовсе прекратили. Шорох шагов возвратил его в реальность, и, увы, занял санитар соседнюю кабину, дабы выкурить последнюю в своей жизни сигарету. Но это было к лучшему. Юноша дождался, когда мужчина докурил никотинное изделие, и вот только стоило ему отворить дверцу уборной, как Шепли тут как тут. Он не промахнулся: с его зрением, промахнуться было бы немыслимым чудом света, которого никто ранее не видывал. Пусть попасть в цель и смог, но пистолет удержать сил так и не появилось, и оружие сильно ударило его в руку своим мощным корпусом, от чего он бросил его на пол рядом с упавшим замертво телом с зияющей во лбу дырой от пули. Вокруг головы вдруг медленно начала проясняться красная кровавая лужа, потому Билли и потерял добрые секунд 20 своего драгоценного времени. Он не мог поверить своим глазам. Пред ним лежало бездыханное тело, лишил жизни которое он сам. Он присел на колени и дотянулся до багрового цвета лужицы и окунул в него свою руку, что тут же окрасилась в едкий цвет пугающий взгляд кого угодно, но не его самого. Шепли сразу заприметил большие квадратные очки на лице этого санитара. И покуда Дэмиан посвятил его в свою тайну, знал, что такие очки носил именно тот, кто надругался над дорогим его сердцу другом. Мальчик провёл скальпелем от уголков рта его до самых поросячьих ушей, а после и вовсе вонзил блестящий метал в его горло. Чувства, терзающие его душу, сменились покаянием и умиротворением, даже некой радостью. Отчего он тихо захохотал над здоровым мёртвым амбалом, а после схватил ключи, ради которых всё и было затеяно, и побежал прочь к палате, где держали друга. Осмотревшись по сторонам, Билли понял, что звук, конечно же был слышен, по крайней мере, всем на этом и других этажах, отчего сотрудники всполошились и быстро направились на звук, но он был быстрее и, закрыв дверь в отделение, где был Дэмиан, пробрался к нему, резво отперев старую дверь. Друг сидел на постели, поджав к груди ноги, и тихо подрагивал не от холода, хотя и его здесь было немало, а от волнения и страха, что лишили его, кажется, дара речи. — Бежим! — сказал Шепли, залетая в палату и крепко-накрепко хватая мальчишку за запястье, выволок его наружу, а тот только и успевал бежать за, казалось, обезумевшим другом. Однако не успели они дойти до выхода, как с другой стороны от них из небольшого серого лифта выбежали несколько врачей и санитаров. Завидев пред собой двух дистинктивных вариантов, они ринулись вслед за ними, дабы поймать. Они что-то кричали им вдогонку, но Билли их не слышал и слышать не хотел. Он был слишком вдохновлен своей жаждой свободы и охвачен желанием сбежать, чем заражал поначалу неуверенного друга, да так, что они успели и добежали до последнего из отделений на этом этаже. — Беги на 2 этаж! я закрою дверь и догоню тебя, — протараторил он, и Дэмиан сию же секунду скрылся на лестнице, ведущей вниз. Эти горе медики и санитары продолжали бежать и, казалось, вот-вот настигли бы копошащегося в связке ключей мальчика, и стоило Билли найти тот самый ключ и попытаться обломать его, в чëм ему помогал Дэмиан, ибо у него самого сил не хватало, тут же за ворот футболки его схватили грязные и грубые руки. Дэмиан отпрянул и, провалившись назад от испуга, вскрикнул. — Не уйдёшь, не уйдёшь, гадëныш, — причитал санитар мерзким, до одури злым, нечеловечьим голосом, и глаза Шепли в этот же миг стали безумны от страха, что будто бы прибавило ему сил. И когда мальчик надавил на ключ ещё сильнее, тот обломался, оставшись в скважине, а он сам вынул из кармана скальпель, вонзая его прямо в кисть омерзительного работника. Тот взвыл как раненое животное и тут же отпустил светловолосого, схватившись за своё несчастное ранение. Скрючившись в три погибели, он пал на колени, а Шепли успел увернуться от рук других, кто уже успел догнать его и, помогая другу подняться с пола, побежал, не переставая оглядываться по сторонам. На втором этаже никого нет и быть не может, потому как он закрыл все перекрытия. Единственный путь, по которому можно было туда попасть — это лестница для персонала, но и её он запер, после того как убежал, и сам же запер себя и Дэмиана на этом этаже. По его подсчётам, сейчас в больнице в 2 раза больше работников и нужно быть предельно осторожными. Увы, завидев Дэмиана стоящего в конце лестницы, Билли ещё быстрее побежал к нему, а друг не успел ничего и сказать, как мальчик заметил страх на его лице и слишком поздно спохватился, когда из-за угла выскочил какой-то высокий мужчина поваливший его на пол. Ужас застыл на лице Шепли, уши перестали слышать, сердце встало, как вкопанное, не имея сил биться дальше. Конец казался неизбежным настолько явно, что мальчик словно провалился в бездну, в никуда, и никогда более не выберется с этого дна. Провал! «Нет, нет, нет, он не может сдаться, не может закончиться всё вот так…» И вдруг пистолет в его кармане напомнил о себе, прижавшись к его ноге так близко, что казалось, сейчас ранит и его самого, но не тут-то было. Он вцепился зубами в гадкую и жирную руку нападавшего, укусил его с такой силой, что либо сломает себе все зубы, либо прогрызëт его руку, и только лишь один вкус железа на языке заставил его понять, что зубы его в порядке. Мужчина сдержанно закричал, а сзади на него напрыгнул Дэмиан, пытаясь оторвать его от друга, цепляясь в глаза пальцами, надеясь оставить его глазницы пустыми и безжизненными. И это дало свои плоды, ибо мужчина ударил обезумевшего Билли, глаза которого вспыхнули ярким светом, чего Дэмиан никогда в жизни своей не видел. Это представилось ему каким-то чудом, что одновременно завораживало и пугало. После он замахнулся на Шепли в последний раз и оторвал мальчишку от своей руки, кажется, с куском собственного мяса и бросил его об стену. Он поднялся и принялся за неугомонного Дэмиана, который до чёрных пятен перед глазами ковырял их. Он схватил того за волосы и что есть силы потянул, и вдруг с его спины мальчик свалился прямо к его груди и был прижат безобразия окровавленной рукой. Он повернулся к Билли спиной, и в этот же миг развернулся обратно. Дэмиан не успел сделать ничего, даже открыть глаза, как услышал оглушающе громкий звук и страшную боль, что словно стальной, предательской стрелой пронзила его голову, да так, что перед глазами сохранилась лишь одна картина. Прогремел выстрел. Билли крепко держал в руках пистолет, на этот раз в разы крепче, чем в предыдущий и со всей своей уверенностью выстрелил в, как он думал, огромного и мерзопакостного мужика. Но стоило его глазам сбросить с себя бешенную, даже одичавшую пелену, которая ослепила его яростью, как реальная картина произошедшего разбила его вдребезги, словно хрустальную фигурку. Перед глазами его было теряющее краски жизни лицо полюбившегося его окаменелому сердцу и израненной душе дорогого друга, и точно по центру во лбу его сияла маленькая кровоточащая дыра от судьбоносной пули, выпущенной лично Билли. Он не смог сказать ничего, не успел вернуться к нормальной жизни, как того обещал никчёмный Шепли. Не успел окончить школу, впервые поцеловать девушку, впервые пойти на вечеринку и сделать первую импульсивную татуировку на зло консервативным родителям или первый раз напиться. А Билли не сдержал своё обещание отведать с ним чаю с молоком и сахаром. Урод, подлец, дурак, как самая мерзопакостная тварь, просто не сдержал обещания, мразь, что предала Дэмиана, омерзительный Иуда, продавший друга тому свету, из-за безумия затмившего его разум… Иуда… Он уже никогда не сможет прожить всё то, о чëм так мечтал, а Билли, никогда не простит себе эту ошибку. Он убил не Дэмиана — он убил собственную человечность, которую так сильно и отчаянно пытался сохранить в себе сквозь всё плохое и тёмное, что происходило с ним, пытался углядеть что-то светлое и не потерять этот самый свет, который явью подарил ему друг. Единственный друг… По щекам его градом покатились горькие слезы от разрывающей душу скорби; от ошибки, предотвратить которую не смог из-за собственной слабости и бесконтрольной ярости. Но застывшее в гримасе ужаса лицо погибшего друга возвратило его в реальность, будто сам Бог окатил его ледяной водой. А всему виной его адовы глаза, которые приносили ему только беды. Из-за их меткости он не промахнулся, из-за пелены перед ними он не увидел друга, из-за них он с детства считал себя странным чудаком с придурью не от мира сего, из-за них он оказался здесь… Из-за них он убил Дэмиана. Пуля прошла насквозь, и потому попала жирдяю прямо в грудь, но и этого было мало разъедающей его сердце боли, которая разъедала этот важный орган, подобно ядреной кислоте, что ни оставила бы от него и следа. Тело друга в один миг, будто безвольная тряпичная кукла, повалилось на пол под ноги мужчины, находившегося ещё в сознании и худо-бедно стоящего на ногах. А глаза Билли вновь вспыхнули. Он стрелял в него столько раз, пока руки не выдержали отдачу пистолета и не бросили его на земь. Он не остановился, наплевав на протест собственного тела, он бил его оружием по лицу, желая превратить его в одно сплошное разочарованное кровавое месиво, ковырялся пальцами в его лице, вырвал мерзко хлопающие глаза его и бросил их в сторону. И слезам его не было конца и края, они струились из глаз подло растекаясь по всему лицу, что было уже напрочь перепачкано в крови, ненависть жрала его целиком и полностью, не боясь быть грешной за чревоугодие. Он оторвался от своего сумасшествия, только чтобы в первый и последний раз обнять достойного и ставшего ему любимым другом Дэмиана, и только когда он подполз к лежащему с открытыми и светлыми глазами другу, ненависть остановилась на миг. Какой красивый, какой родной и успевший стать дорогим друг. Мёртв. — Дэмиан... Я отомщу за тебя... Клянусь... За нас всех... Они поплатятся. За спиной Билли услышал копошение и громкие шаги персонала, которые, казалось, нашли его, а он всё пытался поднять Дэмиана, всё не терял надежды забрать его с собой. Но завидев первого врача, что торопливо подбежал к решётке и пытался быстро открыть её, он нехотя отпустил друга и взялся дрожащими руками за окровавленный пистолет. А дальше пустота… Пустота разбавленная редкими алыми вспышками в его памяти, точно как в прозрачной воде танцуют грубые капли бордовой крови. И чем больше времени они там находятся, тем больше смешиваются с водой, растворяясь в ней навсегда. Так и его воспоминания об этой ночи с каждым годом становились всё прозрачнее и прозрачнее, но одно он помнил всегда и точно. Холод — холод, пробирающий до самого обледеневшего сердца его, грязь под ногами, хватающая за худые стопы, и сердце, отправленное в резвый пляс безбожной беготней. Помнит, как повален был на землю злым ветром, как очнулся в кромешной темноте, завидев перед собой того, кого он испугался до смерти, чуть было не поздоровавшись с безносой старухой с косой. Но приглядевшись, слёзы сами покатились градом из его глаз, открыв взор на картину перед глазами. Он дрожащим голосом вымолвил: — Дэвид?
