Bloody Bird.

      Большие хлопья, будто имитация пёстрых осенних листьев, опадающих с золотистых, готовящихся к зиме деревьев, летели с небес, струясь в бурном вихре друг с другом и громко перешёптываясь между собой, да так, что даже при закрытом окне чувствовался тот самый уличный холод, пусть и не физически, но морально так точно. Лишь при одном взгляде на танцующий снегопад за окном, из-за которого верхушки многоэтажных небоскрёбов невозможно было разглядеть, мёрзли кончики ушей и нос.       Серые улицы Нью-Йорка вдруг пропахли предстоящим духом Рождества, что витало в воздухе, словно некая зараза, которая настигла каждого в этом городе. Оно пахло свежеиспечёнными и продающимися на каждом шагу имбирными пряниками, детскими сладостями, которые заполонили все супермаркеты, дабы каждый смог обрадовать своё чадо сладким подарком. И ту самую перчинку ко всей этой амброзии добавлял аромат горячего шоколада, что так не терпелось вкусить. На каждом углу до чутких и замёрзших ушей доносился звонкий треск колокольчиков, что грели душу лучше мягкого вязаного шарфа, в который каждый норовил спрятать покрасневший от холода нос.       Тротуары покрылись мягким одеялом из снега; оно буквально захватило весь город и остановки, лавки в парках и, конечно же, все машины, которые не были спрятаны от него в гараже или на парковке. Все здания от простого детского магазина до пекарни были увешаны цветными гирляндами, которые своим тёплым светом озаряли людям улицы, будто бы награждали их пестрящим волшебством во мраке реального мира, к которому, увы и ах, придётся возвратиться по окончанию этого поистине волшебного праздника.       Рождество — это тот самый праздник, который вселяет в наши души надежду на чудеса, веру в добро и любовь, которую мы так редко получаем от окружающего нас общества. И каждый год этот праздник делает нас чуточку счастливее, каждый из нас находится в предвкушении того, как он окажется за большим и светлым столом и будет наслаждаться рождественским ужином вместе со своей семьёй; того, как он будет играть в снежки со своими друзьями, а после дружно лепить снеговика и бежать домой к кому-то в гости, чтобы отведать горячего шоколада и согреться перед продолжением войны снежками.       Но не Билли…       Для него очень давно и безвозвратно этот праздник стал судным днём, что разделил его жизнь на до и после. Он не видел в нём ничего, что могло бы согреть его душу: ни счастья, ни радости, ни добра. Чувствовал он лишь сплошное разочарование и болезненно ноющую рану, которую это самое Рождество затрагивало в его душе, каждый год заставляя её без устали кровоточить.       Много лет назад, в ночь на Рождество его жизнь стала адом на земле и ему выпала нелёгкая доля, пройти каждый из кругов адовых и выжить, чтобы жить с этой болью дальше и воссоздать их в реальном мире, заставив каждого испытать хотя те же самые мучения, что он испытывал тогда. В ту роковую ночь Билли лишился своих родителей, и пусть это было очень давно, но время не имеет свойства лечить: оно не может унять боль утраты, не может отобрать воспоминания, которые вгрызлись в память мёртвой хваткой похлеще сторожевого алабая, и не может заставить вновь испытать счастье.       На это способны лишь люди… Человек может исцелить человека, а время — лишь ресурс измерения масштабности боли!       Он помнит, как увидел их кровь, как эта бордовая лужа растекалась под бездыханными телами, и помнит это так явно, будто бы было это вчера, он видел языки пламени, охватившие его дом и его же сердце, сжигая и то, и другое дотла, не оставляя ничегошеньки после себя.       И в ту же ночь на Рождество он в последний раз заглянул в глаза своей матери и отцу. Эти глаза горько плакали от настигшей их по-настоящему ужасающей участи, но смотрели они на него с такой же любовью, как и в первые секунды его появления в этот мир и как смотрели на него все последующие годы, никогда не прекращая любить. Он запомнил эти глаза, запомнил на всю жизнь и всегда знал, что никто больше никогда не посмотрит на него с такой любовью и родительской заботой.       Его сердце… Оно окаменело, вероломно выстроив вокруг себя пуленепробиваемый щит, под которым оно же истекало кровью и ужасно саднило от воспоминаний о любви к тем, кого всё ещё не мог отпустить. Эта броня оберегала его сердце от новых травм, принимая каждый новый удар на себя, не позволив истерзать и без того болезненный орган. Но и эта же броня не позволяла ему испытать тех самых чувств и эмоций, которые когда-то давно заставляли это сердце биться в предвкушении любви, они попросту не могли добраться к нему сквозь крепкий щит. Он одновременно самостоятельно и спасал себя, и убивал, закапывая в землю всё глубже и глубже своё жалкое, бренное и больное тело.       Однако буквально недавно процесс самопогребения был остановлен изящной рукой, что дотянулась до его окаменелости и наградила её изысканной трещинной. Эта рука позволила себе коснуться его нежного сердца, не оставив на нём ни новых ран, ни ожогов, только разрушив часть стальной оболочки. И она лишь неимоверно аккуратно пристроилась поверх корявой трещины и, согревая вновь забившееся сердце своей ладонью, осталась там…       И эта бессовестная, наглая, пусть и неприлично искусная конечность принадлежала никому иному, как Дэвиду Артуру Блэку — наглецу, что вторгся в холодную, безжалостную и безмятежную жизнь Шепли, заставив его испытать чувство ранее забытое. Оно было таким горячим, как парное молоко, нежным, как лепесток васильковый, и сладкий, как медовый аромат полевых цветов, но такое непонятное, что скорее он бы выучил назубок все заболевания человеческие на латыни, нежели осознал, что это за чувство такое, и смог бы худо-бедно объяснить его.       Но оно подарило ему позитивный настрой, что в его некогда депрессивной жизни было как гром средь белого дня — хотя нет, — в этом случае, как луч солнца, ворвавшийся в серую рутину дождливого города.       Он хочет жить, и если поначалу это самое «жить» в его лексиконе употреблялось со смыслом «выживать» и он не видел в этом ничегошеньки странного, ибо искренне считал эти слова чуть ли не сёстрами-близнецами, то сейчас оно приняло более причудливую и страстную, даже жадную форму, ибо успеть он хотел вкусить эти ощущения от жизни, что дарил ему старший. И жить оказалось веселее и приятнее, нежели выживать, но тоска никуда не делась — она всё так же мучила его. Ночные кошмары навещали его всё так же, пусть и чуть реже, а вот галлюцинации ушли на второй план и он сам не подвергался ими более.       И Билли даже совершенно принял факт того, что ему нужен был этот отпуск, во время которого он не мог перестать думать о расследовании, но Блэк решил эту проблему. Ему нужно было время на отдых и на осознание того, что, как оказалось, он теперь не одинок.       Ох, до мурашек размером со слона, необычно ему было признавать этот факт, но так и есть, — теперь в его жизни появилось одно очень приставучие и чертовски любвеобильное создание, которое каждую свою свободную секунду готово уделить только ему. Оно каждое утро будило его лёгкими поцелуями и объятиями, и от неожиданности первые несколько раз чуть было не лишилось передних зубов из-за тревожности и испуга младшего, но благо это «оно» имело молниеносную реакцию и смогло увернуться и, спустя мучительно долгие попытки, смогло-таки вызвать привыкание и принятие к таким нежностям у юноши.       Этим «оно» был Дэвид.       Дэвид, от запаха которого всё реальное уходило на задворки сознания: мягкие нотки одеколона переплетались с мятным оттенком от его геля для душа, и даже спросонья, когда он ещё не был в душе, когда на голове красовалось воронье гнездо, а в уголках глаз — катышки ото сна, Билли готов был его съесть.       Это было удивительный и неожиданный факт для младшего, как для человека, чувствительного к запахам, и на самом деле абсолютно всё, что касалось Дэвида, было для него удивительно. Ведь, во-первых, он, сколько себя помнит, ненавидит людей; во-вторых, его раздражали касания людей: чем бы его не тронули — хоть пальцем, хоть целой рукой, — а к касаниям Дэвида он на удивление привык; и, в-третьих, его бесил человеческий запах. Но как вы думаете, чей запах его не раздражал?       Конечно, Дэвида.       Нельзя сказать, что он испытывал отвращение от запаха других близких ему людей — Оскара или Джули. Ему было абсолютно всё равно, как пахнут эти люди, их запах для юноши был нейтральным, местами даже приятным, но никаким по сути, а вот Дэвид — совсем другая история.       Шепли нравилась внимательность и забота старшего о нём, хоть он никогда не просил ни того, ни другого, однако получал это сполна: видимо, из-за такого характера Блэка, для которого это было обычным поведением. Он привык к, как ему казалось, поначалу чрезмерной тактильностью детектива, — ну, как сказать привык, — он мог вытерпеть её, выпросить её, когда сам того захочет, а мог получить её, когда Блэку вздумается, или отстраниться, показав, что хочет побыть один. И к великому его удивлению, зеленоглазый правда понимал его, не мешал ему, когда тот просил его об этом, не тревожил просто так и не относился неуважительно к его личному пространству, которое у младшего было просто гигантское; наоборот, он оказался очень понимающим, и это нравилось юноше.       Как вы думаете, говорил ли Шепли ему о своих чувствах?       Пфф, конечно нет.       Стоило ему только подумать о том, чтобы признаться в чём-то сакральном, в чём-то неимоверно глубоком и искреннем, или сказать что-то честное о своих чувствах, как его язык атрофировался, словно ненужная нога курильщика с воспаленной гангреной, а умение разборчиво составлять слова в предложения мгновенно испарялось, словно он никогда и не знал языка человеческого.       И это, к слову, малость тревожило юношу, ибо ему было совестно, ведь он понимал, что своим молчанием может задеть старшего, но и поделать с этим ничего не мог.       В нём всё ещё жил страх…       Страх перед людьми… Он продолжал грызть его внутренности, словно поганый червяк, закрался в каждый уголок его мозга, принуждая сомневаться и не доверять, бояться и ненавидеть, и, к великому сожалению, это чувство распространялось не только на всех его окружающих людей, но и на того, кому тот позволил глубоко забраться в свою душу.       Он не доверял Блэку: он боялся получить подлянку от старшего, и он ненавидит себя за это и не мог возненавидеть его, ведь…       Ведь в тот день он доверился ему, сдался ему, буквально раскрыл перед ним свою душу и сердце, разрешая ему забрать всё.       И сразу на следующий день всех этих чувств как не бывало…       Такого отвращения к себе, как тогда, он не испытывал никогда, а всё потому, что видел в зелёных глазах напротив искреннюю и неподдельную любовь, но ответить тем же не мог: не мог не потому, что не чувствовал того же; напротив, он чувствовал целую канонаду фейерверков в своём сердце при одном взгляде на старшего, что дух захватывало, — он не мог ответить взаимностью потому, что нельзя было ему такое чувствовать.       Нельзя, табу, запрет!       Он много лет запрещал себе испытывать положительные эмоции, что уж говорить о таком великом чувстве, как любовь. Он привык к дерьмовому отношению к себе, он привык к ненависти и отвращению, и никто и никогда его другими чувствами не одаривал. Конечно, кроме тётушки, с которой он виделся из ряда вон редко, и Оскара, перед которым испытывал опять этот ненавистный страх, которому не было причин.       И вот пришёл тот самый момент, когда его одарили любовью, ему показали преданность, его защитили и пожелали сохранить, страх вновь дал о себе знать.       Этот мерзопакостный страх — страх предательства, страх перед неизвестностью, страх быть обманутым, страх перед самим собой.       Этот страх перерос в паранойю, из которой, как и из болота, которое засосало тебя по грудь, выбраться было нереально. Он сводил его с ума, заставляя сомневаться во всём вокруг, даже в самом себе. И паранойя эта подпитывалась словами Барлоу и загадочной папкой под названием «Black», которую он порывался открыть, но как только решился на это, узнал, что папка была защищена паролем. Всё это сводило его с ума, не давая спокойно насладиться умиротворяющей стабильностью рядом с Блэком.       И в один прекрасный день Дэвид лишил его этого страха. Пусть и не исцелил и не искоренил это гнилое чувство в нём, но успокоил и оторвал ветви страху, что как чудище въелось в его душу так сильно, что страшно душило его.       Это случилось в тот день, когда они вернулись из Лондона в Нью-Йорк. Билли сразу же отвёз все свои работы за триместр в колледж, получил удовлетворительные баллы и, изнуренный обществом надоедливых одногруппников, вернулся домой и завалился отдыхать в постель, раздумывая о своих следующих работах для колледжа:       Он медленно и еле ощутимо начинал подкрадываться к такому приятному состоянию, как сон, не считая времени и одновременно с этим ужасно сильно желал вернуться к расследованию, но понимал, что загвоздка заключалась в том, что он пообещал Дэвиду не делать этого, а обещания нарушить он не мог. Поэтому, чтобы хоть как-то избавиться от дурных и навязчивых мыслей о написанной недавно в Лондоне им статье, решает отдаться в руки Морфея, но вдруг чувствует, что его жаждет видеть не сон, а Блэк, который незаметно подкрался и увалился рядом с ним на кровати.       — Не трогай мои уши, — сонным голосом прерывает он старшего, который решил ласкать его уши и лицо, пока он якобы спит. Когда он лёг рядом, Билли подумал, что в принципе может притвориться спящим и тогда Дэвид просто уйдёт или уснёт рядом, но не тут-то было — он пустил в ход свои щупальца.       — У тебя что, есть какое-то расписание, когда я могу их трогать, а когда нет? — усмехается детектив, убирая руки, как того просил Шепли.       — Да, и на ближайшие две недели там всё отмечено красным крестиком, — ещё сильнее отворачиваясь от него и хмуря нос, ворчит он, а Блэк, не в силах устоять перед таким милым жестом со стороны юноши, валится на него, обхватывая в тёплые объятия. И тот ещё более недовольно ворчит и кряхтит, стараясь вырваться и просто лечь рядом, но, увы, сдаётся и просто остаётся лежать так, чтобы поскорее уснуть. Ведь он уже кучу времени избегает каких-либо разговоров с Дэвидом об их отношениях. Ему неприятно признавать свои слабости и уж тем более рассказывать ему о всей подноготной своих проблем, которые, к слову, касаются и Блэка, но Билли не переубедить.       — Кроха? — зовёт его Дэвид, всё же решивший попробовать ещё раз разговорить молчаливого юношу, за которым он невооружённым глазом заметил острое желание не поднимать тему их отношений. Да, многое изменилось: Билли перестал быть настолько отстранённым, стал более открытым и даже приходил спать в его спальню, однако, когда так делал Дэвид, Шепли выгонял его со словами «Это моё личное пространство, кретин!!!». И несмотря на всё это, младший буквально избегал серьёзных разговоров о них. Они могли обсудить вместе просмотренный фильм, поговорить о каких-нибудь глупостях или о расследовании, но вот об их отношениях — нет, — Что тебе нравится? — непринуждённо спрашивает он, заходя из далека.       — В смысле? — так же сонно отвечает Билли.       — В прямом, — говорит старший, перевернувшись так, чтобы столкнуться лицом к лицу с юношей. — Вот мне, например, нравишься ты.       — Опять ты за своё, — быстро поняв, о чём будет идти речь, мучительно сокрушается Шепли, теряя последние шансы на мирный полёт в мир снов в первом классе. Дэвид любил вот так вот внезапно начать говорить о каких-то сердечных чувствах, о симпатии, о любви, о влечении. А для юноши это было необычным разговором, весьма странным и чересчур интимным. Однако Блэк умел его разговорить, ибо был чертовски терпелив: он мог ждать ответа пять, десять минут, полчаса, сутки или двое. И на удивление старшего, спустя несколько дней юноша правда вдруг мог дать ему ответ на вопрос, который он задавал мальчику добрые дней пять назад.       — То, как ты аккуратно ходишь как котик, как дышишь, как закатываешь глаза. Я люблю, когда ты паясничаешь, ворчишь, даже когда материшь меня трёхэтажным матом… Почему ты такой милый? — забвенно, с мягкой улыбкой на лице, рассказывает он самую малую часть того, что ему так горячо нравится в нём, и, заметив, как тот, словно котик, хмурит нос, то расплывается в блаженной улыбке и продолжает, — люблю, когда ты хмуришь носик, если чем-то недоволен, — тут же Билли прекращает это делать, пристально и наигранно раздражённо смотря ему в глаза, — и особенно когда смотришь на меня.       Билли снова меняется в лице от такой нахальной, по его мнению, контратаки старшего и отводит взволнованный взгляд от него, перемещая его куда угодно, лишь бы не заглядывать в ядовитые и хищные очи Дэвида. И тут же Блэк тихо хихикает от такой наигранности, этой самой чёрствости и искреннего смущения младшего, который даже не подозревает, как ушки его и щёки окрасились стыдливым румянцем.       — И как краснеешь, — коснувшись рукой его щеки, нежно её поглаживая, оглашает он ещё один пункт своего списка о любви к Шепли.       — У меня аллергия на тебя, вот и краснею, — ворчит он, потянувшись ото сна и неумело уворачиваясь от изящных пальцев старшего.       — Спать со мной ты не стесняешься, а когда я говорю тебе слова любви, ты ворчишь, как мерзкая тётка в регистратуре больницы, — недовольно дуется Блэк, обвиняя младшего в том, в чём он же и не прав, ведь сам Шепли придерживаться совсем иных взглядов на своё иногда странное и неуместное поведение. Он смущается не от того, что ему говорит старший, а от того, что это говорит именно он, и конкретно ему, и конкретно в этих словах Билли видит столько искренности и правды, сколько не видел ни от кого больше.       — Стесняюсь? — встрепенулся он, в попытке хоть как-то очистить свой имидж очаровательной смущашки в глазах Блэка. — Ты, верно, запамятовал. Я учусь в художественном колледже, там не учат стесняться, — деловито говорит он, вспомнив уроки натуры: к слову, эти занятия были одними из любимых у него, — натура у человека всегда плюс-минус одинаковая в зависимости от пола, потому меня ты бы смог удивить, только если бы у тебя было три члена или глаз, растущий из пупка.       — И какую всё же ты прекрасную профессию выбрал, — говорит он, приблизившись к лицу юноши и трётся своим острым носом о его милый носик с маленькой родинкой у левого крыла, и последний чуть хмурится, даже не скрывая лёгкой ухмылки от Блэка. — А нарисуешь меня голышом? — спустя пару секунд шутит Дэвид с неприлично серьёзным выражением лица, поддерживая эту серьёзность своим тоном, опустившимся для грозности.       — О Господи. Нет! — округлив глаза, смеётся Билли, который понял шуточный посыл слов старшего и, уперевшись в его плечи руками, несильно отталкивает от себя, дабы сбежать и не принимать участия в этой глупой сценке.       — Эй, эй, я надену красивые трусы, — уверенно заявляет Дэвид, тихо хихикая, и не отступая, он берёт ладошки младшего в свои руки, пока тот всё только бранится, пытаясь уловить момент, чтобы сбежать.       — Отвали.       И детектив ловко прижимает его к себе, переворачиваясь так, чтобы юноша оказался сверху, заботливо прижатый к его груди, и под ругательства и смешки Билли у него это получается. Теперь младший восседает на нём, уперевшись носом в его шею и тихо дышит.       — Я видел твои рисунки, они очень красивые, — признается Блэк, и это признание заставляет мальчика обеспокоенно поднять взгляд на него.       — Что? — отстраняется он от старшего, взволнованно спрашивая. — Кто тебе разрешил?       — Просто мне стало интересно и я решил заглянуть в твой блокнот, — пожимает темноволосый плечами, невинно смотря на Билли, будто бы всем своим видом показывая, что если этим он задел его, то обязательно извинится и больше такого не повторит, ведь младший именно так и делает: косячит, после худо-бедно извиняется, и больше старается не повторять того, за что пришлось просить прощения. В этом они похожи.       — Неслыханная наглость! Нельзя трогать чужие вещи… — всё же решает Шепли высказать своё недовольство, чтобы старший понял, как это неожиданно для него. Он не привык, что кто-то может взять его вещи, да и показывать всем то, что не хочет. Он никогда не горел таким желанием, а вот сейчас как раз и вышло так, что Блэк взял его вещи, и это совершенно странно для него. Но, усмирив своё возмущение, он устремил взгляд в сторону, на пол, тихо и абсолютно, будто бы скромно спрашивая:       — И, что скажешь?       Дэвид приподнимает его лицо за подбородок, заставляя посмотреть себе прямо в глаза, и — о, боги — он видит неуверенность в этих безмерно прекрасных глазах цвета дня и ночи. В столь талантливом и невероятно творческом мальчишке бушует неуверенность. Да быть такого не может! Неграмотные бездари и то поувереннее слушают критику о своих работах, нежели Билли. Он обхватывает его за талию, прижимая ближе и, заботливо заглянув во всё время прячущиеся от него глаза, отвечает так искренне, как только может:       — Это самые прекрасные рисунки, которые я видел, — уже на этих словах очи Билли словно прилипают к лицу старшего и удивлённо ловят каждое его слово похвалы. — Что в этом маленьком блокноте, казалось бы, можно было нарисовать? А ты умудрился создать в нём отдельную вселенную, целый мир разных персонажей со своей историей и неповторимым, ярко выраженным, или же наоборот, скрытным стилем и характером. Такое не каждому дано. У меня нет ни художественного образования, ни каких-то высоких познаний об этом искусстве, но твои работы свежие, индивидуальные, оригинальные и, думаю, весьма смелые. Таких рисунков, как твои, я ещё не видел никогда, — искренне признаётся он в своих эмоциях и впечатлениях от картин Билли, и с каждым его словом неуверенность этого комочка харизмы тает на глазах, что не может не вызвать победную улыбку на лице Блэка.       — С…спасибо, — Билли медленно и так аккуратно, как только может, прижимается ближе, точно довольный кот. И застенчиво улыбается, как дурачина, пряча лицо от старшего, ведь такие приятные комментарии о своих картинах он слышит впервые.       — Так вот, что тебе нравится, когда нахваливаю тебя?! — досадливо тянет он эти слова, вспомнив, как заметил эту черту Билли ещё в самом начале их знакомства. Ему нравилось, когда кто-то подмечал насыщенность и образованность его внутреннего мира, хотя у кого-кого, а у этого юноши был не мир, а целая вселенная в душе и голове.       — Просто мне никогда не говорили, что мои работы красивые. Обычно преподы ужасаются, и у них все оставшиеся седые волосы дыбом встают, а никому больше я их не показываю, — Дэвид был прав, он слишком скрытный человек для того, чтобы у каждого спрашивать мнение о своих рисунках.       — Ты великолепно рисуешь. Не смей потакать тем, кто всю жизнь стандартно мыслит и работает в рамочной системе образования! — строго говорит он, когда Билли смотрит на него так ласково, как никогда и ни на кого не смотрел, и этот взгляд заставляет его забыть обо всём, о чём он говорил только что.       — Спасибо, — ластится он на грудь Блэка, даже не отдавая себе отчёт в том, что рядом с ним все его беды превращаются в пепел и беззаботно развеваются по ветру. Он даже забывает, что буквально целыми днями ненавидит себя за молчание перед Блэком.       — А мне нравится твоя коллекция маленьких машин в твоём кабинете.       — Оу, ты их видел, — удивляется Дэвид на такое милое и одновременно честное признание Шепли и, поглаживая его по спине, медленно обводя каждый еле выпирающий позвонок, вопросительно вскидывает одну бровь.       — Да, только я плохо понимаю что-то в относительно новых моделях. В старых колымагах я разбираюсь больше, — бормочет он так, будто уже засыпая, — но там были очень красивые старые модели, особенно Линкольн. Вот это, я понимаю — машина.       — Тебе нравятся такие серьёзные машины?       — Да, они угловатые, холодные и какие-то абсолютно бесчувственные, как бы странно это не звучало в адрес машины, — увиливает младший от дальнейшего разговора, желая поскорее уснуть, дабы хоть немного отдохнуть. — Ты, наверное, очень долго их собираешь?       — Так-та-а-ак, мистер Шепли переводит тему, — подозрительно сощурившись, говорит Дэвид.       — Нет.       — А мне показалось да, — пытается он взглянуть на лицо юноши, которое прячется, уткнувшись в его грудь.       — Тебе показалось, — сильнее прячется Билли, надеясь стать невидимым в эту секунду.       — Ты не можешь мне врать. Ты улыбаешься, я это чувствую, — поворачивает он лицо младшего к себе, а тот даже не пытается скрыть своей улыбки.       — Нет, не улыбаюсь, — снова противиться он.       — Да вот же, улыбаешься, — детектив лишь награждает его коротким поцелуем в уголок губ, от чего тот сразу будто бы мрачнеет и прячется от старшего обратно, даже затаив дыхание, что невероятно поражает Дэвида, который никак не мог предвидеть такой реакции от него, ведь признаков для беспокойства у юноши, кажется, не было. По крайней мере, так думал Блэк, однако он часто замечал за Билли всё такое же тревожное поведение, какое и раньше водилось за ним. Он чувствовал леденящее душу недоверие или какое-то волнение со стороны юноши. И ответы Шепли навроде «всё нормально» или «я просто устал» больше не прокатывали, и поэтому старший пошёл ва-банк, дабы выбить признание из него.       — Я тебе не нравлюсь? — серьёзно спрашивает он, и Билли медленно поднимает на него свои удивлённые очи, ведь быстро сообразил, что заставило его сказать такое.       — Почему ты так решил? — даже не пытаясь заглянуть в зелёные глаза напротив, уныло задаёт он вопрос, сам зная ответ на него. А Блэк пожимает плечами и раздражённо отводит взгляд, копируя действие младшего, который, спустя пару секунд, пытается найти жалкое и более-менее адекватное оправдание своего поведения. А вёл он себя и в самом деле по-свински и даже ощущал это в некоторые моменты, но, увы, понимал весь масштаб проблемы лишь сейчас, когда почувствовал всю грусть старшего. Нельзя сказать, что он делал что-то из ряда вон выходящее, но и комплиментов и объяснений о том, чем же Блэк так ему нравится, не было.       А в это время в голове юноши он был невероятно, неприлично красив. Шепли обожал буквально каждый миллиметр его тела, каждый волосок, каждую выпирающую вену, его еле заметные синяки под глазами, густые брови и прекрасные зелёные глаза цвета новогодней ёлки, его чёрную, словно вуаль вдовы, копну волос, которая часто хаотично торчала в разные стороны, аристократичные и умелые, артистичные, яркие и даже манерные движения.       Но не мог он, чёрт возьми, сказать об этом!       Его приятный тембр голоса, который он готов был слушать днями и ночами напролёт, он мечтал услышать то, как этот голос поёт и засыпать каждую ночь под него. Но он смущался просить Дэвида спеть для него, а потому каждую ночь перед сном просил рассказать ему что-нибудь интересное или не очень. Стараясь не признаваться в том, что ему это помогает заснуть, а Дэвиду и не нужно было это признание, ведь по Билли и так всё было видно.       Юноша боялся, что если начнёт рассказывать о своих чувствах, своём восхищении старшим, то покажется тому полным идиотом или фетишистом, ибо он непременно заострил бы внимание на руках Блэка и его идеальном теле. Он был нем как рыба, стоило ему только подумать о том, чтобы заговорить об этом.       — Ты, просто… Я… — тихо и невнятно пытается он вслух построить свои мысли хоть в какое-то понятное предложение, но старший пресекает его шансы на оправдание.       — Почему не хочешь поцеловать меня?       «Хочу», — печально мысленно признается он.       — Почему не хочешь обнять?       «Хочу!»       — Поговорить со мной, чтобы высказаться? Я ведь готов выслушать всю твою боль, чтобы тебе стало хотя бы немного легче… — с давлением задаёт он вопрос за вопросом, медленно, терпеливо, но верно продолжает докапываться до сути проблемы.       «Хочу!»       Знал бы Билли раньше, как тяжело будет признаться Дэвиду в своей огромной, словно летящий к Земле астероид, травме, то никогда бы не допустил их отношения в таком совершенно близком и сердечном ключе. Ровно как и не знал того, о чём сейчас болит его сердце и что за чувство такое терзает его, заставляя глаза предательски саднить, а руки дрожать.       — Ты… Это просто странно. Я не знаю… Не знаю, как объяснить. Странно, — отдаляясь всё дальше и дальше от Блэка, мямлит он, становясь мрачнее тучи от собственных мыслей, которые заполонили его разум, словно толпа недовольных и якобы раздосадованных зевак около места жестокого преступления. Он не хочет переступать через свой страх, не хочет признаваться в нём, поскольку всё ещё сражается с ним внутри себя и каждое их сражение с этим чудовищным чувством он проигрывает и оказывается съеденным им.       Он ведь знает причину, знает и молчит, а всё потому, что не может признаться в своей самой что ни на есть уязвимой травме, о которой он не может не думать даже сутки, потому как она не оставляет его в покое на такой большой период времени. А в связи с последними событиями, его приступ, нападение, летаргия и то, как искусно враг в Лондоне загнал его в угол, этот страх вырос и стал для него вторым кислородом и самой страшной карой. И эту ношу он обязан хранить в себе, не выставляя напоказ никому, хоть и глубоко в душе знает, что это не правильно, но и переломить себя пополам и исправиться он не в состоянии.       — Странно? Билли, ты можешь объяснить как хочешь. Главное скажи правду, — пытается он остановить юношу, что молниеносно озадачился и, кажется, даже испугался от таких откровенных вопросов, после которых начал отдаляться прочь от детектива, прижимаясь всё ближе к стене.       — Я не хочу! Нет, не в этом смысле… Я должен тебе сказать, но я не знаю… — то, как он произносит это, даёт старшему понимание о том, насколько же мучительно для него эта причина, — Нет, я не могу сказать это. Я не могу…       — Всё хорошо, просто скажи… Если хочешь, можешь сказать на французском, но после того как я схожу за словарём, — пытается прикоснуться он к отползшему от него юноше, который не позволяет до себя дотронуться, и, в конце концов, уткнувшись в свои колени лицом, тихо говорит:       — Мне непривычно не страшно… — он тяжело вздыхает, твёрдо держась, но неуверенность прямо-таки не даёт ему покоя, — Ты меня не ненавидишь. Вот что странно и это страшно для меня. Меня не пугает совершенно ничего касательно тебя, но именно это и страшно. И… И всё, что ты делаешь, ты делаешь не со зла: ты помогаешь мне, и я тебе не противен. Ты не ненавидишь меня, и я не знаю, что делать с этим. Из-за того, какой я есть, ты не считаешь меня уродом каким-то, из-за того, что я дистинктив.       «Уродом? Боже… Как только ты мог подумать, что я считаю тебя уродом?», — мысленно восклицает Блэк, не веря своим ушам в то, что слышит от дрожащего от страха парнишки…       — Я привык, что меня могут только ненавидеть, привык к тому, что все вокруг меня презирают и… Чëрт, да я просто привык к этому! Не знаю я, каково это, когда тебя не ненавидят. И я не знаю, как на это реагировать. Не знаю, что делать когда ты такой хороший и не ненавидишь меня. Я ничего не понимаю из-за того, что не вижу смысла, чтобы ты так хорошо ко мне относился… В смысле, я знаю как реагировать на ненависть, но не знаю как реагировать на её противоположность... Я ведь всех вокруг презираю и боюсь, потому что постоянно думаю, что мне хотят навредить. Я постоянно думаю об этом, этот страх в моей крови. Может это и незаметно, но это потому, что я хороший лжец. Я не боюсь тебя, но я боюсь людей, боюсь настолько, что этот страх с годами стал диким. Я не могу перестать думать, что меня могут убить, что человек и есть моя погибель. В другом угрозы я не вижу, — не скрывая слёз, тихо плачет он, утирая ладонями глаза, не позволяя себе разрыдаться, дабы хоть немного скрыть их от Дэвида, который заботливо ухватился рукой за его лодыжку, медленно поглаживая. Он понял, что юноше нужно выговориться и препятствовать этому не будет.       Билли невероятно устал от той скотской жизни какую он выбрал, ему осточертело вечно прятаться, бегать от кого то, опасаться за свою жизнь и по сто раз подумать и проверить прежде чем сделать. Он устал постоянно менять телефоны, дабы его не отследили, устал менять место жительства, устал с опасением относится к людям вокруг себя. Устал прибегать к хитростям по типу: подпирать входную дверь стулом, а прежде чем уснуть положить на ручку двери ластик, который бы упал и разбудил его оповещая, что кто-то проник в комнату. Он устал спать с пистолетом под подушкой, устал создавать в каждой квартире в которую съезжает видимые только ему мелочи, которые бы помогли ему спастись в крайнем случае, он устал писать свои мысли шифруя их и устал искать подвох и опасность во всём. Он просто устал от собственной жизни, он устал бояться.       — Не могу перестать думать, что есть те, кто хочет причинить мне боль. Нет, я привык. Ты не подумай, что я слабак, просто я человек, и у людей есть свойство ломаться, уставать и бояться. И я боюсь, что если мне снова кто-то захочет навредить, то я не выдержу этого. Есть вещи, которые невозможно пережить снова. Я не боюсь умереть, но я боюсь оказаться бесполезным человеком, который ничего полезного не сделал. Поэтому я так отчаянно тороплюсь, так стараюсь, ведь у меня не так много времени, и я это понимаю, — уже хныкал к концу своих слов он, сжимаясь всё сильнее, то закрывая лицо руками, то царапая свои же ноги, чтобы, кажется, исчезнуть навсегда из поля зрения старшего, но этого не получилось и он просто продолжал плакать, говоря всё, что хотел, всё, что не могло оставить его в покое многие годы.       — Я очень боюсь людей… Я очень, очень боюсь людей. Они ужасные… Это какая то пытка… — чуть громким тоном признаётся он, словно желая сказать всему миру эту очевидную мысль, что так долго таилась в его голове и сердце, и снова срывается на плач, такой, будто ему больно настолько, что кажется, следующей стадией этой боли окажется смерть.       — Ты тоже человек, но ты хороший, и это не укладывается в моей голове. Я не чувствую опасности рядом с тобой, я не чувствую, что ты желаешь мне зла. Я могу спокойно спать рядом с тобой… Это так больно… Больно просто находится рядом с тобой, потому что ты другой, и я этого не заслуживаю. Мне страшно… Я боюсь того, что ты можешь оказаться таким же ужасным, как они, что ты тоже желаешь мне зла, что ты предашь меня и… и я боюсь, что однажды ты поймёшь, насколько я отвратителен, и будешь меня ненавидеть, как и все будешь желать мне зла, потому что я не такой, как ты думаешь — я ужасен, и мне страшно, что ты будешь меня ненавидеть, — говорит он, срываясь на шёпот, а старший теряет дар речи… Он никогда и не за какие деньги не предал бы юношу, никогда бы не возненавидел его, и не желал бы ему плохого.       Но почему?       Потому что Билли для него — тот самый первый в жизни человек, который имеет поистине доброе сердце, но не трезвонит об этом повсюду, чтобы каждый знал о его добродушии. Первый, кто вызвал в нём настоящее чувство любви, — не мимолётной и сильно мнительной влюблённости, ни страсти на одну ночь, — Шепли вызвал желание заботиться, оберегать, радовать его, чтобы увидеть заветную, сладкую улыбку и сияющие глаза, которые он смущённо отводил в сторону, чего в нём не вызывал ещё ни один его любовник или любовница. Никогда не было такого, чтобы вместо безумной вечеринки, похода на концерт или банально посиделок с друзьями, он выбрал вернуться домой к любимому человеку.       А сейчас?       Сейчас он готов бросить всё и вся, чтобы вернуться домой к тёплому и мягкому, местами ворчливому, любящему лазанью юноше, который терпеливо ждёт его или сматывается куда-то по своим делам, но обязательно возвращается ближе к ночи и тихо ложится под бочок к любимому.       Билли всегда был честен перед ним: ему не нужны были ни его деньги, ни высокий статус, ни его богатая семья. Он не был меркантилен по отношению к детективу, хотя это качество в нём безусловно присутствовало, однако показывал он его перед кем угодно, но не перед ним.       Как часто кто-то вызывал в нём такие чувства?       Да никто, а уж тем более после того, как он отчаялся полюбить кого-то.       — Вот твоё отличие от них. Людей я ненавижу всем сердцем, а тебя не смогу ненавидеть… Мне страшно, что и ты меня возненавидишь, и тогда я останусь один. Мне страшно. Ведь всем вокруг я могу ответить ненавистью на ненависть, но тебе не могу. Я ужасен, а ты говоришь, что это не так. Мне никогда никто не говорил, что я не ужасен. Меня никогда никто не ненавидел. Мне никогда никто не помогал просто так… И никто… никогда не заботился обо мне так, как ты. Это пытка, самая настоящая пытка, как вся моя жизнь. Я не могу сказать о том, что чувствую, просто потому что я даже не знаю, что это. И я не знаю даже как справляться с этим… И почему я чувствую это… Что это такое?!       — Билли… — мягко зовёт его Дэвид, пока тот, кажется, начинает плакать ещё сильнее, стоило ему только услышать голос старшего, всё сильнее сжимающего его за ногу от переполняющих душу эмоций.       — Нет, не трогай меня, — сквозь слёзы просил он, стыдясь своего истеричного положения перед Блэком, ибо ранее не помнит, чтобы так вёл себя рядом с ним. Он снова закрывает лицо дрожащими руками, затем сжимается рядом с ним, будто жухлый лист, думая о том, насколько он стал слаб рядом с ним. Он боялся быть слабым. Он боялся проиграть.              — Кроха… — настолько безобидно, насколько это возможно, зовёт его Дэвид, не в силах больше наблюдать за тем, как он плачет, ибо плач этот был под стать тому, какой можно услышать на кладбище перед могилой всеми любимого умершего. — Эй, Билли, — настырно говорит он, уже сгребая младшего в охапку и успокаивающе поглаживает его по спине, дожидаясь, когда он хоть немного прекратит так надрывисто плакать. Ему нужно выплакаться и Блэк уверен, пускай он сделает это в тёплых объятиях. Эти слёзы пропитаны болью, эти слёзы имеют причину, и они в глазах старшего не были постыдны от слова совсем. Дэвид готов был аккуратно обнимать мальчика, пока он плачет, готов был делать это несколько часов, лишь бы ему стало лучше. И когда же, наконец, он становится всё тише и тише, старший с уверенностью заглядывает в его глаза.       — Послушай. Я тебя люблю, — тихо, но чётко произносит он, даже не догадываясь, что в этот самый момент сердце юноши на миг перестало биться, а его заплаканные глаза засверкали то ли от удивления, то ли от… счастья? — И клянусь тебе, ничто не заставит меня ненавидеть тебя, — улыбается Блэк, поглаживая его по голове. — Запомнил? Я люблю тебя…       С тех самых пор страх Билли спрятал свои длинные когтистые лапы и угомонился, хотя бы рядом с Дэвидом он не высовывался, дабы ему снова не оторвали эти самые лапы и не вырвали кривые когти, которыми он систематически и болезненно до белых пятен пред глазами корябал уверенность юноши в Блэке.       А эти слова «Я тебя люблю» произвели на Шепли неизгладимый эффект.       Что вы чувствуете, когда вам говорят эти слова?       Наверняка радость — сердце ваше пляшет от счастья, щёки заливаются румянцем, а ладони потеют, выдавая взволнованность данным признанием.       А Билли почувствовал, будто он сиганул со скалы, будто мир внутри него не просто дал трещину — он безвозвратно и тяжело рухнул, даже не сопротивляясь этим словам, он сравнялся с землёй, превращаясь в руины. Он пал перед Дэвидом, содрав с него категорически отрицательную и избалованную жестокостью и вседозволенностью оболочку, которой он прикрывался перед всеми вокруг, и представил старшему истинное обличие юноши: настоящую, честную и слабую тень мальчика с израненным сердцем, мальчика, которого истязали многие годы, сделав его уродом, превратив его в неведомую безвольную чёрно-белую зверушку с кровоточащими от несправедливости мира глазами и дрожащими от страха ногами.       Но стоило только Блэку удалиться, как весь этот мир моментально восстанавливался: небоскрёбы злости возрастали из пепла, огромные здания ненависти взлетали до небес, а фундамент отмщения воздвигался сам по себе. А снятый с него толстый, как кожа слона, скальп, снова заползал на истинную натуру Билли, которая была слишком нежна для этого мира, которую он мог доверить только Дэвиду, зная, что он будет трепетно холить и лелеять её, не позволит никому обидеть её и будет защищать ценой жизни. Эта злостная оболочка обволакивала его, словно покрывало, и её никогда и никто не сможет стащить с него, кроме Блэка.       Но теперь обе личности боролись о принятии того, что он, кажется, ощущает ответные чувства к старшему, который был парнем. Нельзя сказать, что юноша был против подобного; нельзя сказать, что он ненавидел таких людей или испытывал к ним отвращение. Он не был верующим, чтобы слепо считать, что это неправильно, не был и праведником общепринятых норм, — точнее, не всех норм, — скорее дело было в пропаганде обыкновенных отношений, которые сверкали повсюду в этом обществе, и от которых так выворачивало наизнанку, словно пережрал палëного пойла.       Пропаганда. Да, громкое слово, но какое подходящее. Ему с самого раннего возраста повсюду виднелись только «нормальные» пары, плохие и хорошие, счастливые и не очень, и смотря на них, он даже в детстве задавался вопросом, а почему он никогда не видел, как мужчина идёт за руку с мужчиной, а девушка не держит за руку девушку. Однако глубоко обдумать это он не мог в силу своего возраста, а потому спросил у родителей, которые без проблем ответили, что мысли неспроста привели его к этим вопросам, к сожалению или счастью, в очень раннем возрасте.       Мама и папа не с первого раза, но всё же спустя время рассказали ему, что такое случается и ничего плохого в этом нет. Но только если эти люди не наносят друг другу моральный или физический вред, если они не делают что-то бесчеловечное, не вредят животным, не совершают преступлений против детей, которых необходимо защищать, стариков, о которых нужно заботиться.       Если эти двое не совершают подобного и заботятся о друг друге и о том, что окружает их, то ничего плохого в их любви нет, как и нет ничего запретного и неправильного.       Ведь чего бы мы все стоили без любви?       А потому, он ещё с детства понимал, что ничего плохого в таких отношениях нет. Конечно, кроме него самого. Билли не был самым адекватным и правильным человеком: у него были травмы, он страдал от них и боялся, что своей болью он может ранить Блэка.       И поэтому стал чаще говорить тому о своих особенностях и проблемах, дабы обезопасить его. Всё-таки Дэвид пылинки с него сдувал, словно с хрупкого старинного украшения, любил, заботился и очень бережливо к нему относился, поэтому Билли учился отвечать ему тем же.       Сейчас же был вечер Рождества, и юноша, написав список, проводил до двери Джули, которая ещё в первый день их возвращения верещала от счастья, что они наконец-то вместе.       Как она узнала?       Кажется, увидела это своим третьим глазом или ощутила какую-то химию между ними своей духовной чакрой, ведь ни Билли, ни Дэвид ничего не говорили ей о своих взаимоотношениях, и, несмотря на это, Джули невооруженным глазом видела, что между ними что-то произошло — что-то, что сблизило их и привело к тому, что произошло. А даже после того, как узнала, она не прекращала придумывать, как же будет выглядеть их свадьба и всё остальное, о чём мечтает обычная девочка 17-ти лет, но никак ни Дэвид и уж тем более Билли.       И к сожалению, Джули не прекращала постоянно говорить о своей радости за брата и Шепли, и даже уходя сейчас в магазин, невзначай бросила «Не забывайте, я скоро вернусь, у вас мало времени» и юноша, раздраженный таким намёком, захлопнул дверь прямо перед её лицом и недовольно поплёлся на кухню, где старший уже во всю готовил еду для предстоящего ужина. А Джули помогала и даже до их приезда, успела украсить квартиру — конечно, не без травм, ведь когда открывала коробку, весьма сильно порезалась, и только ёлку собрать не смогла и гирлянды повесить, — но и без этого она сделала много, поэтому дома этими доработками занялся Дэвид.       Юноша подошёл ближе и облокотился руками на кухонный гарнитур, наблюдая за взволнованным детективом, что нервничал так, будто он не рождественский ужин готовит, а протирает пыль с кнопки, запускающей весь запас ядерных бомб страны, и это заставило его усмехнуться.       — Скоро приедет Джаред с подарками, — сообщает старший, вытаскивая из духовки готовый запечённый кекс с изюмом.       — Что? — неожиданно переспрашивает юноша, ибо Дэвид не сказал ему, кто будет присутствовать на праздничном ужине, но заверил, что он будет рад таким гостям. — «Кажись, теперь он провёл меня», — устало вздыхает он, вспоминая, сколько раз сам шутливо умалчивал или лгал Блэку ради собственного безудержного веселья и глумления, и чаще всего это могло позабавить их обоих.       Чего одно только свидание в бюро судмедэкспертизы стоит.       — Говорю, скоро Джер с подарками приедет.       — Подарки? — удивляется Шепли, понимая, что и здесь успел накосячить и ничегошеньки не купил.       — Ну да. На Рождество все дарят друг другу подарки. Не делай вид, что не знаешь, — весело отвечает ему Блэк, складывая грязную посуду в посудомоечную машину.       — Дэвид, — виновато зовёт его младший.       — Да? — копошась в ящиках со всяким кухонным барахлом, отзывается парень, пытаясь вытащить дуршлаг из-под завалов ненужной посуды.       — У меня нет.       — Чего нет? — всё же выдернув заветную вещицу и выпрямившись, спрашивает он, устремляя свой взгляд на, кажется, расстроенного Билли.       — Подарков… Я забыл о них. У меня есть подарок для Джули, потому что она ещё давно попросила его купить, — опустив глаза в пол, признаётся юноша, виновато пожимая худыми плечами.       — Ничего, я купил подарки для всех, подарю от нас двоих, — спокойной отвечает он, совсем не понимая причин для волнения.       — Да плевать мне на всех! — недовольно хмурится он, поднимая на старшего взгляд, полный злости на самого себя из-за ужасной памяти. Ей Богу, у рыб и то память лучше. — Я говорю, что у меня нет подарка для тебя, — сделав несколько шагов ближе к старшему, откровенно говорит он, заставив его улыбнуться, и, увидев его улыбку, Билли непонимающе вскидывает одну бровь, тем самым молча требуя объясниться.       — Вообще-то ты уже сделал мне подарок.       — Враньё! Я ничего тебе не покупал, — угрюмо продолжает он, поскольку на памяти нет ничего, что бы он мог успеть подарить Блэку, да и, к слову, он ведь вообще ничего ему не дарил, ни разу. А старший, только еле стирая улыбку с лица, подходит к нему на пару шагов ближе и с лёгкостью хватает на руки, усаживая на кухонный островок, пока Билли наблюдает за ним.       — Это мой подарок на Рождество, на Хэллоуин, на день Святого Валентина, День независимости, мой день рождения и так далее по списку. И я хочу, чтобы этот подарок поменьше ворчал и не кусался хотя бы сегодня, — нежно говорит он, соблазнительно поглаживая младшего за талию и, чуть приблизившись к его лицу, хотел было одарить поцелуем, как тот отпрянул, уперевшись одной ладошкой в грудь и возмущённо взглянул на него.       — Я тебе что, кот? — наигранно хмурится юноша.       — Хорошая идея, — прижимая его ближе к себе, соглашается старший, — я куплю хвостик и ушки, и тогда отличить тебя от котика будет невозможно, — говорит он, потираясь своим носом о аккуратный носик Шепли, который хитро прищуривается и тихонько отстраняется, кусая его за кончик носа, ведь привыкнуть к таким нежностям он никак не мог, вечно боронился и ворчал, — А-а-а, если ты не перестанешь кусаться, то начну кусаться я. И тогда ты пожалеешь, что связался со мной, — угрожающе понижает Блэк голос, чем не только не останавливает Билли, а лишь раззадоривает его игривое настроение и получает ещё один чуть ощутимый укус в щеку. — Ах ты зверьё, — ругается Дэвид, отвечая на его укусы тем же, и стоит только ему приблизиться своими зубами к шее, как дыхание Шепли замирает, а брови жалостливо сползают вверх.       — Я не буду, — невинно шепчет он, отстраняясь и боднув лбом старшего ослабляет его бдительность, — честно…       Дэвид медленно отступает и, взяв в свои руки мягкое личико юного афериста, чмокает его в нос, заметив, как покраснели его белоснежные щёчки, будто два жирненьких снегиря, восседающие на ветке яблони в лютый мороз, и он ухмыляется от умиления. И вдруг видит резкое изменение юноши в лице, он становится строже, злее и даже холоднее, словно это и не его Билли перед ним, а после слышит невнятное бормотание, доносящееся из коридора и шуршание пакетов.       — Привет, — с улыбкой на лице говорит Джаред, высунувшийся из-за угла коридора в кухню. Он держит в руках безмерное количество пакетов с уже упакованными в разные праздничные и цветастые упаковки подарки, и после того, как замечает рядом с братом неприятного наглеца с характером не дружелюбнее крокодильего, теряет былую улыбку и хмуро вещает. — Оу, и ты здесь.       — Оу, и ты тоже. Совсем забыл, что ты часть его семьи, — не заставляет его долго ждать ответа, всё же удосуживается взглянуть ему в лицо Билли, который своим холодным взглядом может по суровости посоревноваться с буйной и ледяной погодой за окном. Блэк старший уже было отвечает ему на это хамство, но тут их не начавшийся поединок обмена язвительными комментариями прерывает на перекур Дэвид.       — Эй. А ну не ругаться, сегодня Рождество.       — Но… — хочет возразить юноша, но оказывается перебитым детективом.       — Нет.       — А если… — снова пытается он.       — Эй! Нет, закрой рот, пожалуйста, — ещё строже, чем в первый раз, наотрез говорит Дэвид. Он понимает, что у юноши весьма брюзгливый и язвительный характер, он любит брызгаться ядом в горячо любимых им людей, чтобы те страдали и позорно сдавались перед его хамоватым и бесспорно высокомерным напором.       Однако юноша очень ласков рядом с ним, в некоторые моменты даже покладист и невероятно тактилен, его иногда невозможно оторвать от объятий, от ласки он становится довольнее мартовской кошки, ставшего добрее и честнее, будучи как всегда умным и в целом абсолютно великолепным, особенно когда одаряет его своими сверкающими от тепла сердца глазками. Но вот стоит в их окружении появиться какому-либо человеку, то мальчишка, словно по щелчку пальцев, становясь таким, каким мы все его прекрасно знаем: резким, хамоватым, надменным, очень аккуратным и дико высокомерным. Он никому не нравится, а если и нравится, то его боятся, а это именно того, чего он добивается от своего амплуа безумца.       Но сегодня Дэвид хочет, чтобы Билли проявил терпение, понимание и уважение к семейному празднику — Рождеству. Ведь он отчасти тоже стал частью их большой семьи — пусть и самой что ни на есть злостной и беспощадной, но частью. Он наклоняется чуть ближе к недовольному лицу юноши и шепчет ему на ушко:       — Давай, ты же можешь быть более социальным, хотя бы сегодня, — заботливым и поддерживающим тоном говорит он, поглаживая одной рукой младшего за запястье, чтобы тот не волновался, ведь, как-никак, большое скопление людей всё ещё вызывает у него не самые приятные и спокойные эмоции.       Ему всегда было тяжело находиться в большой компании людей, и он постоянно хотел спрятаться куда-то от них, но если его просят об этом Дэвид, если он готов быть рядом и быть именно тем, за кем стыдливо может спрятаться юноша и не бояться ничего, если он просит постараться, чтобы сдружиться с этим обществом, Шепли так и быть постарается, но только потому, что его об этом попросил Блэк. Ему по-прежнему омерзительны и отвратительны люди, кроме тех, к которым он испытывает тёплые, приятные эмоции, а в их число входят и Дэвид, и Джули, и Оскар.       Но вот остальные для него остаются неизведанным миром, и, честно признаться, юноша не горит желанием открывать эти миры, которые полны человеческих грехов и той же самой человеческой сущности, которую он так презирает даже в самом себе.       — Пусть лучше меня мерзкие дети отдубасят, вместо пиньяты на утреннике, — язвит он, но стоит только Дэвиду состряпать более умоляющее лицо, как младший всё же тает. — Ладно, — нехотя соглашается младший, заставляя детектива улыбнуться и еле слышно прошептать мягкое и такое по истине благодарное «спасибо».       — Видишь, он старается, — отворачивается парень от Билли, сделав пару шагов в сторону брата, даже не подозревая, что мальчишка за его спиной, при одном только взгляде на Джареда, скрючился так, словно сожрал целый лимон.       — Вижу, — цокает мужчина, — где Джули? — спрашивает он, когда Дэвид возвращается на кухню.       — Пошла в магазин, у нас кое-что из продуктов кончилось. А почему ты один? — продолжая готовку ужина, задаёт он брату вопрос, ибо для него весьма странно, что старший приехал в одиночку. У него дружная семья — жена-хохотушка и детки, будто бы с энерджайзером вместо мозгов, ибо они насколько активные, что могли бы в одиночку построить дом, пусть и на дереве на заднем дворе, но всё же когда ты ребёнок, то такой дом для тебя крепость и огромный полёт для фантазии.       — Камилла заберёт детей из музыкальной школы и приедет, — объясняет старший, направившись в гостиную.       — Понял, — кивает Дэвид, наблюдая за с трудом передвигающимся с этими огромными баулами подарков братом, который медленно идёт к ёлке.       — Тебе помочь? — вдруг спрашивает Билли, привычным и спокойным голосом, наслаждаясь умиротворением перед предстоящим хаосом.       — Да, порежь морковь.       — Я ведь готовить не умею.       — Режь, как режешь пальцы своим недоброжелателям. Ты талантлив, у тебя получится, — с едкой ухмылочкой поддерживает его парень, и, уже было собравшись уйти с кухни, его останавливает громкий удар ножа о доску, да не один, а целая канонада ударов, таких, словно он хочет зарезать свинью, и, очень крепко держа в руках нож, бьёт по доске так, будто он хочет не морковь разрезать, а ещё и доску вместе со столешницей в придачу. — Стоп. Так можно кого-нибудь убить, — округлив глаза, говорит Блэк, аккуратно отбирая нож из рук юноши. — Давай покажу. Держишь так, и медленно режешь. Поднимаешь пальцы, чтобы без них не остаться, — медленно показывает он каждое движение Билли, стоящему рядом. Младший внимательно следит за каждым движением Блэка и мысленно сохраняет его в своей памяти, дабы воплотить в реальность позже. Он делал так каждый раз, когда не мог чего-то понять, но должен был сделать. Его зрение в такие моменты было весьма кстати. — Понял? — вопросительно смотря на некогда ранее не занимающимся готовкой Шепли, уточняет он, на что получает сдержанный кивок.       — Угу, — положительно мотает он головой, и, взяв нож в руки, повторяет каждое показанное Блэком движение в идеальном виде, а старший вскидывает брови от того, как Билли прямо-таки схватил всё на лету.       — Что ж, это удивительно. Ты ещё и копировать умеешь, — говорит он, но вдруг его прерывает внезапно громко зазвонивший дверной звонок, который не на шутку пугает и без того нервного юношу.       Глаза его вспыхивают ярким огнём, устремляясь в сторону виновника громкого звука в лице мрачной входной двери, и наступает черëд Блэка занервничать, да так, что аж под ложечкой сосёт. Он молниеносно подходит к застывшему, словно кошка на охоте, Билли, хватая его за запястье руки, в которой он крепко держит нож.       — Угомонись, — строго говорит он, заглядывая в его сияющие глаза. А по-другому Дэвид сказать и не может, ибо беспокоится, что Джаред, пошедший открывать дверь, мог заметить необычные для обыкновенного человека очи, которые по всем законам физики не могут загореться как светлячки. И такой жёсткий тон в тандеме с суровым взглядом любимых глаз, на дне которых плещется волнение за юношу, сразу успокаивают его, а глаза его теряют былую яркость, он расслабляется, отпуская нож из руки. — Это наши гости, — уже более безобидно говорит Блэк, перемещая свои ладони на лицо Шепли.       — Гости? Слово-то какое противное, — кривится он от мерзости сего слова, крутя головой в попытке сбежать из тёплых рук.       — Прекрати ëрничать, — отстраняясь, усмехается старший на взволнованный, сверкающий взгляд до смеха испуганных очей его маленькой чумы, которая свела с ума и сердце и душу.       — Это что, дети?       — Ну да, — кивает детектив, не отвлекаясь от своего милого мальчика на слышащийся звук открывающейся двери и радостный детский лепет девичьих голосов, доносящийся из коридора.       — Ты не говорил, что здесь будут дети.       — Извини, я забыл. У Джареда две дочки, мои крестницы — Феллиса и Катрина, прелестные девочки, — старается успокоить он внезапно забеспокоившегося юношу, который не только не ожидал, что здесь будут дети, но и не планировал в принципе присутствовать на рождественском вечере, если бы Дэвид и Джули не уговорили его.       А уговаривать пришлось долго, с самого их возвращения в Нью-Йорк. Стоило только самолёту влететь на территорию этого штата, как Дэвид принялся обрабатывать Шепли, чтобы тот сам захотел и посетил их и Рождественский вечер, а не свалил куда глаза глядят, лишь бы не находиться в кругу людей. Мальчик думал, что выиграет это противостояние, однако когда подключилась Джули со своими большими зелёными глазами и наивным характером, он не мог не согласиться на её приглашение.       — Я помогу тебе, если что. Меня они слушаются, — заверяет его Блэк, но лицо Билли не только не расслабляться, но и грустнеет, поскольку ему невероятно тяжело находиться рядом с детьми: он банально боится их, сердце словно в припадке бешено бьётся, а в голове одни только воспоминание о детстве и муках в больнице. Безусловно, у него очень много счастливых воспоминаний о детстве, но в какой-то момент они стали теряться в его голове, в его тревоге, страхе и воспоминаниях о бесчеловечных пытках, которые пришлось пережить, которые пришлось вытерпеть и, что самое главное, жить после них. Но не будем о грустном в такой прекрасный день, как Рождество. — Хорошо? — заглядывает в его глаза старший, и тот, встрепенувшись, застенчиво кивает, еле слышно соглашаясь, после чего они немедленно направляются в светлый коридор, где юноша уже успел разглядеть высокую темноволосую женщину и двух маленьких детей.       Этой самой женщиной была Камилла — 33-летняя жена его старшего брата, которая по сложности характера могла посоревноваться с самим Шепли, но вряд ли бы стала, ибо поражения не пережила. Она была весьма оптимистичной и яркой дамой и во всём должна была быть первой в силу своей непомерно высокой самооценки.       Камилла родилась в семье одного крупного в банковской сфере бизнесмена, который по совместительству сотрудничал с Робертом Блэком. Ни отец Камиллы, ни отец Джареда и в планах-то не имели идеи поженить своих старших детей, но так уж вышло, что когда они познакомились…       Кстати, познакомились они не самым приятным образом, ибо тогда ещё неуклюжая девушка Камилла, приехавшая в торговый центр, дабы выбрать подарок для своей матери на день рождения, не теряла веры в то, что сможет припарковать свою машину рядом с чьим-то безупречно чёрным и стареньким Мерседесом на паркинге в здании. Но именно в этот раз удача её подвела и она заметно так корябнула эту колымагу представительского класса своим бюджетным, но новым авто, а после, когда попыталась выехать и бросить машину в другом месте, от волнения совсем забыла посмотреть в лобовое стекло и потому сбила одного парня в спортивном костюме.       А когда всё же вышла из машины, чтобы попытаться ему помочь, то ещё раз поцарапала несчастный раритет дверью своего авто. Этим самым джентльменом, которого она сбила, и оказался Джаред, а джентльменом он был потому, что не разменивался на глупые яростные вопли о том, какая Камилла слепошарая дура и как же ему жалко свою любимую машинку, хотя он и хотел, но свою роль здесь сыграло его воспитание и, увидев испуганные карие глаза, на которых блестели виноватые слезы, не смог позволить себе такого.       Он лишь принял её извинения, не принял денег и даже помог припарковать машину, тогда Камилла и подумала, что, кажется, этот темноволосый парень — самый спокойный и уравновешенный человек в её жизни. После последовала ещё одна из встреча, а после ещё, и ещё…       И вот они счастливые, женатые с двумя детьми, и сами всё ещё не могут понять, как это всё вышло так быстро.       — Привет, — радостно восклицает Камилла, подойдя к Дэвиду, а её две дочери кучкуются рядом с Билли, хором приветствуя его, словно первого инопланетянина, свалившегося на землю.       — Здравствуйте, — говорят маленькие девочки, кажется, лет четырёх и шести, уставив свои огромные каре-зелёные глазки на него. На них надета обыкновенная одежда: на одной — бесформенная красная толстовка и джинсы, а на другой — фиолетовые спортивные штаны и розовый свитер в цветочек; кажется, это ромашки. Они невероятно похожи, правда старшая — та которая в джинсах — чуть выше и худее своей младшей и пухленькой сестрёнки с красными щеками.       — Здравствуйте, — застенчиво отвечает им юноша.       — А что у тебя с глазами? — неожиданный вопрос, который он уж точно не надеялся услышать, заставляет его замяться и даже забыть о том, что он собирался ответить, но, собрав себя по кусочкам, терпеливо, однако удивлённо отвечает:       — Это гетерохромия.       — Какие они красивые, — наивно вглядывается девчушка в розовом свитере в его чарующие очи, а вторая вдруг говорит:       — Я тоже хочу разные глаза. Мама, а как сделать такие же? — без умолку задаёт вопросы девочка в красной толстовке, обращаясь к маме, которая, как и все, засмущалась от переизбытка неловкости, исходящей от этой ситуации. Казалось, что даже Патрик, сидящий в своём террариуме, покраснел.       — Девочки, идите к своему дяде Дэвиду. Мамочке нужно познакомиться поближе кое с кем, — в попытке разрядить обстановку, говорит Камилла, и для девочек эти слова становятся спусковым крючком: они отрываются от неизвестного и необычного гостя, молниеносно прыгают на стоящего позади матери Блэка-младшего, одаривая его объятиями и своей любовью, которая так и бьёт через край, поскольку дядюшку видели они весьма давно, а любили и скучали по нему сильно.       Да, девочки очень любили своего дядюшку Дэвида, который для них был самым весёлым игроком в детские игры, самым лучшим поваром и просто весельчаком, который всегда знал, чем их занять и куда пустить их детскую безудержную энергию. Родителей, безусловно, они тоже любили, но любовь эта была более сложная, ведь родители должны воспитывать своих детей, а значит иногда что-то запрещать и изредка быть строгими, а вот добродушный дядюшка, которого они лицезрели, дай бог, разок в месяц, был добряком всегда.       Воспользовавшись моментом, пока Катрина — старшая, та, что в красной кофте, и Феллиса — младшая, бесились и игрались со своим любимым дядюшкой. Камилла приблизилась к юноше, лицо которого выражало удивление и смятение с улыбкой на устах, вымолвила:       — Ты, наверное, Билли?       — Да, — более уверенно, нежели чем в разговоре с её дочерями, сказал юноша, даже не предпринимая попыток улыбнуться ей в ответ, потому как он ни хотел, а сделай он это, то улыбка вышла бы наигранной и мерзопакостной, а лжи и притворства он не хотел — терпеть не мог лесть и лицемерие.       — Так значит из-за тебя я не могу сосватать Дэвида своей подружке Эмили, — уже с более ехидной улыбочкой, говорит она, и невооружённым глазом видно, как старается сыграть недовольство, однако с её-то милым личиком и ямочками на щеках угрозы воспринимается смехотворно.       — Камилла! — строго повышает голос Дэвид, сдерживая смешки, ибо знал, что жена брата заведёт этот разговор, но и подумать не мог, что именно с него начнёт своё знакомство с таким чувствительным и цепляющимся к словам, словно паук в свою жертву, Билли.       — Ну я ей два года тебя обещала, — комедийно топает она ногой, будто ребёнок и хмурится от досады провалившегося плана «сделать Дэвида гетеросексуальным». — Я ждала, когда остепенишься и вы хотя бы на свидание сходите. Она так долго ждала тебя.       «Заебëтся ждать твоя подружка», — мысленно грубит Шепли, ибо старается изо всех сил не испускать яд, однако же следующие слова Камиллы заставляют его пересмотреть свои взгляды на процент вежливости в его крови в этот вечер.       — Но с другой стороны, ты даже милее моих подруг, — усмирив свой наигранный пыл, говорит она, и усмехнувшись добавляет, — правда парень.       — У вас настолько вялая частная жизнь, что вы решаете лезть в жизни других, дабы развеселить себя? Повышенное желание взять всё, что можно и нельзя, под свой контроль может быть ярко выраженно из-за сильной травмы в глубоком детстве, нанесённой чаще всего ближайшими родственниками. Ваши родители наверняка не давали вам права на…       — Иди поиграй с детьми, — впопыхах перебивает его Дэвид, удерживая одну племяшку на руках, пока другая, вцепилась в его ногу. И всё же успев прервать его хамоватую и самую что ни на есть унизительную тираду, которая безусловно задела бы Камиллу до глубины души, да и любого другого, ведь каждому будет неприятно, когда незнакомый человек начнёт разглагольствовать о наших травмах, о которых порой не знает никто, кроме нас самих.       Блэк заметил, как легко и с точностью в яблочко младший всегда выбирал болезненные темы для унижений своего оппонента и атаковал он исключительно с хладнокровным, бесчувственным и высокомерным выражением лица, прямо как сейчас.       Также под его замечания попал и факт того, как же быстро Билли начинает защищаться буквально от всего, что ему не понравится, в словах своего собеседника: он начнёт отбиваться, а после и атаковать, как и произошло сейчас. Всё-таки его проблемы дают о себе знать, но это не значит, что он должен сидеть взаперти без человеческого общения — через боль, страдания и неурядицы он должен социализироваться. И детектив верит, что Билли справится с этим, что когда-нибудь он прекратит бояться людей и худо-бедно начнёт испытывать к ним что-то хорошее, помимо ненависти и презрения.       Он передаёт младшую на руки Билли, но тот, даже не пытаясь удержать её, лишь обхватывает двумя пальцами её ручку, дабы та самостоятельно встала на ноги, да так аккуратно, словно со страхом, что его долбанёт током в 220 вольт, потому он двумя пальцами хватается за указательный пальчик девочки и небрежно спрашивает.       — Как тебя?       — Феллиса, — улыбается она, когда дядюшка, который уже успел запустить в Билли злостные стрелы своего недовольства, ставит её на пол, а за пальцы девочку еле-еле держит светловолосый юноша с причудливыми глазками.       — Пойдём учить правила этикета. Матери расскажешь — вот она удивится, что есть вещи, в которые совать свой нос неприлично, — безэмоционально и даже виновато, но только перед Дэвидом говорит мальчик и, усмирив в себе страх перед этими маленькими людьми, направляется с ними в гостиную, где последние сразу же бегут к нарядной и сверкающей праздничными огоньками ёлке.       — Мне кажется, он хотел нахамить мне, — вскинув одну бровь подозрительно, тихо говорит Камилла.       — Не обращай внимания, он просто волнуется, — отмазывается Дэвид перед девушкой, ведь знает, насколько Билли тяжело даются новые знакомства с любыми людьми, что уж говорить о знакомстве с ближайшими родственниками Блэка, которых юноша видеть и даже знать не хотел, — Но и на рожон не лезь к нему, прошу тебя. У него непростой характер, — уже чуть тише говорит Дэвид с явной неприязнью к поведению Камиллы в сторону своего мальчика.       Детектив поднимает пакеты с покупками и относит их в гостиную к сидящему на ковре Билли, на которого племянницы уже успели намотать цветастую мишуру и принялись плясать вокруг, будто он ёлка. Эта картина заставляет его тепло улыбнуться.       — Он острый на язычок социопат, поэтому будь поаккуратнее, — совершенно серьёзно говорит на ушко жене Джаред.       — Приму к сведению… — также серьёзно отвечает девушка, а после, не в силах держать смеха из-за развернувшейся перед ней картины, дополняет свои слова. — Но, он конечно лапочка та еще. Выглядит как ангелочек, — хлопнув в ладоши, радуется Камилла и хватает мужа под руку. — Смотри, нашим девочкам он понравился.       Кивнув в сторону юноши, который пытается снять с себя мишуру и хоть как-то отвязаться от детей, Билли ворчит. Каждая его попытка совершить побег из игры заканчивается провалом и погребением в мишуру, которая разве что изо рта у него…       А, нет, уже торчит.       И эта сцена даже скептически настроенного к наглому и слишком самобытному мальчишке Джареда заражает улыбкой, неуверенной и совершенно сдержанной.       Время до прихода следующих горячо любимых Шепли гостей незаметно пробегает, прямо как таракан, стащивший со стола кусок хлеба прямо из-под носа бедняка и быстренько сбежавшего в щель между половицами. Вот же воришка. И люди такие же тараканы: такие же бессовестные, безынициативные и слепые воры, но крадут они не дубовый хлеб, об который можно сломать все зубы и остаться с голливудской улыбкой, а собственное время.       Вот юноша и считал, что тратить время на бесполезные развлечения — всё равно что выкинуть его на многотонную свалку, как ненужный пакет с предметами человеческой испорченности и глупости.       Они никогда не приносили ему чего-то особенного и незабываемого, душа не плясала, сердце не билось, а мысли не путались. Казалось, что это состояние живого трупа будет с ним навсегда. Но вот незадача: когда дети играли друг с дружкой на узорном и жёстком для игры ковре, о который сдирали колени и ладони, Шепли испытал ощущение колкости в левой части грудины. И вдруг он задался вопросом: «Что я чувствую?», и ответ пришёл быстро… Раздражение, неуверенность, желание спрятаться или убить всех, чтобы перестать бояться, отстранённость и малость тепла на душе, которое расцветало столь же медленно, как и узоры мнимого счастья на его сердце.       Билли отвлёкся на свои размышления о том, на какой же срок он станет счастлив, но помнил, как вернулась Джули из магазина, и очередной звонок в дверь означал, что это их новые гости.       Спустя пару минут копошения в коридоре, на пороге в гостиную появились двое тех, кого он видеть здесь не ожидал ещё больше, чем шумных и раздражающе-счастливых детей.       — Я Оскар, приятно познакомиться, — жмёт руку парень в очках старшему Блэку и его супруге, пока дети даже заметить не успели новых людей в доме, а Дэвид, открывший им дверь, поспешил удалиться в кухню.       — Я Эшли, — говорит девушка, смущённо улыбнувшись, и Шепли закатывает глаза, поднимается с насиженного на краю дивана места, подходя всё ближе к Оскару и совершенно недружелюбно глядя на него и Эшли, которые собственно, будто сами не понимают, что они тут забыли.       — Ого, так вот как выглядят друзья Билли, — искренне удивляется Джули, практически заглядывая в рот гостям и заинтересованно рассматривая их без устали.       — Она мне не друг, — не удосужившись даже взглянуть на зеленоволосую девушку, с каменным выражением лица говорит Шепли, обдавая всех вокруг ледяным чувством безразличия и вгоняя в неожиданный ступор. Он удаляется на кухню к Дэвиду в надежде спрятаться от скопившегося здесь безусловно раздражающего его люда.       — Он шутит так, — нервно хихикает Оскар, пока инициативная до мозга костей Джули сразу же принимается практиковать свою бессмысленную и глупую болтовню с застенчивой Эшли, которой, к слову, этим самым очень помогает.       — Я Джули, — зеленоглазая берёт её за руку и медленно проходит в глубь квартиры, желая поболтать с девушкой. — Какие у тебя клёвые волосы! А чем ты красилась? Я вот когда-то подумывала покраситься в красный, но мой брат на своём примере доказал, что затея эта дрянь…       Остальные слова, оказавшись уже на кухне, где вовсю чигиварит хозяин дома Билли, совсем и не слышит, ибо самое интересное он уже успел услышать. И это нечто интересное оказалось для него совсем странным, ведь он и подумать не мог, что детектив когда-то красил волосы, поскольку сейчас он выглядит слишком серьёзным и строгим человеком для такого подросткового веселья. Но не настолько серьёзным и крутым, чтобы не готовить целый стол вкусностей на Рождество, будто он домохозяйка, — ох, да, эта черта в Дэвиде невероятно поражала юношу.       Старший просто обожал готовить, но делал это не так уж и часто из-за загруженной работы, однако когда он готовил, выглядел он настолько умиротворено, расслабленно и воодушевлённо, что казалось, будто готовка для него — это определённый метод терапии. Более довольным, чем после готовки, Блэк мог быть только после проведённой вместе с бойким юношей горячей ночки.       — Брат? — задаётся он вопросом вслух, дабы привлечь внимание радостно доставшего из духовки кекс Дэвида, и получает то, что делал. — Ты на своём примере… — заманчиво протягивает он, сверкнув хитрой ухмылкой, но остальным его словам не даёт вылететь изо рта вдруг встрепенувшийся детектив, моментально его перебивая.       — О боги, — взмолился он, закатив глаза так, будто в сотый раз поднимал эту тему, заезженную хлеще пластинок «Beatles» в 60-е годы, — я был молод и глуп, и красный цвет выбрал друг, которому я проиграл в карты на желание, — устало признаётся он, запихивая в духовку противень с очередным кулинарным шедевром.       — Так значит, они были красные, — задумчиво говорит Шепли, представляя перед собой донельзя привлекательного Блэка с красными волосами. Он был бы проворнее лисы, и эти фантазии заставляют его неожиданно лицезреть их в реальности. — Зеленоглазый с красными волосами… — азартно говорит он, грациозно приближаясь к кухонному островку, на котором Дэвид принялся убираться, но тут же прекратил это, стоило юноше наклониться к нему и, сверкнув своими глазами, игриво предложить очень заканчиваю идею. — Сыграем партеечку?       — Я не играю в карты, и больше такой ошибки не допущу, — не уловив искорки намёка, усмехнулся Блэк, замотанный праздничными делами.       — И даже на раздевание не сыграем? — состроив раздосадованную но до ужаса соблазнительную моську, вздохнул юноша, и тут же старший застыл, будто статуя в парке. И через пару секунд осмыслив все сказанные им слова, он понял, что слова эти реальные, а не плод его испорченного похотью сознания. Он практически подскочил на месте, громко сказав:       — Так! — и практически бегом направился в гостиную. — Где колода карт в этом доме?! — задал он всем неожиданный вопрос, рыская по каждому, даже самому забытому углу комнаты. И каждый из присутствующих смотрел на него, как на сошедшего клиента развесёлого жёлтого поезда с ярким и красочным названием «Дурдом». — У кого есть карты? — снова задался он вопросом, взбудоражив каждого в гостиной своим рвением отыскать карты.       Не каждый же день его милый мальчик бывает в хорошем расположении духа, и уж тем более не всегда может похвастаться таким игривым и инициативным настроем, как сегодня.       Жаль, что Дэвид не понял шутки юного пакостника.       — У нас нет карт в доме, — отзывается сестра, беспокойно поглядывая на брата, который у каждого успел спросить и уточнить о наличии колоды карт, и, дойдя с этим животрепещущим вопросом даже до своих племянниц, устало вздохнул, вымолвив:       — Господи, какие вы все не азартные, аж тошно… Где же карты?       За всей этой суетой наблюдал разрывающийся от безмолвного смеха Билли, и вот когда спектакль подходил к концу, а озабоченный в хорошем смысле детектив так и не добыл игральные карты, он, забравшись на лестницу, ведущую ко второму этажу, прильнул к перилами и окликнул старшего.       — Эй, — тот сразу же обратил всё своё внимание на сдерживающего смех Шепли, — знаешь, я передумал, — спокойной сказал он ему, гаденько улыбнувшись во все тридцать два зуба, и Дэвид знал эту улыбку — это была улыбка победителя, самодовольного наглеца, который нашкодил и признался в этом всё с той же бесстыдной и обворожительной улыбкой.       — Черт! Это не честно. Аферист! — сокрушался Дэвид ему вслед и уже было пошёл за ним, полностью очарованный и заворожённый его улыбкой, как услышал за спиной неуверенный голос сестры.       — Ничего не горит?       — Моё мясо!!! — округлив глаза до размеров ёлочных игрушек, помчался парень на кухню, исправлять, кажется, подгорелую благодаря коварству юноши ситуацию.       Их дом заполнялся гостями, которых пригласил Дэвид. И нужно отдать парню должное: пригласил он их меньше, чем мог бы, ведь заботился о состоянии Билли в эту ночь на Рождество. Он не хотел, чтобы юноше было неудобно, да ему и так сейчас несладко из-за количества людей в их доме, которое превышает допустимую для него же норму — то бишь, больше двух человек.       За время их сожительства, Блэк понял очень важную черту в характере юноши — он не любил находиться в окружении большого количества людей именно в доме: именно там, где по сути чувствует себя комфортно и даже безопасно, и это действительно было важно для него. Для Билли не могло быть комфортно в доме, где людей больше чем двое, а лучше, если он будет там вообще один.       Даже сегодня он хоть и старался быть приземленным и обыкновенным, и у него частично получалось. Но, конечно, выглядело это не совсем органично с его настоящей личностью, которую можно было увидеть из космоса, прямо как самомнение бездарных музыкантов, скачущих на сцене.       И если учитывать детей — а не учитывать их нельзя, ведь они были самым, что ни на есть активными любителями Рождества, — то в квартире сейчас находилось 12 человек. Но если бы считал Дэвид, то вышло бы 13, поскольку своего милейшего паука он не посмел бы обделить вниманием в этом вечер, а потому купил для него двух огромных мадагаскарских тараканов в качестве рождественского подарка, открыл крышку террариума, услышал быстрые шаги. Это Билли убежал на второй этаж, дабы не видеть, как это дьявольское отродье лакомится своим ужином, которым по сути может оказаться и он сам. По крайней мере, юноша в это верил, да и в принципе видеть Гарри он не хотел никогда.       О чём это я?       Ах, да, 13… То есть, 12 гостей.       После того, как в квартиру прибыли, как выразилась Джули, «друзья Билли», и буквально спустя ещё с десяток минут прибыла старая подруга Дэвида — сногсшибательная Матильда, которая даже на такой яркий праздник не изменяла себе и пришла в полностью чёрном образе: на ней было надето чёрное обтягивающее платье с открытыми плечами.       Матильда выглядела безупречно: роковая дама на каблуках, с красной помадой, холодной кожей и тёмными волосами, собранными в строгий высокий хвост. Рядом с ней была Лайза — белокурая, ниже ростом, одетая проще, но со вкусом: синее вязаное платье с белым ремнём и сапожками в тон.       Если лицо Матильды было выверенно-идеальным — чёткие стрелки, густые ресницы, алые губы, — то Лайза казалась мягче: округлые черты, румянец, каре с чёлкой, тёмные, но добрые глаза.       Матильда оказалась дружелюбной, но сразу чувствовалась её жёсткая, натура карьеристки. Общаться с Лайзой Билли было проще и теплее, но именно резкость и напряжение в диалогах с Матильдой увлекали его больше — в этом он находил азарт, который ему нравился.       Вместе они выглядели весьма органично, и даже представить их по одиночке было трудно, настолько они прекрасно друг друга дополняли. Казалось, будто их отношения целиком и полностью состояли из стопроцентного понимания друг друга и многочасовых разговоров в попытках разобраться в важных для них же вещах. Невооружённым глазом было видно, как же им нравится находиться рядом друг с другом и как они ценят это, и таких отношений Билли не видел давным-давно, пусть они не совсем традиционные, но самое главное, что здоровые.       Время близилось к шести часам вечера, и за это время — то бишь, всего два часа — юноша настолько вымотался, пытаясь играть с детьми в чёрт-пойми-какие игры: то девочки грозились сделать ему макияж, то раскрашивали что-то, следом беспричинно бегали и докучали не только ему, но и остальным. Он был готов симулировать грипп и слечь в постель на ближайшую неделю, лишь бы больше не подвергаться детским играм и песенкам, однако Дэвид, освободившийся от готовки, решил всё-таки спасти своего любимчика и позвал племянниц смотреть какое-то детское шоу с названием, которое выговорить сможет только паралитик, которому трижды медведь на ухо наступил. А потому Шепли решил насладиться одиночеством и отсел на широкое кресло, стоящее вдали ото всех, но неприлично близко к окну, за которым он мог разглядеть ночной город и абстрагироваться от общества.       Для каждого из гостей было странно видеть такую отстранённость, казалось бы, миловидного и приятного юноши. Он даже поддерживал глупые диалоги, возникавшие каждые пять минут, но сам разговоров не заводит ни с кем, кроме Джули, к которой успел привыкнуть. По крайней мере, он правда старался, — от чего у него разболелась голова. На их вопросительные взгляды Билли никак не реагировал, а вот Дэвид отвечал, что у младшего разболелась голова и ему нужно отдохнуть.       И вот, когда таблетка начала действовать, а ноющая боль в висках стала утихать, поскольку дети наконец-то замолкли и внимательно глядели на экран телевизора, где скакали непонятные цветные человечки, которые нормальному человеку могут привидеться только под конкретным опьянением, в дверь снова кто-то робко позвонил. Джули с улыбкой на лице побежала открывать дверь новому гостю, которого Шепли уже ненавидел за то, что тот потревожил его покой.       Спустя минуту, на пороге в гостиную показалась сама Джули и как-то невысокий парнишка примерно её же возраста.       — Это мой парень Фрэнки, — радостно сказала Джули, держа невысокого кареглазого и кудрявого, словно барашек, брюнета за руку. Взгляд его был смущённым и неуверенным, как и сама поза его тела, а в другой его руке был весьма большой, красный и блестящий пакет с подарками.       — Что прости? — серьёзно спросил Джаред, грозно поднявшись с дивана в гостиной.       И тут Билли решил вновь абстрагироваться от накаляющейся обстановки, ибо его совершенно не интересовали семейные разборки Блэков.       — Чёртов Шепли, передумал он. Доиграешься, я тебя и так раздену. Завтра же куплю сто колод карт, и по всему дому разложу... — бурчит себе под нос Дэвид, нервно наливая себе в стакан виски, ибо сегодня он имеет право на выпивку, как вдруг на кухню влетает обеспокоенная чем-то сестра, круглыми глазами уставившись на старшего.       — Дэвид, ты поговорил с Джаредом? — неуверенно спрашивает девушка.       — Чёрт, — поставив стакан, содержимое которого уже готов был испить, обратно на стойку и, устало выдыхая, говорит:       — Я забыл.       — Фрэнк пришёл. А я боюсь говорить с Джаредом сама — он строгий, — говорит младшая, не имея в виду совершенно ничего плохого, просто для неё старший брат слишком строг и иногда суров, нежели комфортный и понимающий Дэвид, и общий язык с Джаредом у неё не всегда получается найти. Джаред был для неё самым настоящим, не побоюсь этого слова, отцом, а вот Дэвид являлся для неё хорошим другом. Между ней и Блэком младшим были лёгкие, ненапряжённые отношения. Более того, они ведь жили вместе, а Джаред воспринимался девушкой, как отец.       Своего непутёвого папашу она видела не так часто, а во время переходного возраста девушка приняла решение, что она в принципе не хочет его видеть и иметь с ним что-либо общее.       — Иду, малышка, — убирая бутылку в бар, отзывается он, — иду.       Дэвид вместе с сестрой возвращаются в гостиную, где с молодым человеком девушки уже успели познакомиться, кажется, все, кроме притворившегося спящим Билли.       — Разговор есть, я тебе всё объясню, — позитивно говорит он, затем подходит к брату и, закинув ему руку на плечо, ведёт в кухню вместе с неуверенно улыбающейся Джули. Проходит немного времени, как они возвращаются после, безусловно, не самого приятного и простого разговора, в ходе которого выиграла сторона Дэвида и Джули, которые адекватно пришли к решению небольшой проблемы. А вот сторона Джареда, основным аргументами которого были слова «Она ещё слишком маленькая для отношений» и «Она даже наверняка не всё знает про… это», одержала провал, и ему ничего не оставалось, кроме как согласиться с мнением младшего брата, который попросил Джареда вспомнить себя будучи прыщавым пятнадцатилетним акселератом, что даже без объяснений родителей знал, откуда берутся дети и на каком сайте лучше всего глянуть пошлые картинки и ролики.       А после этого Дэвид напомнил, что, в отличие от их родителей, которые не удосужились просветить их о половом воспитании. Он самостоятельно разговаривал с Джули и объяснял всё, даже купил той книжку с картинками, чтобы сестра могла понимать, как устроен женский организм и так далее. Впрочем, долгого разговора о пока ещё первом парне Джули у них не вышло, поскольку девушка заверила, что Фрэнк — прекрасный молодой человек и рассказала, что он тоже собирается поступать в медицинский институт.       И вот, наконец-то успокоив нервы старшего, они вернулись к остальным, с кем Фрэнк уже успел познакомиться и мило поговорить, особенно с Камиллой, которая посоветовала ему поболтать с Билли, якобы он будет этому очень рад, ведь они ровесники. Однако Билли был бы больше рад, если бы ему прищемили язык машинной дверью и поехали по бездорожью к милому американскому райончику, как из фильмов о Рождестве.       Бр-р-р, аж тошно стало.       — Приятно познакомиться, я Фрэнк. А ты кто? — мило улыбнувшись, спрашивает он, неловко подойдя к закинувшему ноги на подлокотник кресла Билли, и тот, устало открыв глаза, вымученно поворачивает голову в его сторону и, взглянув исподлобья, люто шелестящим и спокойным голосом отвечает:       — Я серийник, фетишист, отрезаю своим жертвам ноги и подвешиваю их на балконе за верёвки, они гниют и высыхают, украшая мой дом своим праздничным видом. А моя соседка, живущая напротив — шизанутая дамочка преклонного возраста, которая никогда меня не сдаст, ведь ей и без того постоянно мерещится вокруг отрубленные конечности. Всё ещё приятно познакомиться? — рассказывает юноша своим пронзительным одержимостью и кровожадностью голоском, и, не разу не моргнув, смотрит на Фрэнка, рот которого открылся от удивления.       А Матильда и Лайза, стоя в стороне от остальных и незамысловато попивая шампанское, отрываются на беглый диалог.       — Мда… Ничего себе у Дэвида вкус, — округлив глаза, говорит Лайза, не в силах свести глаз со странного юноши.       — Он ценит индивидуальность и чёрный юмор, — словно это очевидность, лепечет Мэтти, отпив немного шампанского из бокала и оценивающе взглянув на стеклянный сосуд в руках, продолжает, — ничего удивительного, что этот парнишка попал под его критерии.       — Я думаю, он высокомерен, — хмурится светловолосая.       — Милая, все британцы высокомерны, — отнекивается девушка, на что Лайза лишь неуверенно кивает.       Джули, завидев волнение своего молодого человека, подходит к нему и приободряющие похлопывает по спине испуганного парня.       — Э-э-эй, Билли, — протягивает она, нервно хихикая, пока Шепли равнодушно уставился в одну точку на потолке, — не пугай его так.       — А ты была в моём доме? — неожиданно отвечает он и еле заметно ухмыляется, продолжая таким же слишком спокойным голосом. — Верно, не была. Никто не был… из живых.       — Вот чëрт, — говорит Фрэнк, готовясь уже схватиться за сердце от страха, ведь впервые ему настолько правдоподобно говорят о таких ужасных вещах с таким чертовски уверенным и малость сумасшедшим выражением лица.       — Не волнуйся, он шутит так. Пошли, я сделаю нам какао, — успокаивает его Джули, направляясь в кухню, и, пока Фрэнк не видит, показывает Шепли кулак, а тот лишь улыбается и машет ей рукой.       — А ты всё играешься, — подмечает Блэк, уложив свою руку на плечо юноши.       — Не мог удержаться, — игриво ухмыльнулся младший в ответ, а после медленно поднимается со словами. — Хочу покурить перед смертью, пока не закончилось это долбоебическое шоу и дети не попёрлись искать меня, — говорит он, и Дэвид понимает, что пойти он хочет не один на эту заснеженную террасу, а в его сопровождении, и парень даже не против, потому что хочет поговорить с Билли и узнать о его самочувствии. — Я успел сбежать от них, когда они достали бигуди из пакета с игрушками. Меня чуть не убили, — жалуется юноша и, вспоминая все эти бесчеловечные пытки, прикуривает сигарету, стараясь спрятать её от безжалостного потока ветра.       — Билли, они так играли, — посмеивается старший, расслабленно облокачиваясь на перила.       — Это не игры — это покушение на убийство. Они, блядь, сделали мне маникюр. Посмотри на это! — не сдерживаясь в выражении своих чувств, возмущённо говорит он, протягивая свою руку к лицу Блэка, которого моментально разрывает от смеха. Темноволосый хватает руку юноши и заливается смехом, в перерывах от хохота рассматривая цветные наклейки с зайками и другими блестящими зверюшками на его аккуратных пальчиках.       — У них возраст такой, — отдышавшись от безудержного смеха, успокаивает он Шепли. — Понимаешь, им нужно перебеситься. А бигуди, я думаю, тебе были бы очень даже к лицу.       — Я еле удрал, — хмурится младший, вырвав свою руку из хватки Блэка, который кое-как прекратил ржать над ним, словно над глупым пошлым анекдотом с неожиданным концом.       — Как тебе вечер?       — Полон раздражителей, бессмысленной болтовни, безмерного количества, вероятнее всего, бесполезных подарков и глупых, абсолютно необоснованных комплиментов, но… — объясняется Билли, стараясь как можно мягче и безобиднее ответить на вопрос Дэвида, хотя, честно признаться, этот вечер был для него чуточку странным и даже ненормальным, ибо уже много лет Рождество он не праздновал вовсе. А если и праздновал, то лишь навещая тётушку и выпивая с ней по чашечке чая с имбирным печеньем, а после этого уезжая домой. Собственно, это он и сделал сегодня перед тем, как вернуться сюда, — В этом что-то есть, — спрятав задумчивое выражение лица, говорит он, не в силах до конца понять, что же он испытывает, находясь на этом вечере в кругу этих чрезмерно счастливых людей, которые одним своим видом испускают столько счастья, сколько, кажется, сам юноша за всю жизнь не испытал.       — Это и есть Рождество. Рожественский вечер в кругу близких и любимых людей, — улыбнувшись, говорит Дэвид, заметив весьма неплохое настроение младшего, который в эту же секунду изменился в лице на 180°. Иногда парню казались его настроение и стремглав летящие мысли в светлой головушке слишком резкими, переменчивыми и недосягаемыми, но спустя время тщательной слежки за его выражением лица, он мог понять, что сейчас он думает о чём-то очень и очень тревожным.       А ведь и правда, Билли целиком и полностью думал не о Рождестве, не о подарках и даже, о чудо, не о своём многострадальном расследовании, от которого впервые за многие годы взял отдых — он думал о словах Блэка в свой адрес. О тех словах, которые хотел бы, чтобы они ему показались; о тех, каких не готов был услышать от него и, честно признаться, даже не хотел верить в их достоверность, и это гложет его уже который день. Он не в силах осознать до конца, что старший так легко сказал ему это, что он правда так думает и чувствует всё то, что изложил этими тремя проклятыми словами, которые заветно желает услышать каждый в своей жизни, и даже наверняка он сам.       Но он не уверен, что может принять их, понять их смысл. Это как когда ты начинаешь играть в шахматы, ещё не особо разбираешься в правилах и стратегии, но спустя время и сотни попыток, начинаешь понимать суть игры, её механизм и как устроено мышление того или иного соперника в игре. Вот и Билли считал, что и ему, и Дэвиду нужно намного больше времени для того, чтобы понять истинную природу этих чувств, и может быть когда-нибудь признаться в них. Он не мог так быстро переосмыслить своё отношение к такому созданию как «любовь».       И потому сердце его болезненно сжималось от неуверенности, трепетало словно пташка в золотой клетке с вензелями, о стены которой бились хрупкие крылья, и медленно погибало от тяжёлого молчания.       Вы знаете это чувство, когда из души рвётся тысяча слов, когда хочется сказать всё, что на уме, когда сил молчать уже нет и этот фонетический фонтан вот-вот хлынет… Но ты молчишь, молчишь и не знаешь тому причин, рот будто запаяли, зашили крепкой леской, заклеили скотчем.       И сейчас Дэвид увидел это: увидел все сомнения, которые Шепли передал ему, мимолётно взглянув на него, всю неприязнь к самому себе за якобы неправильные мысли. Он понял, насколько же Билли нужен конструктивный разговор, спокойный и более-менее эмоциональный.       — Зачем ты сказал это тогда? — неуверенно и даже небрежно спрашивает Билли, пряча свой взгляд в сторону тёмных улиц.       — Сказал что? — недоумевает старший, двигаясь ближе к юноше, который тут же нетерпеливо и нелепо повторяется.       — Ты знаешь, о чём я, — ответил Билли, не в силах смотреть Дэвиду в глаза, ибо эти самые зелёные, как болото, очи оголяют его душу, как самый лучший клинок, выпуская всё, что гложет его, нутро и беснуется в его голове. Он прячется от этих глаз, но знает, что они его найдут и снова заставят признаться во всех грехах.       — А, ты об этом. Хотел, чтобы ты знал, насколько я серьёзен, поэтому и сказал, чтобы ты знал о том, что я чувствую. А то у тебя с намёками… большие проблемы.       — Мне показалось это очень глупым, — расстроенно откликается Шепли на такие приободряющие и даже долгожданные слова, которые ему приятно слышать, приятно так, что даже уголки губ ползут вверх, но их останавливает груда сомнения и, взяв в охапку, словно непослушного плачущего ребёнка, тащит вниз.       — Почему? — удивлено спрашивает старший, стараясь заглянуть в глаза юноши, который нервно выкуривает уже вторую сигарету и, о Боже, столько курить он ему не позволит. Из лучших же побуждений парень одним жестом руки выкидывает сигарету, которую с лёгкостью забрал из холодных пальцев Билли, тем самым показав своё нетерпение, торопит его с ответом, поскольку настолько сложный характер юноши, он долго выдерживать не может. И мальчик, повернувшись, заглядывает в глаза старшего, окончательно теряя способность контролировать свою речь перед этим слишком хорошим молодым человеком.       — Ты ведь меня почти не знаешь, — тихонько вымолвил он и, тяжело вздохнув, отвернулся обратно, но Блэк, резко ухватив его за подбородок, поворачивает к себе, устремляя шокированный данной, так можно сказать, претензией взгляд тому прямо в глаза.       — Знаете что, мистер Шепли? — угрожающе напористо говорит старший, — Если бы я вас не знал, то не полюбил бы. Но я знаю вас, как никто другой. А вот это «Ты ведь меня почти не знаешь» — уже свинство.       На эти, откровенно говоря, слишком уверенные слова Шепли только и может, что недоверчиво скрючить лицо, опуская взгляд в уже промокшие от снега тапочки. И Дэвид, не желая отступать, берёт его за плечи и, глубоко вдохнув, начинает рассказывать ему о записях в своём вымышленном блокноте маньяка-наблюдателя, который не может глаз оторвать от юноши.       — Ты ненавидишь людей, боишься больниц и врачей, терпеть не можешь дверные ручки, ведь думаешь, что они могут ударить тебя током — глупости. Ты на 99% состоишь из лазаньи, твой любимый цвет — чёрный и зелёный, ты любишь детей и боишься их одновременно, ведь они, по-твоему мнению, очень шумные, можешь заснуть в любом месте и в любой позе, и ещё ты дьявольски талантливый художник. Ты обожаешь дождь и, скорее всего, по твоим венам течёт именно он, британец чёртов. И не говори, что не гордишься своим изумительным акцентом! Любишь зиму и прохладный климат в целом, постоянно открываешь дома окно со словами «мне жарко» — к слову, я и Джули так чуть не заболели, а тебе хоть бы хны. Туп как пень, когда дело касается чувств и эмоций, однако в физической оболочке человека разбираешься в сотни раз лучше и обожаешь медицинскую литературу, готов часами рассуждать о том, почему после захоронения трупные пятна в одной среде обитания тела появляются быстрее, а в другой медленнее. А твои глаза, благодаря которым ты видишь всё, что захочешь — это что-то невероятное и волшебное, но они не делают тебя особенным, это делаешь ты сам… И ты очень любишь меня, хоть и нос воротишь от моих признаний в любви, потому что понятия пока не имеешь, что это такое, и боишься узнать!       Такое количество верных слов о Билли, фактов, которых он порой сам не замечал, считая их обычными и совсем нормальными, заставляют от удивления даже приоткрыть рот. И уже на середине своей тирады глаза юноши были прикованы к серьёзному и артистичному Дэвиду, который без капли лжи рассказывал о своих наблюдениях и знаниях, чем порядком удивил юношу, который никак не мог поверить в то, как же такой занятой Блэк мог оказаться так внимателен.       Слова согласия рвутся из груди, голова прямо-таки готова положительно закивать, но и тут мерзкое чудовище «неуверенность», о которой уже и сказал старший, вырывается наружу, дабы испоганить всё.       — Но… — возражает он, точнее пытается, ведь слова просто отказываются выходить изо рта. — Но это не значит, что ты меня любишь — это значит, что ты меня изучил как… как предмет школьной программы. — Придумывая отмазки на ходу, говорит Билли, лишь бы сейчас не рассуждать о его чувственных порывах в сторону Дэвида, которые он хоть и пытался делать, но с сильной опаской. И опасался он, кажется, самого себя.       — Билли. Я уже долгое время пытаюсь понять, что творится в твоей голове. Но пойми меня правильно — как я могу открыть дверь, которую ты сам же забаррикадировал, — устало вздохнув, говорит старший развернувшемуся к виду ночного города Шепли, а после, притянув его за руку ближе к себе, констатирует диагноз — звучит это прямо как диагноз. — Твоя проблема не в том, что ты не хочешь, чтобы тебя любили — ты этого хочешь. Все хотят быть любимыми. Проблема в том, что ты боишься полюбить сам. А страх — это отличный тормоз для прогресса, — сообщает он печальную весть, с которой, к великому сожалению, или, скорее, счастью, им придётся бороться — именно им, поскольку юноша в одиночку просто забьёт на это и продолжит страдать и убивать этими страданиями Блэка.       Он непонятливо хмурится, как будто не может вспомнить судьбоносный исторический факт, который отложился у каждого человека в голове, покуда его вбивали туда всю жизнь напролёт. Билли, дёрнув головой в сторону, отрицательно кивает и многострадально задаётся самым важным вопросом, в котором и заложена его проблема.       — Да что это… Что такое эта любовь? Какая она? Я не понимаю этого, — говорит он. А вот и вся суть его боли — он не знает, что такое любовь, и поэтому приближаться близко к этому неизведанному зверю опасается, и Дэвид это понял, но вот Билли…       — Каждый в своей жизни самостоятельно находит ответ на этот вопрос, и у каждого любовь имеет своё определение. И у тебя оно тоже появится, нужно только подождать, — приобняв Билли за талию, говорит зеленоглазый и, удобно положив свой подбородок на его макушку, тихо обещает. — И я буду ждать этого вместе с тобой, — в ответ он получает лишь неуверенный, молчаливый кивок и еле слышное шмыганье носом, а после, когда перестаёт чувствовать собственные конечности из-за пронзительного холода, глубоко вздыхает и чуть дрожащим, прямо-таки замерзшим голосом говорит. — А теперь пошли-ка домой. Я, конечно, понимаю, что ты в восторге от такого дубака, но я более теплолюбивый и долго согревать такую ледышку, как ты, не смогу.       И после того, как юноша усмехается, они наконец-то возвращаются с до чёртиков холодной террасы в тёплый дом, пропитанный духом Рождества. Она прямо-таки витает в воздухе, переплетаясь в заводном танце с ароматом свежеиспечённых имбирных пряников и запахом жжёного зефира, доносящегося с кухни, куда как раз-таки направился Дэвид, пока Билли снова попался в сети заумных разговоров Матильды и милой Лайзы, которая ради приличия поддержит любой разговор.       — Я надеялся, что к Рождеству ты найдешь кого-нибудь другого, — услышал Дэвид за спиной, стоило ему только зайти в кухню, где рядом с газовой плитой Камилла с дочками жарили зефир прямо на комфорке, ничего и никого не смущаясь.       — Наши надежды не всегда бывают оправданы, — отвечает Дэвид, даже не оглядываясь назад, дабы сказать это брату в лицо, и лишь продолжает свой путь к домашнему и небольшому бару с алкоголем, который забит им под завязку только на Рождество, ибо в другое время Блэк и не пьёт.       — Значит я проспорил Камилле кругленькую сумму, — говорит старший, заставив жену громко рассмеяться, и та, мимолётно чмокнув мужа в губы, удаляется вместе с дочками из кухни на поиски сладких подарков.       — Вот же мерзавец, — ехидно усмехается Дэвид, выбирая из изобилия виски тот самый, который придётся по душе и ему, и старшему брату.       — Не я, а ты, — тычет он пальцем в сторону младшего, который, всё же выбрав нужную бутылку, поворачивается к нему. — Ты не говорил мне, что у вас всё стало так серьёзно. Я думал рядовой романчик, а оно вот как всë обернулось.       — Ах, да, забыл совсем, — подцепив рукой пару стаканов под крепкий напиток, вспоминает Дэвид, — Ты сам подумай, ваши с ним взаимоотношения не дружелюбнее, чем у двух баранов, а если точнее, то как у барана и до ужаса упёртой ядовитой гадюки. Так и зачем мне было тебя так огорчать? — объясняется он перед братом, который то и дело в изумлении вскидывает брови из-за таких ярких аллегорий и сравнений в свой адрес.       — Дэвид… — устало вздыхает Джаред, приближаясь к младшему, который разливает виски по бокалам, — ты мой брат, как бы банально это не звучало. И мне не важно, кто сделает тебя счастливым. Я обещал, что закрою глаза на то, что этим человеком может оказаться парень. Конечно, я и мысли не мог допустить о том, что он окажется неподступным, как танк, хамоватым беспризорником с проблемами социализации, и всё же от этого суть моих слов не меняется.       Напоминает Джаред наизусть запомнившиеся ему собственные слова, которые он несколько лет назад сказал болезненно худому, уставшему от нападок отца и отчаявшемуся в этой грёбанной любви, младшему брату. Он помнит, как больно было ему смотреть на измученного Дэвида — Дэвида, который не мог найти того, кто его полюбит таким, какой есть; Дэвида, который до чёртиков боялся быть менее успешным, чем его старший брат, и тем самым потерять хоть какое-то внимание со стороны отца.       И, в конце концов, Дэвидом, который клялся никогда и никого не любить, ведь эта самая любовь всю жизнь причиняла ему только боль. Джаред старался заботиться о нём как только мог, пытался помочь найти себя, но терял его в беспросветных пьянках и нестабильном эмоциональном состоянии. Он так же, как и младший, презирал отца, но всё же понимал его намерения, в отличие от чувствительного и импульсивного Дэвида.       Какое же сейчас Джаред испытывает тепло на сердце, когда видит здорового, пусть и странного братца, который с улыбкой на лице встречает его, сверкая глазами.       — Ты помнишь это? — взглянув на брата, заботливо сказал он, улыбнувшись.       — Запамятовал, — нервно сглотнув, кивает младший, протягивая бокал Джареду и улыбнувшись в ответ, говорит:       — С Рождеством, братец!       — С Рождеством, мелкий!       Звук двух бокалов, что со звоном стукнулись друг о друга, просочился дальше кухни, и на него сию же секунду примчались Меллиса и Катрина, которые потащили отца и дядю к ёлке, ведь уже настало время открывать долгожданные подарки.       И с помощью молниеносной скорости детей, которые сломя голову поволокли братьев, они очень быстро оказались в гостиной у высокой зелёной ёлки. Они заметили, как все скучковались вокруг неё, не принимаясь открывать подарки, поскольку ждут детей, для кого здесь, собственно, большинство подарков. Единственный, кто не смог удержаться от вручения подарка, был Шепли, который попросту и не помнил традиции этого светлого праздника — они растворились в его памяти, как и многие другие воспоминания из детства, коих было невероятно много, и он бы хотел иметь способность не забывать их.       — На, — протянул он с каменным лицом не упакованную коробку с музыкальным плеером и наушниками Джули, которая опешила от такой неожиданной подачи подарка от Билли, как и все остальные, и он, заметив удивлённый взгляд девушки, поспешил добавить:       — С Рождеством.       — Ой, спасибо, Билли! — ярко улыбнувшись, сказала она, выхватив подарок из его рук и жадно рассматривая заветную коробочку.       — Билли! — воскликнул Оскар, обратившись к младшему.       — Что? — закатив глаза, сказал в ответ юноша, которого уже успели подхватить за руки Феллиса и Катрина и потащили к ёлке, усаживаясь вместе с ним на ковёр перед сверкающей тёплыми огоньками елового деревца.       — Нельзя дарить подарки на Рождество без упаковки, — говорит он, пока дети опять принялись обматывать Шепли мишурой и параллельно с этим рыться в подарках под ёлкой, потряхивая коробки, чтобы угадать, что же там находится. А учитывая бурное детское воображение, ещё и приправленное праздничным настроением, в этой коробочке может быть совершенно всё, что угодно: от игрушечных собак до ключа от секретной страны с единорогами и феями.       — Это же богохульство в такой святой праздник, — добавляет Дэвид, уперевшись руками в бока и задиристо улыбаясь от комичной сцены одевания Билли в косплей праздничной ёлочки.       — Тоже мне, верующий нашёлся. Такие, как ты, в 16-м веке выживали на одной только индульгенции, — ворчит юноша, пытаясь выпутаться из гадкой шуршащей мишуры, пока дети заливисто смеялись над ним.       — Туше… — выдыхает Дэвид, и Джули тут же благодарит парня за подарок.       — Билли, в самом деле не надо было, — изображая смущение, улыбчиво радуется она, посмеиваясь над юношей, которого мучают дети.       — Так ты же сама сказала, что хо… — Джули тут же закрыла ему рот рукой, пока Шепли не сдал всю кантору, поскольку ей не хотелось, чтобы все вокруг знали о том, что юноша ещё до праздника спросил, что конкретно она хочет на Рождество. Девушка сама завела об этом разговор за одним из завтраков, и Билли, долго не церемонясь, сразу расспросил о её пожеланиях к подарку. Так они и пришли к плееру и наушникам, которые он купил в тот же день, чтобы в будущем не отвлекаться. Только один чёрт он забыл про подарок для Блэка, из-за чего был расстроен, но старался не подавать виду, ведь хотел купить ему подарок после праздника, дабы реабилитироваться и не выглядеть в глазах старшего бесчувственным пнём.       — Спасибо. Это очень классный подарок, — нервно посмеиваясь, говорит девушка, убирая руку его рта, на что Шепли лишь искоса посмотрел на неё, а после принялся помогать детям открывать подарки.       Распаковка подарков растянулась почти на час, но радость была искренней у всех — и у взрослых, и у детей. Оскар подарил Эшли клавиатуру с подсветкой и тёплый свитер. Матильда вручила Лайзе билеты на концерт, а та в ответ — чёрный костюм с едва заметными сверкающими камнями, о котором Матильда давно мечтала, но сама себе так и не позволила.       Дети радовались даже самым простым подаркам — скакалке, косметическому набору, кукле из спортивной серии. Камилла сидела с ними у ёлки, рядом был и Билли: девочки наперебой показывали ему подарки, а он ловил себя на тихой, почти детской улыбке.       Джаред же тайком от жены подарил дочерям золотые серёжки с розовыми сердечками. Девочки расплакались от счастья и бросились к нему, и даже Камилла не стала спорить. Джаред никогда не жалел для семьи — для него она была главным источником счастья. Билли это почувствовал не в подарках, а в его словах и взгляде. И когда Джаред сказал: «Вы у меня самые лучшие, тыковки мои», сердце Билли на мгновение сжалось.       В его голове послышались некие слова, вырвавшиеся из самых глубин его памяти, сказанные некогда самым что ни на есть родным голосом. В одно мгновение он вспомнил себя ребёнком, которому отец подарил коньки, о которых маленький Билли мечтал почти целый год. Мальчик открыл коробку и, увидев заветную пару коньков для катания, радостно закричал и понёсся в объятия к любимому отцу, который исполнил его мечту — научиться кататься на коньках. Винсент мягко улыбнулся, и именно тогда сказал: «Ты научишься, тыковка. Я не сомневаюсь в тебе».       — Один лишний, — заметив одну лишь оставшуюся коробку, сказал Билли, вырвавшись из болезненно-счастливых воспоминаний, из-за которых сразу погрустнел, что моментально бросилось в глаза Дэвиду.       — Нет. Это твой, — ответил ему зеленоглазый, пока юноша уставился на него так, словно перед ним не привычный Дэвид, а играющий на гитаре бегемот. — Открывай, — с еле заметной улыбкой на лице сказал он младшему, который, округлив глаза, беспрерывно глядел на детектива и, заметив в его глазах нескрываемую радость, уже было взялся за бантик на подарке. Но, неспешно осмотрев комнату вокруг и поняв, что каждый пялится на него, нахмурился и медленно смущённо опустил взгляд, чуть отодвигая от себя подарок. И на этот жест моментально отреагировал Оскар и поспешил неуклюже сразу же всех вывести на кухню.       — Слушайте, а давайте пойдём за стол, я там столько вкуснятины видел, — воскликнул он. Все нехотя согласились покинуть гостиную под бесконечный монолог Оскара, который то и дело что-то говорил, — А я вам пока расскажу о самых неожиданных находках, которые я встречал за свою практику в теле человека. В общем, лет пять назад мне привезли одного клиента подснежника: он был весь синий, а как от него воняло, матерь божья!..       — Давай остановимся на этом, — испуганно и даже брезгливо сказала Джули, но неугомонный парень, спасая своего друга, даже и не подумал останавливаться.       — Но поразило меня то, что я нашёл в его грудной клетке…       — Оскар! Тут же дети! — прикрикнула на него Эшли, пока все направлялись в кухню.       — Мне? — неуверенно спросил Билли, устремив свой взгляд на старшего, когда комната опустела.       — Да, это твой подарок, — кивнул Блэк, присев рядом с юношей. — Ну, помимо того, что ты заполучил меня, — артистично напыщенно сказал он, пока Шепли всё так же удивлённо и смущённо рассматривал то его, то весьма большую коробку с подарком.       Но стоило ему только подметить ожидающий взгляд старшего, который то и дело пододвигал к нему поближе зелёную коробку с подарком, как он сдался и медленно принялся распаковывать её под чутким руководством Дэвида.       И вот когда бантик на коробке был развязан и крышка снята, он в замешательстве взглянул на старшего и достал из коробки зелёное, большое и мягкое нечто с четырьмя лапами и хвостом.       С десяток секунд разглядывая этот подарок со всех сторон и мимолётно обращая внимание на застывшего в ожидании реакции Блэка, он вопросительно и удивлённо сказал:       — Динозавр?       — Да, он будет защищать тебя, когда меня не будет дома, — уточнил Дэвид, и Билли словно молнией прошибло. Он вспомнил ту историю, которой поделился со старшим в Лондоне, сидя на заснеженной лавке в Грин парке.       «Неужели он помнит такую глупость?»: нелепо и смущённо пронеслось его голове. Он задавался вопросами, что залетали в его мысли один за другим, прямо как тенистые мячики из машины для выброса мячей для тренировки удара. Юноша был в смятении, ведь никогда и никто после родителей не дарил ему подарков на Рождество, разве что тётушка или Оскар, но подарок, подаренный Дэвидом, был другим.       Он был таким особенным, таким любимым и хранил в себе маленькую историю своего появления. Да, он был недорогим, но разве это, чёрт возьми, важно?       Дэвид подумал о нём, приготовил для него подарок, индивидуальный, какой никогда, никому и никто не подарит больше. Билли знал, что это никогда и никем не сможет повториться.       Неужто он действительно так трепетно отнёсся к этому рассказу, что решил подарить Билли эту игрушку-динозавра, на тыльной стороне которой была маленькая белая бирка с красной вышивкой: «тебя никто не обидит, пока я рядом».       Возможно… Возможно и глупо. Возможно Билли и подумал, что слова эти о динозавре, но быстро изменил своё решение и, прогоняя прочь все навязчивые мысли и всю тревогу, он облегченно вздохнул, пока Дэвид напротив него умирал от мучительного ожидания.       Блэк порядком занервничал, когда Шепли попросту уставился на игрушку. По его лицу не то, чтобы понять, что он чувствует, нельзя было, но и не было понятно банально даже хоть какой-то его эмоции, которую вызывал этот подарок.       И, замешкавшись, старший неуверенно почесал затылок и уныло сказал:       — Он добрый, его зовут Вини, — пытаясь себя реабилитировать и вывести из некого транса юношу, сказал он, устремив взгляд на него, а после продолжил. — Я не знал, что подарить, но потом вспомнил, что ты, когда спишь, всегда обнимаешь либо подушку, либо меня. И я заказал у мастерицы по вязанию этого дино… — договорить ему не дал Билли, который резво, словно охотник, напрыгнул на свою жертву и заключил её, то бишь Дэвида, в крепкие объятья.       Это невероятно удивило зеленоглазого, который был готов к разного рода исходам этой ситуации, ожидал совершенно иной реакции вплоть до слов: «глупый пылесборник, лучше бы ты подарил мне годовой запас нервных клеток». И учитывая характер, темперамент и безусловную тревожность юноши, именно такой, а может и ещё более оригинальный ответ он намерен был услышать.       Но глубоко, в самом сердце, таилась вера в то, что юноше может понравиться этот подарок, который он выбирал со всей своей внимательностью и заказал его для младшего в единственном экземпляре.       И сердце не обмануло его.       Снова не обмануло.       — Спасибо, — со слезами счастья на глазах, сказал ему Билли, уткнувшийся в его грудь и спрятав очи от пронзительного взора Блэка, робко обнимал, а Дэвид, обхватив его руками в ответ, улыбнулся, нежно чмокнул в такую любимую светлую макушку.       — Не за что, кроха, — улыбается Дэвид и, приблизившись к покрасневшему ушку, даже не сдерживая смеха говорит:       — Надеюсь, что ночью я доберусь и до своего подарка, и он меня не отпиздит.