Bloody Bird.

      Рождество осталось позади, и в воздухе ещё держалось это странное послевкусие праздника — не радостное, а скорее обманчиво-светлое. Будто где-то впереди уже должна была начаться весна, хотя на календаре стоял январь. Город был серым, влажным, неприветливым, но Билли ловил себя на ощущении тихой, почти неприлично сладкой победы.       Январь выдался неожиданно тёплым. Снег таял, превращаясь в грязную кашу, небо висело низко и давяще, а люди вокруг казались усталыми и раздражёнными. И всё же внутри у него было спокойно. Он знал — что-то сдвинулось.       Его статья о «Bloody Bird», написанная ещё в Лондоне, вышла в ночь на Рождество в одной из нью-йоркских газет. Пусть, без анонсов, но с громким заголовков и эффектом настоящей бомбы. Именно так, как он и хотел. Вместе с публикацией окончательно сложился ответ на загадку Марши — странную, почти абсурдную, но оттого ещё более пугающе логичную.       Беркут без глаз.       Птица, лишённая зрения не природой, а человеком.       Америка. Пятидесятые годы.              Он неделями копался в архивах. Старые экологические отчёты с выцветшими графиками. Газетные вырезки, пахнущие пылью и плесенью. Закрытые научные публикации, написанные сухим, безжизненным языком. Он сопоставлял даты техногенных катастроф, вспышки странных заболеваний, исчезновения целых населённых пунктов. И в какой-то момент его взгляд зацепился за едва заметное пятно на карте Аляски 1926 года.       Уизерворт.       Город, которого больше не существовало.       Он исчез не постепенно — его стёрли. С карт, из хроник, из официальных отчётов. О нём не говорили. Не писали. Не вспоминали. А Билли знал: такие места не исчезают случайно. Исчезает только то, что опасно помнить. Или слишком стыдно.       Когда-то Уизерворт процветал. Нефть, газ, рабочие посёлки. Дома, школы, магазины. Люди строили планы, растили детей, хоронили стариков. Обычная жизнь в суровых условиях. А потом — тишина. В 1953 году город исчез меньше чем за год, будто его накрыли плотным, удушающим колпаком. Жителей переселили, документы засекретили, территорию объявили «непригодной».       И именно в это время экологи впервые зафиксировали тревожные данные: у беркутов на Аляске начали рождаться слепые птенцы. Птицы теряли зрение, врезались в скалы, падали, погибали. Популяция рушилась.       Слишком точное совпадение.       Билли понял — вот оно. То, что спрятали. То, что замолчали, пожертвовав и природой, и людьми. Он не писал обвинений. Он не называл имён. Он задавал вопросы — простые, холодные, выстроенные так, чтобы читатель сам дошёл до вывода. И этого оказалось достаточно.       Реакция была медленной, но неотвратимой. Сначала — одиночные пикеты. Потом — статьи-ответы, попытки оправдаться, нервные комментарии официальных лиц. Затем — митинги, шум, требования расследований. Газеты подхватили тему, политики начали суетиться. Преступления против детей и природы не умеют оставаться тихими, сколько бы времени ни прошло.       Билли писал ясно и безжалостно. Без эмоций, без морализаторства. Для обычных людей — и именно поэтому ему верили. Он оставался тенью: аноним из Бронкса, журналист без лица. Никому и в голову не приходило связать эту историю с восемнадцатилетним светловолосым парнем из чайной лавки. Эйджизм был его лучшей защитой.       Он всегда строго разделял личности. Не позволял им пересекаться. И именно поэтому был жив, свободен и всё ещё в безопасности.       Сейчас он ехал в тёплом такси, слушал радио и смотрел в окно на мокрые улицы. В новостях говорили о митинге, который вот-вот разгонит полиция. Голос диктора был сухим, равнодушным, будто речь шла о погоде.       Билли едва заметно улыбнулся.       Спокойно. Почти без эмоций.       Пусть разгоняют.       Он уже сделал своё дело.       Услада для ушей.       Юноша, расплатившись с таксистом, вышел под проливной дождь, который превратил снег под ногами в беспощадное месиво, и направился пешком к дому Эшли. К слову, это тоже было его правилом: он никогда не вызывал такси на точный адрес, а если дело было очень секретным, то и вовсе пользовался общественным транспортом, где найти его из толпы одинаковых, как цыплят, людей было бы невозможно.       Билли поднялся на нужный ему этаж — тоже пешком, — спокойно и медленно подошёл к знакомой много лет двери и позвонил в звонок. Встретила его не сама девушка, а Оскар, который зевнул и удивлённо сказал:       — Привет.       — Я к Эшли, — проигнорировав друга, сказал юноша. Проходя в квартиру, он быстро нашёл Эшли, которая уже с утра работала за компьютером.       Оскар знал, что отношения между ними были не фонтан, и к резкости друга привык давным давно.       Парень никогда не вмешивался в отношения между Билли и Эшли, ведь они были совершено другие, нежели у него с Шепли. Оскар понимал, что юноша не воспринимает и, кажется, никогда не сможет воспринимать эту девушку как друга, хоть и очень старался и спускал ей многое с рук ради него. Он знал, что на то были причины, и самая огромная, даже гигантская — это дикое недоверие к каждому живущему на этой земле человеку, и, к сожалению, Эшли не была исключением.       Оскар хотел, чтобы Билли относился к Эшли более снисходительно: она ведь избранница его единственного, а потому и лучшего друга. Но для младшего это никогда не было весомым фактором, чтобы не относится к ней как ко всем своим должникам, а воспринималось больше как отягчающее обстоятельство.       Ведь Билли прекрасно понимал, что после того, как девушка начала встречаться с его другом, она будет пытаться изменить их отношения. Будет прикрываться Оскаром, манипулировать, лгать и исполнять все остальные элементы танца под названием «желание слиться " или «избежание ответственности».       После того, как девушка получила помощь от Шепли, она и без того всё время пыталась избежать оплаты долга, что резко пресекалось юношей. Она так не хотела помогать чёрствому и наглому мальчишке, что каждый раз буквально заставляла себя оставаться преданной и честной перед Билли, что им воспринималось как должное, и это было совершено правильно.       У Шепли всегда были строгие правила в жизни, которых он неизменно придерживался — благодаря сему, собственно, он всё ещё ходил по этой грешной земле. И если в случае с Дэвидом, он смог закрыть на них глаза, поскольку Блэк был для него безопасен и даже, возможно, любим, то с Эшли, которая то и дело старалась уклониться от своего долга, он ни капельки не забывал о правилах. Девушке это не нравилось, а потому парень применял к ней усиленный контроль, но не нагнетал: делал всё и говорил обо всём так, будто эту банальная обыденность. Однако всё же ради Оскара старался хоть немного доверять ей. Получалось плохо, но он пытался работать над этим.       Эшли — это его единственный должник, с которым он вместе может поужинать, сходить в кино и провести время за чашечкой чая дома, смотря фильм. И всё это он позволял себе только из-за друга, который очень опекал девушку от переработок и старался сдружить их. Только из-за Оскара Шепли позволял девушке то, что никогда бы не разрешили ни одному из своих должников. Он старался быть с Эшли в дружеских отношениях перед Оскаром, но в остальное время его доброта и ненавязчивость слов сменялась строгостью и приказами по работе.       Их отношения никогда не были плохими, иногда они были напряжёнными, но в остальное время и Билли, и Эшли держали грань безразличия. Именно то, что девушка старалась, когда он просил, и подкупало его доверие: он знал, что она сделает всё, что он прикажет, но так же знал, что она не хочет продолжать вариться в криминале.       Пусть Оскар и старался не влезать в их отношения, бывало и такое, что он ненавязчиво заступался за девушку: например, когда юноша давал ей опасное задание. Это несомненно не нравилось Шепли, но сказать другу, что это беспредел — вот так вероломно врываться в их рабочие отношения, он не хотел. Поэтому, промолчав, отдавал это задание другому дурочку.       Ещё Билли был не в восторге от того, что, стоило ему вернуться из Лондона, как шквал развесёлых поздравлений и подколов посыпался на его голову, словно пятикилограммовый град.       Друг ещё в Лондоне понял, что между его другом и Дэвидом что-то произошло, и это «что-то» изменило даже их безумный взгляд друг на друга, который будто стал нежнее. Он не подал виду, а вот наедине без устали подкалывал друга и открыто говорил о том, насколько же органично такой миниатюрный Билли смотрится рядом с высоким и грозным Блэком, за что успел получить в свой адрес нелестную ругань сапожника и несколько подзатыльников, от которых приноровился уворачиваться.       Возможно, юноша немного и изменился рядом с Дэвидом, но вот с другими людьми его поведение стало даже холоднее и жёстче обычного.       Но не с Оскаром.       Никогда!       Никогда в жизни он не относился к Оскару небрежно или жестко, никогда не издевался над ним, не шантажировал, искренне заботился и даже порой не давил на него, когда понимал состояние друга. Он относился к нему трепетно, местами строго и безэмоционально, но таков был его характер. Билли никогда в жизни не подумал бы о своём единственном друге, которого невероятно любил, хоть этой любви и не проявлял в полной мере.       Оскар для него — один из самых дорогих и ценных его сердцу людей, и Шепли, понимая это, относился и будет относиться к нему по-особенному. Ведь случай с Оскаром доказал ему, что в мире ещё существуют люди, умеющие дружить без личностной выгоды, без погони за деньгами друг друга и желания казаться лучше за счёт непутёвого друга. Дружба с Оскаром никогда не строилась ни на одном из вышеперечисленных критериев: она держалась на доверии, понимании и снисходительности между ними. Дружба с Оскаром подарила Билли хотя бы минимальное спокойствие. После случившегося с ним, он со временем научился доверять, заново научился дружить, улыбаться — друг умел заинтересовать его и научить чему-то новому. А Оскар, в свою очередь, обзавёлся очень внимательным, пусть и особенным, другом, который любил быть рядом и легко поддерживал даже самый сложный или самый глупый диалог.       В отличие от Оскара, который безусловно всегда мог проявить и принять собственные эмоции по отношению к другому человеку, Билли разбирался в чувствах и эмоциях так же хорошо, как черепаха понимает квантовую физику, то бишь никак.       Оскар был честен и открыт перед самим собой и, соответственно, перед другими людьми, в то время как местами скромный и даже скрытный юноша совершенно отвык проявлять какие-либо эмоции, уж тем более ему было сложно принимать как должное то, что он испытывает. Он практически никогда не говорил другу о том, как тот ему дорог, как он им дорожит и, как сильно любит, но Оскар прекрасно понимал это даже без лишних слов, которые всё же иногда слетали с уст младшего.       К великому счастью, друг прекрасно знал о проблемах Шепли и потому научился понимать его немые и будто бы мёртвые эмоции и горделиво радовался за друга, когда у того получалось сказать о том, что он чувствует.       Они всегда были чертовски разными, но та самая братская любовь и искреннее желание понять и помочь друг другу всегда держали их рядом — настолько близко, что каждый бы отдал жизнь за друга.       Недостатки казались изюминками характера.       Проблемы — временным явлением, с которым они справятся.       А странные особенности не давали их интересу друг к другу потухнуть.       За пару шагов, сократив расстояние между ними, Билли с грохотом бросил прямо перед её носом небольшую папку с найденной им же информацией о городе. Там была не только пока ещё скудная история городка, но и имена некоторых людей, в том числе и мэра города, которого он хотел найти как можно скорее.       — Найди мне всех, кто по документам хоть как-то причастен к городу Уизерворт, штат Аляска, — приоткрыв папку и указав пальцем на имя, сказал он и продолжил оглашать приказ. — Вот имена, которые меня интересуют, я хочу знать, кто они и где эти люди сейчас, — объяснил юноша, а когда Оскар услышал его слова, то решил не мешать и ушёл на кухню.       — Я не буду лезть в это, — неуверенно сказала Эшли, спрятав взгляд от Билли в текст, напечатанный в папке. Ей всегда было тяжело отказывать юноше, который когда-то буквально спас её жизнь, но она очень хотела счастливого и спокойного будущего для себя и Оскара.       — Повтори, — ровно произнёс Шепли развернувшись на пятках в сторону вновь взбунтовавшейся девушки, у которой память, кажется, хуже, чем у тупорылой золотой рыбки. А другого объяснения такой смелости он не видел, ведь смерти в лицо смеются либо полнейшие глупцы, либо герои.       Для неё Билли был точь в точь той самой безносой смертью с косой, а вот сама Эшли даже немножко не походила на отважного героя.       — Я… Я не хочу. Это… слишком опасно, — всё так же неуверенно говорит она, но всё же, взяв себя в руки и собравшись с силами, поднимает взгляд и сталкивается с ледяными и безжалостными глазами юноши. — Ты снова втянешь меня в очередную авантюру, где я могу оказаться крайней, как недавно. Я согласна работать на тебя, но костьми на это дело не лягу, — быстро сказала она и не заметила хоть бы малейшего изменения в глазах Билли, что несомненно являлось не самым радостным признаком.       Такая чётко сформулированная фраза сквозь страх впервые вырвалась из уст девушки, и Билли, признаться, был удивлён, ибо никогда прежде так резко она не отказывала ему. Бывало, затягивала с выполнением задания, бывало, отговаривала его или жаловалась на здоровье, что якобы не может. Стоит ли говорить, что на Шепли это не действовало от слова совсем?       Конечно нет, но он спускал ей с рук такие ошибки ради друга, который был серьёзно настроен по отношению к ней, и Билли не хотел бы делать ему больно.       — Хорошо, ты права, — неожиданно для девушки сказал он, ехидно улыбнувшись, и это ещё сильнее заставило её сердце сжаться. — Мы люди свободные, — сказал он, сделав медленный шаг в сторону Эшли и та насторожилась, готовясь к худшему исходу, ведь прекрасно знала, что если Билли зол, он и виду не подаст — промолчит. И это всегда невероятно пугало всех, ибо он умел сдержать свой пыл и промолчать, но за этим следовал самый настоящий взрыв, который не пережить. — Мы вольны делать что захотим, верно? — уточнил юноша и дождавшись положительного кивка, который последовал практически сразу же, сбросил с лица тошнотворную ухмылку и равнодушно пролепетал: водили они на помощь должникам, которые в ответ выполняли приказы, любые, какие только он пожелает.       — Я не хочу больше помогать твоей матери… — лицо девушки вытянулось в ужасе, вперемешку со страхом. Ранее юноша никогда не апеллировал к состоянию Грейс — так звали её мать. Ему хватало лишь ледяного взгляда и приказного тона в сторону девушки, дабы она стала делать то, что ему нужно.       У матери Эшли были большие проблемы с ментальным здоровьем и запрещёнными веществами, которые она стала употреблять после знакомства с отцом Эшли Честером. Он был местным наркоторговцем, заправлял трафиком запрещёнки в бедных районах и по совместительству самым ужасным человеком, с которым можно было бы создать семью. Однако Грейс так не считала…       После его смерти Билли занялся женщиной, которая буквально теряла рассудок из-за отсутствия профессиональной помощи. По итогу во время обследования обнаружилась страшная болезнь, которая требовала ежедневной медицинской помощи. Шепли мог оплатить лечение, он имел для этого достаточно финансов: не тех, что лежали в банке как наследство от родителей, а те, которые ему благородно отдавали жертвы его маленького и безобидного шантажа. Информации было много, денег соответственно ещё больше, и в основном уходили они на помощь должникам, которые в ответ выполняли приказы: любые, какие только он пожелает.       Девушка была в шоке. На дне глаз юноши колыхалась ярость, которую она не только видела, но и чувствовала. Эшли поняла, что перешла эту тонкую грань, по которой осторожно ходила вот уже долгое время.       А терпение Билли кончилось.       — И она подохнет быстрее, чем ты успеешь найти хотя бы треть суммы для её лечения. Вместо платной клиники спихну её в какую-нибудь богадельню для душевнобольных, где самая продвинутая технология лечения — это запрещённая лоботомия или шокотерапия. А параллельно с выплатой денег за этот сарай, ты будешь выплачивать долг за предыдущие лечение, ведь я его не закрою за тебя. Ах, ещё ведь и мне останешься должна, поэтому можешь сразу выставлять свои органы на чёрном рынке, — продолжил он, медленно направившись к выходу, как девушка обеспокоенно и неуверенно его окликнула.       — Стой!       И Билли остановился, повернулся чтобы взглянуть девушке прямом в глаза и задорно продолжил:       — Ах да, совсем забыл, ты ведь даже и эти копейки за дурдом платить не сможешь, что уж говорить о выплате долгов за лечение в хорошем медучреждении и за помощь своего дорогого друга. И того набежит кругленькая сумма, а пока ты будешь пытаться справиться с этим, она умрёт, — и благосклонно приблизившись к ней, тихо повторил:       — Поверь, умрёт… Не забывайся, ты живёшь не волшебном мире: тут нет чудес и здесь за всё нужно платить цену, равную тому, что хочешь взять. А ты получила, что хотела — теперь я беру своё. Вот и плати за мою помощь. Благодари за то, что избавил тебя и мать твою от отца-тирана, который… — юноша усмехнулся, увидев слезы в глазах напротив и невзначай вытер большим пальцем слезу, что покатилась по гладкой и бледной щеке. — Впрочем, ты прекрасно всё помнишь, да? Я дал тебе новую жизнь, её шкуру спас от верной смерти, а ты решила кинуть меня… Как-то нехорошо получается, — грустно хмурится он сохраняя ледяное спокойствие, пока руки Эшли буквально начали трястись от ужаса его слов, такого услышать она не была готова.       Точнее она знала о том, что юноша придерживается строгих правил и переходит все границы, когда кто-то их нарушает, но не думала, то он настолько ужасен. Что он может поступить так и с ней, ведь отношения у них вполне себе неплохие: на взгляд Эшли, они почти друзья.       Так за что же он так с ней?       Она никогда и не думала, что этот человек сможет поступить с ней так, как и со всеми. И никогда не предполагала, что этот добрый, трудолюбивый, — так она охарактеризовала его одержимость расследованием — и спокойный мальчик, который часто и мило с ней беседует, так низко и бессовестно поступит с ней, скажет такие обидные слова, надавит на больное место — словом, сделает всё, чтобы не дать ей уйти.       Она поражена, ведь считала, что они могут быть друзьями.       — Я тебе хозяин. Мои команды ты выполняешь, и если будет команда «сдохнуть», ты это сделаешь. Я в последний раз напоминаю, где твоё место. Псина… Следующего раза не будет…       — Билли! — послышалось за спиной, и юноша отвлёкся, повернувшись к другу, а девушка в отчаянии выбежала за порог квартиры, не сумев сдержать горьких слез. Билли выбрал работу, расследование, а не хорошие отношения между ними. Это задело её за живое, но Шепли так совсем не думал. — А ты случаем палку не перегнул? — грозно сказал Оскар, близко прижавшись к младшему, который тут же бесчувственно заглянул в его глаза.       — Она — мой должник, — холодно обрубил он возмущение друга и отвернулся от него, но старшего данный ответ совершенно не устроил, а лишь ещё больше возмутил. Он схватив друга за руку развернул к себе:       — Она — моя девушка! Что ты себе позволяешь?!       — Я позволяю себе всё в рамках дозволенного, — отвечает Шепли, вырвав руку и ослеплённый своей правдой, пытается хоть немного реабилитировать потерявшего от любви голову друга. — А она решила обойти эти рамки, сесть тебе на шею и свесить ножки, пользуясь нашими с тобой не простыми взаимоотношениями.       — Эшли бы не стала…       — Я лишь напомнил ей, что здесь псина с палкой в зубах она, а не я!       — По твоей логике, и я псина, которую ты спас с улицы, — на бушующих эмоциях вырывается из уст Оскара, а Билли вмиг остолбенел от колкости и гнусного оскорбления этих слов в свой адрес. Его глаза округляются, он испуганно, даже виновато устремляет свой взор на явно погорячившегося друга, который, кажется, только спустя несколько секунд понял, что сказал.       Билли виновато опустил глаза в пол и, совершенно оголяя душу пред Оскаром, тихо вымолвил:       — Ты не псина… Ты мой друг, — вдруг вся та буря чувств в его груди стихла, и Оскар, нелепо поправив очки, приблизился к юноше и, уверенно положив на его плечо свою тёплую ладонь, сказал:       — Почему ты наговорил ей столько всего? Она ведь просто пытается стать тебе другом и принимать меньше участия в этом криминале. Почему это плохо? — спокойным тоном задал он младшему волнующий его вопрос, попытавшись заглянуть в глаза Шепли, который тут же поднял полный сожаления взгляд на друга.       — Попав сюда однажды, никто не вернётся обратно. С пулей во лбу — да. Живым — нет, — горестно объяснил он, стараясь быть как можно мягче с другом и тихо продолжил. — Я бы отпустил её, я бы всё сделал, чтобы ты не волновался за неё, но… — говорит он и, взяв небольшую паузу, вздыхает и грустно, даже невыносимо тоскливо и вымученно признаётся:       — Я устал вывозить всё в одиночку. У всех моих должников есть определённые задания, и каждый безоговорочно обязан выполнять сказанное мной в счёт долга. Я помог ей тогда: я избавил её от отца, я спас её мать — она мне должна, и она это знает. Но из-за тебя я слишком много спускаю ей с рук, чтобы ты не волновался, и она этим пользуется, — отвернувшись от друга, говорит он, не желая показывать своих чувств, очень и очень искренних, ведь он отчаянно устал, ему нужна помощь, но говорить об этом слишком сложно для него. — Прости, что сказал это при тебе…       Он выпрямляется и, уверенно заглянув другу в глаза, ровно говорит:       — Восстание нужно прерывать, как и нежелательную беременность, ещё когда оно только зарождается, чтобы потом не страдать от собственной слабости. От собственной сердобольной глупости… — заключает Билли, и Сердце его замирает. Ведь, глядя в тёмные глаза напротив, он вдруг вспоминает, каким неуверенным и добрым Оскар был раньше: неуверенность испарилась, а его добродушие и простота деревенского мальчишки никуда не делась.       Он сдерживает улыбку и, встретившись с другом взглядом, видит в этих глазах темнее ночного неба только лишь беспокойство и заботливую тревогу. Глаза его не изменились спустя долгие годы дружбы: такие же добрые, такие же родные и преданные, как тогда.       Чего сам парень не мог сказать о Шепли, в очах которого с каждым годом виднелось всё больше и больше безумия — злым он так и остался. Но буквально за несколько дней эти сумасшедшие глаза изменились, став умиротворенными, как робкая речная гладь, в отражении которой виднелось свободное голубое небо и ветви деревьев. И он знал, кого благодарить за такие изменения в душе и сердце лучшего друга, и верил, что именно он сможет всё изменить и Билли будет по-настоящему счастлив.       — Оскар, ты всегда был добряком, но не я. Я не должен извиняться за то, что не обладаю этим чувством, хотя порой мне его очень не хватает. Но перед тобой я извиняюсь за это, потому что… — неожиданно юноша робко опустил глаза в пол, чистым, невинным голоском произнёс совсем обычные, но такие ценные слова для их дружбы, — ты важен для меня, — смущённый своей искренностью, вымолвил Билли, как в одночасье был заключён в крепкие объятия старшего, для которого эти слова были сродни первому слову ребёнка.       Он сжав его в тёплый объятьях, и сердце юноши забилось быстрее, руки непроизвольно потянулись вперёд, чтобы робко обнять друга в ответ, что получилось не сразу.       Но для Оскара это было не важно.       — Прости, что вспылил, — сказал он смущённому и покрасневшему Билли, пока тот пытался обнять его в ответ. И когда это всё же произошло, Шепли буквально спустя несколько секунд убрал руки и неловко пробормотал другу в плечо:       — Ос… Оскар, мне надо ехать.       — Да, прости, — отстранившись от друга, сказал он и, неловко попрощавшись, Билли покинул дом друга, решив пройтись до своего места обитания пешком.       Он решил разглядеть город повнимательнее, и дорога заняла куда больше времени, нежели если бы он ехал на такси и метро, но такое бессмысленное времяпрепровождение пришлось ему по душе. Он просто шёл по холодной улице, как и другие люди, но он был единственным, кто не торопился никуда, рассматривая незамысловатый мир вокруг себя.       Рождество закончилось, но люди вокруг всё ещё были очарованы этим праздником, и, чтобы не вгонять вас в розовую сказку, расскажу, что в противовес этому праздничному городу выступал и другой вариант. Город бездельников, бездомных пьяниц и наркоманов, коих можно было заметить здесь на каждом углу, стоило только повернуть голову в противоположную сторону от красочных улиц. И на этой стороне можно было увидеть и серость улиц, и безнадёжную бедность, и запредельную тоску — люди, украшающие грязную сторону города, поражали своим колоритом.       Тлен этой области был так разнообразен, местами ничтожен и туп, местами породист и перенасыщен. Глаза разбегались в разные стороны от пестроты образов, всплывающих из ниоткуда. От богатенькой дамочки на высоких шпильках с покупками из модного бутика, которая передвигается исключительно на своём кабриолете, до бездомного бородатого мужика, который человеческий облик потерял там же, где и контроль над своей зависимостью.       По возвращению домой, он решил приготовить что-нибудь съестное, ведь Джули позвонила и сказала, что гуляет с Фрэнком, а значит до вчера дома она не появится.       Вспомнил он про еду уже когда поднимался на лифте наверх и, о боги, как же ему было лень идти в магазин. А эта мадам посещала его крайне редко — лень была той гостьей в его жизни, которую он видел не чаще, чем дальнюю родственницу, живущую в неведомой стране. И признаться честно, то он не хотел её ни видеть, ни слышать. Чёрт, ну она же до безобразия похожа на дальнюю родственницу, вот незадача.       Впрочем, юноша уже решил испытать удачу и приготовить ужин для всех: в его случае, попытаться приготовить. А ждать, когда приедет Дэвид, он не хотел, поскольку знал, что старший вернётся с работы уставшим, и готовить — это последнее, что ему захочется делать после тяжёлого дня. Однако, когда он начал готовить суп, первая мысль, которая посетила его голову — это то, что сегодня тяжёлый день будет ещё и у него…

***

      Вы когда-нибудь задумывались о том, каким же тяжким трудом достаются деньги, если нет, то задумайтесь, а если да, то вы наверняка прочувствовали на собственной шкуре, как это сложно. В существе своём, деньги — ни что иное как вечный двигатель; деньги фигурируют в абсолютно каждом деле, которым вы занимаетесь. Деньги способны решить 99% ваших проблем, однако проблемы всё равно вернуться, но не такие, как у вас были, а малость иные.       Проблемы никогда не покинут вас, станьте вы хоть мультимиллионером, они были и будут всегда сопровождать вас по дороге жизни.       Вы не станете счастливым из-за наличия больших денег, большие деньги равно большая ответственность и большие проблемы. Вы не станете лучше из-за денег, смысл здесь совсем не в деньгах, а в вас самих. Ведь не каждый человек, а что уж там, давайте будем честны, единицы людей умеют адекватно, точнее рационально распоряжаться таким серьёзным ресурсом, как деньги.       Если вы всегда тратили деньги на право и на лево, не мелочились, жили, так сказать, на полную катушку, то такое лёгкое отношение к деньгам не сделает вас богачом. Если вы всю жизнь экономите везде, где не попадя, копите деньги, складируя их под матрасом или, того хуже, в банке, и это тоже не сделает вас богатым.       Ведь деньги — та вещь, к которой нужно подходить с умом, с расчётом, с пониманием ситуации в мире и на рынке. Их нельзя тупо вложить, тупо потратить или тупо складывать в одно место.       Важен комфорт, важно здоровье, важна финансовая подушка, важно иметь несколько планов на разный расклад событий, чтобы остаться при своём и важно не поддаваться эмоциям.       Деньги не люди, в них нет ни души, ни чувств, ни эмоций, соответственно к ним так же относится и не нужно, не надо тратить деньги на то, что вам не нужно, но дико хочется, чтобы другие завидовали. Или чтобы угодить кому-то, или потому, что вы убедили себя, что вам это необходимо.       Боже, только не это.       Деньги должны приносить либо выгоду, то есть, когда вы потратили их, то вернули в двойном окладе, либо радость, когда вы купили нужный подарок для любимого и важного вам человека. А для денег на радость необходима отдельная ячейка в вашем бюджете, чтобы не сосать средства из соседних ячеек.       Одним словом, чтобы уметь зарабатывать деньги и богатеть, необходимо быть уверенным в себе, малость наглым, образованным и безусловно подкованным в каждом деле, которого касаешься. А для этого было абсолютно необходимо учиться каждый божий день, строго держать себя в руках и иметь дисциплинированный ритм жизни, чем в последние месяцы не по похвастаться Дэвид. Да, долгие годы он жил крайне дисциплинированно, он подходил к жизни и работе до ужаса педантично, и скрупулёзно особенно это касалось его финансов.       Невзирая на все старания не всегда всё получается так идеально, как мы хотим, а точнее никогда не бывает так как мы хотим, наши надежды не оправдываются. И потому, чтобы узнать цену богатства, нужно пройти через все круги ада и понять, как оно достаётся.       А достаётся оно непосильным трудом.       Об этом Дэвид знает не понаслышке, знает, какого это ошибаться, какого это побеждать или проигрывать, ставить на Кон слишком много и оказаться поверженным, глупить и слишком волноваться. У него никогда не было права на ошибку, однако он их допускал, ведь никто не бывает идеальным. Благо допускал он их крайне редко и практически каждую мог чуть позже исправить.       Джаред хоть и не говорил, но по нему невооружённым глазом было видно, как он гордится своим младшим братом, который сквозь долгие и мучительные испытания добился того, чего хотел. Они оба прошли через многое для того, чтобы стать столь влиятельными людьми, и оба поняли, что в бизнесе нельзя останавливаться. Никогда.       Он хорошо знал, какой тяжёлый, тернистый путь прошёл младший, знал, как долго и трудно ему давался этот путь к успеху, но никто больше об этом не знал. Такое чаще всего скрывалось от чужих взглядов дабы не собирать потом непрошенное мнение словно яблоки с ветвей деревьев в весьма плодовитое лето.       А потому в кругах местной, так сказать, элиты, благодаря репутации из семьи бытует мнение о братьях Блэк, как о обыкновенных богатеньких сыниках семьи Блэк. И лишь тот, кто знаком с ним лично и состоит в бизнес отношениях мог бы опровергнуть эту глупую версию. Только вот ни Джареду, ни Дэвиду не было и дела до стороннего мнения высосанного из гнусных сплетней.       Например, сегодня его секретарша Марго сдала ему нескольких сотрудниц, которые ворковали на работе о том, что их начальник в край обленился ходить на работу. Ибо то долгое время, что он уезжал в Великобританию, вёл дела компании он только дистанционно.       Вот что значит начальника не было на посту почти месяц.       Безусловно, Блэк уволил обнаглевших девушек, и с позорной характеристикой они вылетели на улицу. Ибо для компании не важно как часто начальник появляется на работе, для компании важна чётко и в сроки выполненная работал, а вот где она была сделана, дома за рабочим столом или в кабинете на работе вже было не важно. Буквально сразу же после увольнения на их места было объявлено собеседование, на которое записалось уже более пяти сотен человек, хотя объявление о наборе было опубликовано всего пару часов назад.       Дэвид прекрасно понимал, что незаменимых в работе людей не существует, а потому с лёгкостью избавлялся от тех, кто по каким-то причинам перестал соответствовать его требованиям.       Это правило легко функционирует в работе, даже с так называемыми друзьями, но сегодня Дэвид задумался о том, что это правило не работает в отношениях с дорогими ему людьми. С семьёй, с братом, сестрой, племяшками, да даже с омерзительным отцом, и уж тем более, это правило вряд ли сработало бы с Билли.       К которому, к слову, он сломя голову мчался домой, ведь юноша позвонил ему вечером и уточнил, как долго нужно варить картошку. Это рассмешило и заинтриговало детектива и потому он готов был получить звонок с виноватыми словами о непреднамеренном поджоге дома.       Он хотел было по дороге позвонить ему, как вдруг его желание прервал звонок от отца.       — Где ты? — беспардонно, грубо сказал отец.       — И тебе добрый вечер, — спокойно ответил Дэвид, даже не удивившись поганому настроению отца, в котором, несомненно, виноват только он и никто больше.       — Где ты?! — строго рявкнул мужчина, и детектив тяжело вздохнув, ответил:       — Еду домой.       — И с какой такой радости ты едешь домой?       — С такой, что я закончил работу, хочу поужинать и завалиться спать до обеда. Завтра у меня почти выходной– серьёзно отвечает ему сын, услышав в трубку тихое шуршание и чьи-то голоса.       — Дэвид, ты прекрасно помнишь, что я позвал тебя на сегодняшний вечер к мистеру Фостеру на банкет, — сквозь зубы говорит Роберт явно, кому-то улыбаясь в ответ, — и знаешь, насколько это мероприятие финансово важно для нас…       — Для тебя, — резко отвечает Дэвид, понимания, куда старший ведёт их разговор.       — Я день и ночь когти рвал ради твоего бизнеса, а ты не можешь палец о палец ударить ради моего. Живо тащи сюда свою ленивую задницу сюда! Иначе я тебе… — как можно сильнее выражая своё недовольство, угрожает он, а если выражаться словами самого Роберта, воспитывает. Но Дэвид уверенно и строго отвечает:       — Во первых, меня абсолютно не интересует инвестиции твоего дружка в мою компанию, у меня есть для этого другие партнёры. А парламентёром или твоим поручителем перед ним, я быть не соглашался. Во-вторых, когда ты пригласил меня, и я сказал, что подумаю над твоим приглашением. И, наконец-таки, в-третьих, я только что сказал, что еду домой и у меня совершенно нет времени на то, чтобы заехать к вам на огонёк, — поясняет сын, и прямо-таки всей душой ощущает уже не злой, а больше недовольный взгляд отца на себе.       — Ладно, черт с ней со сделкой, но Дэвид, ты же понимаешь, что здесь очень много влиятельных людей, многие пришли с дочерьми, ты найдёшь с кем пообщаться, с кем познакомиться, и в конце концов, даже если это не будет выгодно для твоего бизнеса, это будет выгодно для тебя, сколько можно быть холостяком. Мне стыдно за тебя, — отвечает Роберт, и Дэвид усмехается, ощущая вкус победы, ведь только что узнал истинную причину своего «срочного» присутствия на банкете.       — Я не холост, — быстро улыбнувшись, говорит он и, возвращая серьёзный тон, продолжает. — Я еду домой, потому что меня ждут в этом доме, он заварит мне вкусный чай и мы уснем за просмотром фильма ужасов. У меня всё хорошо в этом ты и видишь проблему.       — Он? — удивительно и даже взбешённый голос отца прямо-таки врезается в ушные перепонки. Даже через голос Блэк младший ощущает, насколько он противен собственному отцу. — Ты что ещё не прекратил пакостить гад такой? Ты что всё ещё с каким-то пидо…       — Доброй ночи, Роберт, — перебив словесный понос старшего, безэмоциональным и грубым тоном говорит Дэвид.       — Не смей класть тру…

***

      — А теперь к срочным новостям, которые превратили праздник Рождества в кромешный ад и заставили миллионов людей выйти на улицы требуя разбирательств, — вещает кудрявая латино американка с экрана телевизора в гостиной, перед которым юноша устало развалился на диване.       — А речь идёт о прогремевшей в ночь на Рождество новость, которая шокировала всю страну и не оставила равнодушным никого. Самое крупное журналистское издательство Нью-Йорка опубликовало десяти страничную статью, содержащую в себе секреты расследования загадочных исчезновений детей, которые числятся пропавшими без вести. В этой статье подмечен и подкреплён доказательствами в виде фото и даже телефонных звонков факт того, что премьер-министр Боб Маккайски, а также его подчинённые, Джим Киллерман и Филипп Браун пользовались услугами некого секретного агентства именуемого Bloody Bird. Они, по словам в этой статье, заказывали похищение детей, прикрывали эту преступную организацию и пользуясь своим высоким политическим положением, избегали наказания.       — Я дома! — слышится из коридора, но Шепли и ухом не повёл, лишь как можно скорее прибавив громкость на телевизоре, всматриваясь в экран ещё более пристально.       — А сейчас дневной репортаж с места проведения митинга, Ребекка, — говорит девушка, и интерьер на экране сменяется с новостной студии на ландшафт промозглого города за плечами белокурой журналистки с невероятно тонкими бровями и аккуратными губами.       Позади неё протестовали митингующие против насилия над несовершеннолетними, против властного режима и коррупционных схем блюстителей закона.       Погода беснуется, хрупкая девушка одной рукой держит зонт, а другой микрофон, в который она своим громким голосом и австралийским акцентом излагает суть случившегося.       — Я нахожусь на одной из главных улиц Нью-Йорка, которая полностью перекрыта митингующими гражданами уже более двух суток, и власти штата ничего не могу сделать с возмущёнными протестующими. Здесь собрались не только члены всемирной организации, которая борется против жестокого обращения с детьми, но и тысячи простых граждан, которые бояться потерять своих детей, маленьких братьев или сестрёнок из-за бесчеловечных махинаций, которые скрывались от правосудия многие годы… — объясняет девушка, переводя камеру на одну из пострадавших женщин лет сорока пяти, с тёмной кожей и вьющимися пушистыми волосами. Женщина со слезами на глазах, вкладывая в свой голос всю злость за несправедливость и беззаконие обрушившегося на неё.       — Я! Я потеряла своего ребёнка, она пошла к подруге в гости через дорогу и пропала без вести. И знаете, что? Моя семилетняя дочь, по мнению полиции, сама ушла из дома, она попала в список пропавших без вести!!! И я по сей день жду свою дочь домой, я ищу её вместо полицейских уже много лет, я выполняю их работу. Какого чёрта мы должны молчать, когда они отбирают наших детей?! — громко скандирует она и другая девушка, отобрав микрофон, продолжает:       — Мы выносили детей, кормили их грудью, видели первые шаги, слышали первые слова и я, и любая мать убьём за своего ребёнка, порвём любого, кто посмеет тронуть, посягнуть на безопасность наших детей! Власть должна защищать нас, а она забавляется с нами, будто мы подопытные Крысы. Выходите на улицы, говорите, не бойтесь заявить о своём недовольстве, иначе не ровен час и вашего ребёнка могут похи…       Вдруг экран телевизора гаснет, а перед юношей с недовольной миной возникает детектив.       — Дэвид! — воскликнул Шепли, подорвавшись с дивана, на который его тут же опрокинул старший.       — Ты целыми днями только этим и занят, — возмущённо говорит он и, приблизившись к юноше, трётся о его нос своим и довольно сощурившись продолжает. — Займись лучше мной, — улыбнувшись, мурчит он, подхватывая Билли на руки и усевшись на диван, крепко его обнимает, пока тот хмуриться словно недовольный кот недотрога.       Ох, а он похож на котяру…       — Блэк, ты лучше скажи мне, когда твой обдолбанный наркоман-программист сможет отследить транзакцию? — опираясь руками в грудь детектива, который ластится о его шею, отвлечено спрашивает он, не желая говорить о чём либо, кроме расследования, которое дико тяготит его.       — Это важнее меня? — резко и даже грубо спросил он, скрестив руки за спиной Шепли, который округлил глаза от удивления, а брови его взлетели вверх. В один миг глаза младшего ответили пылающим очам Блэка ещё более беснующимся пожаром внутри ледяных зрачков. Он искренне разозлился на недовольного и обделённого вниманием Дэвида, который, только когда юноша нахмурился, понял, какую же глупость он сморозил.       — Что ты… — сквозь зубы уже было спросил мальчик, но Блэк сразу же его перебил.       — Прости. Прости, глупое сравнение, остынь, — ещё крепче прижав к себе разозлившегося юношу, который сжал его рубашку в кулаки, спокойной говорит он, понимая, насколько это обидно и грубо прозвучало с его стороны.       — Это разные вещи, — выдохнув, отвечает Билли, стараясь угомонить шквал эмоций, который, как стадо быков, топчет равновесие его вспыльчивой натуры.       — Да, извини. Извини, я понимаю.       — Разве ты не понимаешь, что это важно? — резво схватив лицо Дэвида в свои тёплые ладони, спрашивает младший, отчаянно вгрызаясь своим взглядом в болотистые очи. — Ты не понимаешь, что твоя важность и важность того, что я делаю — это разные вещи?       — Я понимаю, кроха… Понимаю. Я очень устал сегодня, сказал не подумав… — выпалил он в своё оправдание, ведь иной причины для сказанных им слов, он не имел.       Дэвид не думал что он не важен для Билли, но иногда, когда он получал недостаточно внимания со стороны своего недотроги, такая мысль пробегала в его голове столь же быстро, как таракан стащивший со стола кусок хлеба.       Билли устало выдохнул, вцепившись в старшего, он нежно, но сильно обнимал его, мирно устроившись на нём сверху и прижавшись щекой к его голове, спокойно дышал. Да так аккуратно и умиротворенно, будто он механическая кукла, которая научилась жить.       — Транзакцию он пока не отследил, — запустив в волосы Шепли свои пальцы, сказал детектив пока младший и виду не подавал, что он хоть как-то заинтересован, — Но он узнал, в какой банк она была совершена. Поэтому, думаю ещё немного и сможет узнать номер ячейки и счета.       Дэвид хотел отвлечь Билли от расследования, на которое юноша убивал бесчисленное количество времени. Он не хотел, чтобы его мальчик так утруждался, не хотел, чтобы он не спал ночами и мучился от бессонницы, паранойи, когда что-то не мог найти или же не мог подтвердить какие-то факты.       Шепли был до мозга костей трудолюбивым человеком, казался даже одержимым этим делом и такого он не хотел видеть. Его мальчик такой хрупкий, такой слабый, но невероятно сильный, и Блэк хочет приносить ему только спокойствие, счастье, радость, страсть. Он хочет видеть как Билли улыбается. Юноша в таком раскладе всегда отвечал взаимностью, Дэвид хотел, чтобы он меньше тревожился и нервничал, чтобы у него были силы и желание проводить время со старшим.       — Я сделал суп, — спустя несколько минут безобидно вымолвил юный поварёнок, который намучился на этой кухне хлеще, чем в какой-нибудь камере пыток средневековья. Зато теперь Билли знал, что кухня была его личной камерой пыток, в которую он больше не вернётся никогда, пусть даже с голода помирать будет.       — Суп? — с мало-мальским удивлением в голосе откликнулся старший, медленно отстранившись от Шепли, который хотел было уже заснуть на нём от теплоты тела и спокойствия духа.       — Даже не устроил пожар, а хотел, — сказал Билли.       — Слушай, юный пироман, у тебя случаем набор пальцев стандартный остался? — схватившись за ручку юноши, поразился он тому, что комплект пальцев не сократился ни на одну единицу.       — Все на месте, — усмехнулся мальчик, но улыбка тут же сошла на нет от смущения когда старший поцеловал его грациозные и тоненькие пальцы.       — Значит, завтра готовлю я.       — Конечно ты. Второй такой марафон по мазохизму я не переживу, — вымученно вздыхает Шепли, который чувствует себя примерно как выжатый лимон или варёный батат.       — Ты прав, думаю, сложно садисту быть мазохистом, — усмехается Дэвид и, заглянув в возмущено распахнутые глаза Билли, вдруг решает, что юноша себя таким не считает и это смешит ещё больше как и выражение его лица.       Младший выпрямляется и с гаденькой полуулыбкой обхватывает руками шею старшего, медленно её поглаживая.       «Хитрый лис» проноситься в мыслях Дэвида, ведь один только вид этого шкодника наталкивает его на раздумья о том, чего же от него ждать.       «Ох, мой милый, какой же ты чертёнок».       — Я только недавно задумался о том, что зря я в начале нашего знакомства мечтал, чтобы тебя вместо пиньяты избили гашеные конфетами юные скауты.       — Ух ты, я настолько будоражил твою фантазию? — рассмеявшись подмигивает Блэк, медленно двигая Шепли ближе к себе, чтобы впиться в заветные розовые и мягкие губы.       Этот гадёныш всегда вызывал в нём самые сумасшедшие желания и чувства, если раньше Дэвид изо всех сил держал свои похабные мыслишки при себе, чтобы не истязать самого себя же. То сейчас, когда этот колючий ёж с очаровательными глазками принадлежит ему, а Блэк именно так и считал, этот мальчишка может быть только с ним и ни с кем больше. И если бы он решил сказать о своих собственнических наклонностях в характере свободолюбивому Билли в лицо, то вероятность того, что он может лишиться всех зубов, была невероятно высока.       Дэвид знал себя, знал, что он предан этому сорванцу, не хочет никого другого, доверяет ему и даже не посмеет взглянуть на кого либо, кроме него. Шепли же неосознанно вёл себя совершенно подобным ему образом, но дело было совсем не в преданности и верности. Он ненавидел людей, вот и всё, но Дэвида любил, люди были ему противны, а Дэвид привлекал, людям он не верил, а Дэвиду учился верить. Блэк был для него кем-то совсем особенным и исключительным, и только с ним он становился другим, более спокойным, самым ласковым, и самым, насколько это возможно, счастливым.       Сам же детектив не верил в преданность Шепли, он верил в его стойкий характер и дикий нрав, хорошо знал, что ни характер, ни взгляды юноши на жизнь и этот мир в целом не способствуют тому, чтобы белокурый был способен на измену и бесстыдное предательство. Для Билли честь никак не вязалась с изменой, он был праведником своих взглядом и предавать бы не стал.       Дэвид знал, что юноша ему не предан, он не пёс, он никогда и никому не мог бы быть предан, вольная птичка ничего не попишешь, но, эта самая птичка мало-мальски любит его пусть сказать этого пока не может. По-настоящему любит и даже учиться верить ему, Блэк был уверен, что никогда и никому Билли не позволил бы подобраться к себе так близко, залезть в самую душу.       И он был прав в своих суждениях.       — Видимо, не зря я так отчаянно мечтал об этом, — закатив глаза, цокает Билли, всё же сдавшись старшему, который тут же невесомо чмокает его в краешек губ.       — Слушай, язва, не так уж ты и устал раз выеживаешься на меня, — прищурившись, подозрительно говорит детектив.       — Ton amour me tue mon cher, — комедийно восклицает младший, драматично приложив ладонь ко лбу и откинув голову назад. Что снова заставляет Блэка рассмеяться, ведь этот актеришка так мило притворяется умирающим лебедем.       — Поаккуратнее с французским, это возбуждает, — комично угрожает юноше Дэвид и, чмокнув того в шею, уходит на второй этаж, оставляя довольного Билли одного.       Быстро сообразив, что у него появилась минутка, юноша хватается за пульт, чтобы всё-таки ещё немного посмотреть новости. Но он вздрагивает от звонящего мобильного телефона, который слишком испугал его своей громкостью. Он быстро хватает гаджет с комода и, увидев на экране незнакомый номер, насторожившись, отвечает:       — Алло?       Говорит юноша, но в ответ лишь тишина, и эта тишина не такая какой должна быть, она ледяная, бесчувственная, словно мёртвая. Ни вздоха, ни шороха, ничего не слышится около нескольких секунд но вскоре раздаётся голос.       — Я дал тебе шанс сдаться.       — Что? — опешив спрашивает юноша, пока сердце в его груди сжалось, словно засохшая слива. Не подав виду о тому, что он испуган и даже шокирован этим звонком, Билли выжидает ответа, который незамедлительно следует сразу же после его вопроса.       — Но впредь я не буду так благосклонен, — шелестит в трубку шершавый, грубый и низкий голос, который несомненно очень угрожающе слышится по телефону.       — Кто ты? — еле ощутимо сглотнув, спрашивает Билли, перед тем как услышать тихий пропитанный самодовольством смешок, а после длинные гудки.       Он уставившись в одну точку, старается проанализировать сказанные ему слова, пытается понять угрозу и её последствия. Но не успевает, ибо в этот же миг по лестнице спускается Дэвид и, увидев телефон в руке Билли, обыденно интересуется.       — Кто звонил?       Глаза юноши вдруг тревожно скачут по всей комнате, устремляя свой взор, кажется на всё, лишь бы не на Блэка, который уже заподозрил неладное. Он откашлявшись, быстро прокручивает в голове готовый план действий, который берег для момента, когда его война с Bloody Bird перейдёт в активную фазу, то бишь из холодной вражды станет горячей битвой.       — Тётя, — как можно убедительнее сообщает юноша, бросив телефон на диван, и усевшись поудобнее, отвечает на немой вопрос Дэвида. — Приглашает завтра на чай.       — Хорошо, мы навестим её, — уверенно кивает старший.       — Мы? — округляет глаза Билли, после отрицательно кивает, продолжая. — Нет, нет, я поеду один.       — Нет, ты поедешь со мной, — своевольно перечит Блэк и сдавшись, мальчик решает выслушать его аргументы.       — Обоснуй, — упрямо требует Билли.       — Ты познакомился с частью моей семьи, и теперь я хочу познакомится поближе с твоей семьёй.       — С тем, что от неё осталось, — холодно и досадно поправляет его Шепли.       — И всё равно она твоя семья, — садясь рядом с поникшим юношей, говорит он, обхватывая ручки Шепли в свои ладони.       — Хорошо, поедем вместе, но обещай, что не скажешь лишнего, — ворчит Шепли, корчась в гримасе недовольства и нутром ощущая переизбыток романтических флюидов исходящих от слишком воодушевленного Дэвида, убирает его руку. Но старший игнорируя истинную натуру недотроги закидывает руку за его плечо и ласково прижимает к себе.       «Ну словно девка на утреннике, ей богу. Я что ему подарок что-ли?»       — Что прости? — желая услышать подробности, спрашивает старший.       — Фильтруй базар, следи за языком, подбирай выражения, думай прежде чем сказать, не треплись без умолку, — настолько прямолинейно насколько это возможно поясняет Шепли детективу, который явно был бы рад знакомству с Энн.       — Получается, я не могу сказать ей о том, что мы с тобой вместе обожаем попрыгать без панталонов?       — Ты можешь рассказать ей обо всех своих случайных половых связях с алкашами, бездомными и уборщицами, о каждом прыще, вскочившим на твоей заднице и о том, чем ты ковыряешься в носу. Но не смей ей даже намекнуть о наших непростых взаимоотношениях! — наигранно ухмыляясь парирует Билли, чувствуя, к чему клонит этот озабоченный детектив, который, кажется, не рассчитывает добраться до ужина, ведь с каждой секундой приближается всё ближе и ближе к нему. А это опасно.       — Хорошо, понял, — усмехается он и, силой прижавшись к мальчику, решает издевательский помотать нервы этому сексуальному хандже. — Скажем, когда поженимся.       — Блэк, мы никогда не женимся, — приложив ладонь ко лбу сокрушается Шепли, понимая, что пора либо валить, либо соглашаться на замужество.       «Ну уж лучше с сотого этажа сигану и приземлюсь в какой-нибудь говновоз.»       — Ладно, женимся позже, а пока отрепетируем брачную ночь, — задорно сверкнув глазами, хватает он мальчишку и, закинув себе на плечо тащит на второй этаж возмущённое, но неимоверно привлекательное чудо. К которому хочется прицепить табличку «Осторожно, кусается», но сегодня Дэвид согласен быть искусанным и исцарапанным.       — Блядь… Дэвид! Репетировали же, твою ж ма…

***

      Госпожа Энн Шепли умиротворенно и беззаботно наслаждалась вечером, попивая горячий глинтвейн, сидя у разгоряченного камина по у неё на коленях развалился её домашний любимец Фрэни. Рыжий, до безумия ласковый и огромный, пушистый кот грелся на коленях своей любимой хозяйки изредка шевеля огромными ушками. Этот любвеобильный и мощный котяра был подарком её племянника, который отлично знал о любви своей тёти к семейству кошачьих. Юноша не хотел чтобы Энн была очень уж одинока ведь сам он не мог проводить с ней всё своё время. Так и получилось, что несколько лет назад Билли преподнёс этого рыжего красавчика в подарок тётушке, которая кажется была так рада словно у неё дома появился желанный ребёнок. Если говорить по существу то Энн относилась к своему коту не иначе как к ребёнку, любила, кормила и никогда бы не бросила этого умного котика.       На днях у одной её хорошей знакомой из Лондона, женщины, состоялась скачка, в которой победила та самая лошадь, на победу которой она ставила. Собравшись с радостными новостями и выплаченными деньгами, Эмма, так звали её давнюю подругу собрала свои вещи и купив билет на самолёт, ближайшим рейсом отправилась к Энн.       Эмма была для Энн единственной подругой, с которой она не разорвала отношения спустя долгие годы жизни. Эта девушка была дочерью хорошего партнёра по бизнесу семьи Шепли. Раньше семья занималась поставками чая и была в этом весьма и весьма успешна благодаря предпринимательской жилке отца семейства.       Так вот девушки познакомились ещё в юношестве и с того момента стали хорошими подругами, союз дружбы, который нельзя было разрушить ни чем.       Но вот незадача в Лондоне, у Эммы была семья, муж, дети и даже маленькие внуки, а потому на долго остаться у неё не было совершено никакой возможности. И вот, спустя неделю, женщина уехала восвояси, оставив дорогую подругу в одиночестве.       Хотя можно ли это назвать одиночеством?       Энн имела весьма много знакомых, которые водились и в светских кругах, и в более приземленных массах народа. Она каждую неделю была чем-то сильно занята, то её пригласят в семейную винодельню, то на выставку современного искусства, а бывало, что позовут в приют для бездомных животных.       И женщина была рада каждому раскладу, поскольку её интеллектуальный кругозор позволял участвовать в каждом мероприятия и знать всю его кухню изнутри.       Чувствовала она себя совсем не одиноко, однако в самом сердце её была кромешная темнота из-за отсутствия того, кому она могла бы подарить всю свою любовь и заботу. Она редко видела его. Племянник то и дело вечно был занят, забывая иной раз позвонить тётушке, дабы узнать как у неё дела, но и то было крайне редко. Юноша сломя голову мчался в бездну, которой не было конца и края, и отговорить его было невозможно.       Он изо всех сил старался помнить о тётушке и уделять ей внимание, хотя бы раз в неделю навещать. Однако последние крутые как американские горки перемены в его жизни не позволяли ему приходить к ней так же, как и раньше.       Энн не видела несносного мальчишку более месяца, а если точнее, то тридцать четыре дня, да она считала. И вот, наконец-то, вчера он соизволил позвонить и попросить прощения за столь долгое отсутствие, что было частым явлением. Женщина, как всегда пригласила его в гости и юноша не смел отказаться от приглашения из уважения к тётушки и отчасти из-за нелепой провинности перед ней.       Сегодня вечером Билли должен был прийти к ней на кружечку чая, и Энн приготовила для этого всё необходимое. Испекла любимое печенье мальчика, проверила, остался ли его любимый чай с мятой, и, конечно же, приготовила одну из спален, чтобы он мог переночевать здесь. Он любил оставаться на ночь у тётушки в доме, ему хорошо спалось на мягкой широкой кровати, от которой пахло свежо выстиранным бельём.       Ох, это был идеальный запах для сна.       Энн переоделась в более подходящий для встречи с племянником костюм, точнее, вместо строгого чёрного костюма надела домашнее платье в пол цвета речной волны. Собрала свои длинные волосы в большой пучок и заколола спицей. Чаще всего она ходила по дому именно так, и Билли было бы непривычно видеть тётушки в классическом костюме и на каблуках. Да и глупо это. Никто ведь не ходит так в своём доме.       Её спокойную атмосферу и тихое умиротворение, которое нарушалось лишь треском дров в камине, прервал дверной звонок и стук в дверь, 3 стука в дверь. Фрэни тут же побежал к двери, ведь такова была его работа, он устраивал для гостей Энн самый настоящий фейс-контроль.       Женщина отставила недопитый глинтвейн на деревянный журнальный столик, и ринулась открывать дверь, в нетерпении увидеть Билли.       Отворив несколько замков и сняв цепочку, она приоткрыла дверь и тепло улыбнувшись поприветствовала племянника, собравшись крепко обнять его.       — Солнышко ты при… — говорит женщина, и вдруг голос её словно пропадает ибо перед ней стоит не только её любимый племянник, но и высокий темноволосый полицейский с яростно-счастливым выражением лица. Мужчина находится прямо за спиной Билли, лицо которого сморщилось в недовольной гримасе, а после сменяется.       — Я ведь просил тебя смотреть в глазок. А если бы пришёл не я, а кто-то другой? — вскинув брови вверх, говорит юноша, обеспокоенно смотря на всё ещё удивлённую тетушку.       — Милый, — сглатывает она своё удивление и, приложив одну ладонь к груди, продолжает, — я думала, ты приедешь один.       — Я тоже… — вдруг замявшись, говорит он, — но мне было необходимо заехать в участок и… В общем, в участке я нашел вот это, — кивнув в сторону стоящего позади Дэвида, отмазывается Шепли, и тот сразу встрепенувшись, протягивает руку женщине, сладостно произнося:       — Не смог удержаться, чтобы проведать вас, Мисс Шепли, — говорит он и, как истинный джентльмен, целует её в руку, в то время как у Билли уже начал дёргаться глаз от подобного. А Фрэни в это время обнюхивал ботинки неожиданных для него гостей. И вскоре встал на задние лапки чтобы изучить уже знакомого Билли который тут же поднял его на руки и смачно почесал коту шею. Что не осталось без внимания Дэвида, который не ожидал увидеть такое пушистое чудо и таких ласк от юноши к рыжему созданию.       — Ох, это очень мило с вашей стороны, Мистер Уэйн, — улыбается женщина, растаяв перед чарами молодого человека с изумительными манерами и ядовитыми глазами. — Проходите же, что вы стоите, а я пока чайник поставлю. Солнышко покажи Мистеру Уэйну тут всë, — воркует Энн и удаляется в кухню, радостная приходу племянника и взволнованная появлением темноволосого детектива Уэйна.       — Солнышко? — усмехается Дэвид, игриво и заботливо поглядывая на снимающего чёрную куртку юношу.       — Кличка детства, — хмурится он, но всё же отвечает, ведь для Шепли совсем непривычно так глубоко, так доверчиво в душу запускать человека. Ему настолько непривычно, что руки слегка потеют, Билли очень нервничает из-за знакомства Блэка и тёти.       Но спустя полчаса понимает, что зря трепал себе нервы, ибо его несносный и озабоченный Дэвид и бодрая дамочка в лице его тётушки болтали без умолку уже больше тридцати минут. Обоих будто прошиб словесный понос, со стороны казалось, что знакомы они сотню лет, и за оставшееся им время решили поговорить обо всём, от выбора туалетной бумаги до системы налогообложения в Зимбабве.       Либо в доме тётушки была такая атмосфера располагающая каждого гостя на разговор, либо Дэвид обожал попусту трепаться, как бабка у подъезда.       И скорее всего всё дело было в уютном и теплом интерьере дома Энн. Мягкий тёмный ковролин под ногами, на который, из-за английской привычки тёти, было запрещено вступать в обуви. Разные породы дерева украшали её обитель, как и антикварные безделушки, которые она обожала собирать со всего мира. Освещался дом лампами исключительно тёплого и не яркого свечения, чтобы создалось ощущение приватности и конфиденциальности. Здесь казалось, что все сказанные слова в этом доме, никогда не увидят свет за порогом и не будут сказаны где либо, кроме этого дома.       По интерьеру было легко догадаться, что Энн была приверженкой классических ценностей и привычек родной страны.       Стоило только Дэвиду зайти в дом, как ему показалось, что он попал в клишированный английский интерьер. Где много дерева, много антикварных вещей, он даже краем глаза в гостиной увидел целый стеклянный стеллаж для чайного сервиза, который, наверняка, она тоже коллекционировала. Здесь всё было сделано со вкусом, двухэтажная квартира в центре была для одинокой женщины большевата. Однако тётушка никогда бы не продала её, ведь хотела оставить в наследство племяннику.       Билли медленно пил чай, гладил рыжего кота который удобно устроился на его коленях и безмолвно размышлял о нарушившим его покой вчерашнем звонке. Он никак не мог вспомнить этот до одури знакомый голос, но готов был поклясться, что первый и последний раз слышал его, будучи заложником в больнице. Обсуждать случившееся с Дэвидом, он не хотел, поскольку у старшего и без него забот хватало. А поговорить об этом с тётушкой было не самое лучшей идей, ведь женщина то и дело отговаривала его от этого опасного расследования, в которое он не хотел её втягивать.       По итогу догадываться и рассуждать об этом оставалось ему в одиночку, и именно к такому раскладу он давным-давно привык.       К слову, тётушка прекрасно знала о расследовании Билли, знала, какие сведения он успел собрать, каким политикам насолить и кого успел убить.       И, конечно же, она знала об особенностях зрения юноши, которые принять смогла не сразу, но всё же приняла. Для неё новость о том, что племянник имеет нечеловеческие способности, было как услышать о неизлечимой болезни. Неожиданно и страшно, ведь на принятие того факта, что всё это время мальчик был не таким как все, женщина потратила уйму времени. И чем больше она обсуждала эту способность с племянником, тем больше знала о нём и о том, что всё под его контролем. Этим Билли был похож на своего отца, у которого всегда и всё было схвачено.       — Прошу прощения, не могу сдержать своë любопытство. А почему солнышко? — эти слова выдернули Билли из пучины самых странных и порой глупых догадок, и он встрепенувшись посмотрел на детектива.       — Ты знаешь, он в детстве был таким улыбчивым, прямо-таки светился, когда улыбался, как самое настоящее солнышко. Всë из-за больших передних зубов, в детстве они были как у кролика, клянусь вам. Но с возрастом всë изменилось, сейчас то все зубки ровные, пропорциональные. А тогда каждый, кто видел его был сражён на повал его улыбкой, — задорно рассказала Энн, и в следующую же секунду они оба тихо засмеялись.       — Тётя… — вымученно сказал юноша, недовольный таким подробным раскрытием тайны.       — Ну а что? — не понимающе, безобидно сказала она, вскинув брови и накрыла лежащую на столе руку мальчика своей тёплой ладонью.       — Вот значит, чем ты раньше сражал на повал, — хитро усмехнулся старший, наслаждаясь раздражённым взглядом юноши.       — Ты хотел поговорить? — неожиданно спрашивает женщина, наливая Дэвиду чай. Билли выдержав небольшую паузу и ещё раз взвесив своё решение, всё же говорит.       — Да… Не могла бы ты на время уехать в Лондон?       И наступает гробовая тишина, Энн молча ставит чайник на стол, Дэвид всем нутром чувствует неловкость сей ситуации, а Билли терпеливо ждёт ответа, который возможно будет отрицательный.       И спустя тяжёлые секунды молчания, раздаётся серьёзный голос женщины.       — Уехать? — уточняет она.       А Дэвид вдруг думает, что такой семейный и личный разговор совершенно не предназначен для его ушей. Не то чтобы Блэк не хотел лезть в личные отношения между Шепли и его тётей, просто он исключительно не любил вмешиваться в чужие семьи. Не любил узнавать их личные тайны, как например детскую кличку Билли, но это был милый факт, не провокационный или разоблачающий. Он не любил лезть в чужую семью и рыться там в поисках грязного белья, вот и всё.       И нажав на кнопку запуска на телефоне мобильное устройство вдруг вибрирует и он извинившись перед хозяйкой отлучается в уборную. Оставляя родственников наедине, которая пожирает их своей неловкостью и серьёзностью.       — Вернись в Лондон. На месяц, а лучше на пару, — не сводя глаз с тётушки, просит юноша, не желая подвергать её опасности.       А Всё дело было в том, что никогда ранее люди из Bloody Bird не связывались с Билли, не подбирались к нему настолько близко. Они не знали ни номер его телефона, ни место его проживания, ни даже то, как он выглядит на самом деле, наверное, по крайней мере, юноша надеется, что его внешний облик остался анонимным.       Он и понятия не имел, кто за этим стоит.       Сейчас уровень опасности стал в разы выше, ведь теперь они узнали его номер и в любой момент могли позвонить, обрадовал его не самыми счастливыми новостями. Более того, слова, сказанные тем мужчиной по телефону, были ничем иным как угрозой, и Билли переживал, что они прочухают про его единственную и последнюю родственницу и будут манипулировать ею как слабым местом. Оставить тётушки без защиты для Билли это было равносильно тому как добровольно сдаться и позволить им победить.       Для Шепли самым главным было не то, что они знают о том, как он выглядит, не то, что у них есть его номер телефона, а то, что они могут найти самых дорогих ему людей и шантажировать его спекулируя на их жизни. Он даже себе и представить не может, что делать в такой ситуации, но знает лишь одно, тот кто ведётся на шантаж и становиться жертвой, проигрывает, а тот, кто противиться шантажу останется победителем.       Но, какого будет придерживаться этого правила, когда на кону жизнь любимого человека…       — Я не думаю, что это так необходимо, — спокойно с грустной улыбкой на лице говорит женщина, отпивая горячий чай из фарфоровой кружки с ветвистыми узорами.       — Здесь может быть очень опасно, — как можно спокойнее и даже безобидно говорит Шепли, его говор в общении с тётушкой всегда был не более резким и опасным, чем внешний вид морского котика. Однако и морские котики могут укусить. — Скоро случиться непоправимое, и ты не должна быть в центре этого. Я хочу, чтобы ты была в безопасности, а здесь, совсем скоро, её обеспечить будет невозможно.       — Милый, — тяжело вдохнув говорит она, накрывая своими руками сжатые кулаки любимого племянника, — я уже не первый год живу в Нью-Йорке, здесь я пережила как ужасные времена, так и хорошие. Здесь я обзавелась друзьями, у меня наконец-то, прости за подробности, появилась личная жизнь.       — Ты не понимаешь… — пытается убрать он руки, но женщина только крепче сжимает их в своих ладонях.       — Билли. Если что-то суждено случиться, оно обязательно случиться и никак от этого не убежать.       — Нет, всегда есть выход, — вырвав руки из теплых ладоней Энн, противиться он, не в силах понять, почему эта женщина всегда так спокойна и благосклонна. — Почему ты… — уже было повысил он голос, как тут же затих и нервно выдохнув, спокойно продолжил, — я волнуюсь за тебя, ты единственная кто у меня есть и…       — А я волнуюсь за тебя… — перебивает она нервного мальчика. И понимающе улыбнувшись отвечает на его желание спрятать её в Лондоне от всех бед и самостоятельно пойти на фронт, ну это грубо говоря, но для неё ситуация выглядит именно так. — Милый, я буду рядом никогда и никуда не уеду, я дала слово твоему отцу, я обещала твоей матери заботится о тебе, во что-бы то ни стало. Где ты, там и я… — заглядывая в взволнованные глаза Билли, шепчет она последние слова, а он лишь отводит раздосадованный отказом взгляд. И, не в силах сказать и слова, замолкает, но спустя несколько секунд он неожиданно цепляется за слова Энн и хмуриться, не понимая их смысл. Он поднимает свой угрюмый взгляд и задаёт удивленной женщине возникший у него вопрос.       — Как ты могла обещать что-то тем, кто уже был мёртв? — и этим вопросом он ставить Энн в мысленный тупик, ибо ранее они не так уж и часто обсуждали тему родителей Билли.       — Я… — замешкавшись, пытается сказать она что-нибудь правдоподобное, но юноша не даёт ей договориться.       — Говори… — тоном, не терпящим возражений, просит Шепли, нетерпеливо смотря на неё исподлобья. Энн, нервно сглотнув, по крупицам в своём сознании вспоминает давным-давно сложившейся разговор между ней и братом, то бишь отцом Билли Винсентом.       — За несколько месяцев до случившегося, Винсент взял с меня слово, что я всегда буду заботиться о тебе. Это было перед Хеллоуином, ты так любил этот праздник… — неосознанно переводя тему, рассказывает она и, услышав возмущённый, но намекающий кашель со стороны светловолосого, поправляет себя. — Его слова показались мне странными, он никогда не бросался словами впустую.       — Он знал, что это случится, — округлив глаза, медленно прошептал шокированный Шепли.       — Билли, прошу, не принимай это близко к сердцу, это был просто эмоциональный диалог, у него что-то не вязалось с работой, и он просто волновался, что уделяет тебе мало времени, — схватив его за руку, темноволосая резво постаралась отогнать от него мысли об очередном секрете. Она привыкла, что юноша очень остро зацикливается на некоторых словах, а буквально на каждом слове, которое посчитает хоть немного подозрительным. — Он знал, как сильно ты любишь проводить время именно с ним, как расстраиваешься когда он уходит на работу и как преданно ждёшь его возвращения. Поэтому и сказал, чтобы я всегда заботилась о тебе, во чтобы то не стало.       — Почему ты раньше не сказала мне об этом? — пропуская всё, что тётушка успела сказать после «он никогда не бросался словами впустую», спрашивает он.       «Неужели она мне не доверяет», — грустно думает Билли, ведь от недоверия тётушки, которое он уже успел вообразить, на душе скреблись кошки, раздирая своими когтями мягкий и шелковистый покров. Но в этот же момент его предположение о недоверии испаряется в неподдельно честных словах Энн.       Уж Билли то знает, как выглядит честность, он ее видит…       — Потому что ты не можешь принять их смерть, — разочаровано кивает она, наконец-таки сказав то, что долго истязало её. — Ты всё ещё не можешь отпустить это и понять. Всё кончено, Билли.       Это становится для мальчика нажатием на спусковой крючок заряженного пистолета. Глаза его насыщаются безумием, руки крепко сжимают край стола, а сердце бьётся настолько сильно, что, кажется, это может услышать даже Энн.       — Понять? — безэмоциональным голосом и внезапно он жутко усмехается и спрашивает вновь. — Понять кого? — после долгого молчания, Билли решительно и грубо позабыв о всех рамках приличия диалога со старшими, уточняет:       — Тех, кто убил моих родителей? Или тех, кто мучил меня, кто измывался надо мной? А может мне нужно понять тех, кто отобрал у меня всё?       Энн продолжает молчать, ужасаясь тому, каким стал её когда-то улыбчивый и любопытный мальчик. Она видит, как ярость бурлит в его крови, как злость и жажда мести разъедает его сердце, и самое главное, она чувствует ту боль, которую ему пришлось пережить много лет назад.       Но она не понимает его…       Эту боль он не в силах забыть, об этой боли он помнит и беспощадно хочет принести её каждому, кто виноват в гибели его родителей и заключением его в пыточную камеру.       Он помнит каждый синяк, каждый удар, каждый укол и порез, он помнит боль, от каждого неизвестного препарата, который словно ломал ему кости изнутри. Помнит издевательских хохот санитаров, задор и возбуждение в их безбожных глазах, помнит как душа его стала скверной и грязной. Помнит каждую издевательскую и низкую шутку о его родителях, и помнит, как отстаивал их честь, обзывая каждое сказанное в их адрес слово клеветой.       Его унизили, родителей убили, душу и тело измазали в скверных грехах, будто в грязи, а имя и фамилию позорно растоптали ногами, прямо как куртизанка церковный крест.       Энн никогда не поймёт его, никогда не поймёт какого это…       — Ты говоришь не о понимании, — шепчет он, не стараясь подбирать слова огнём рвущееся из груди, — ты говоришь о прощении, просишь меня простить их, спустить всё на самотёк, и не вспоминать. Но реальность не имеет ничего общего со страшным сном, который легко можно забыть. Простить кого-то значит понять, значит принять факт того, что и я сам смог бы поступить подобно ему. А я бы не смог.       — Милый, месть — это большой грех, — в противовес бросает она племяннику, который поражается доброте и даже некой глупости, казалось бы старшей и образованной, но, увы, очень верующей женщины.       — Ставить бесчеловечные опыты над детьми это большой грех, — зло, с холодом в глазах но с убийственным спокойствием говорит он. Будто объясняя пятилетнему ребёнку, что хорошо, а что плохо. — Продавать детей извращенцам на аукционах — это большой грех. Убивать невинных —большой грех, — с выражением, с тактом и пониманием дела объясняет Билли, и поднявшись со стула, всё ещё крепко держась за край стола пока Фрэни скрывается за дверным проёмом, а младший заключает мысль. — А ещё больший грех — покровительствовать таким особам, которые не побрезгуют согрешить всеми перечисленными ранее способами. Мои грехи по сравнению с их грехами — ничтожная пыль, невидимая человеческому глазу.       — Это богохульство, — громче обычного говорит она, и в этот же момент на кухню заходит Дэвид, о котором они оба благополучно забыли. Блэк с ходу заметив накаленную до предела ситуацию, решает тут же разбавить её умственно отсталой шуткой прибоуткой, основанной на реальных событиях.       — Извините, звонили с работы, не смогли без меня найти бомжа, который приставал к женщинам на улице. А я и забыл сказать, что ненароком закрыл его в багажнике. Вот незадача…       — Мне нужно позвонить, — быстро переменившись в лице, сообщает Билли.       — Билли! — восклицает обеспокоенная состоянием племянника женщина.       — Одну минуту, — кричит он уже из коридора.       — Тяжёлая у вас работа, Мистер Уэйн, — тяжело вздыхает Энн, молниеносно меняя и тему разговора и своё настроение. Она поудобнее усаживается на стуле и улыбнувшись, смотрит на темноволосого.       — Что вы. Просто Дэвид, — махает рукой Блэк, уже отвыкший слышать такое обращение к себе, — работка весёлая, если так можно выразиться, но всё ради справедливости.       — Вот и он делает всё ради справедливости, — смотря на дверной проём, за которым только что скрылся племянник, грустно говорит она. Но завидев положительный кивок головы со стороны детектива, решает проверить свои предположения касательно этого высокого молодого человека. — Скажите, вы ведь не случайно встретились с Билли в участке? — неожиданно для Дэвид спрашивает женщина, устремляя на него свой пронзительный взгляд. И парень чуть опешив от такого вопроса, немного мнётся, а после с улыбкой на губах и лёгким хохотом объясняется.       — Вы меня раскусили, на самом деле я хотел узнать у него некоторые детали, касательно одного дельца. Он как-то помогал мне, — говорил он, но женщина не верил ни единому его нервному слову, которые он впопыхах сочинил на скорую руку. Дэвид умел врать и извиваться в разговорах в людьми так как ему нужно. Но не мог делать того же в диалоге с женщиной, которая была единственной и любимой родственницей его возлюбленного. Энн усмехается.       — Мой племянник никогда в жизни бы не привёл в дом своей единственной родственницы того, с кем его связывают лишь рабочие отношения и кому он не доверяет. А не доверяет он каждому человеку на этой земле, — объясняет она, замечая как задор в изумрудных глазах напротив с каждым словом делает их всё ярче и ярче. — Друзей у него нет, людей к которым испытывает симпатию тоже, то бишь наклëвывается вопрос, — подвинувшись ближе к молодому человеку, говорит она, — кто вы для него?       — Лучше чем я на этот вопрос, вам сможет ответить только ваш ненаглядный племянник, — лучезарно улыбнувшись отвечает Дэвид, тут же уловив громкие шаги юноши, приближающегося к кухне.       — Нужно ехать, — залетев ураганом на кухню взбалмошно говорит он.       — Я думала ты останешься, — разочаровано протягивает женщина, пока Билли в буквальном смысле выталкивает Дэвида за порог кухни, стараясь как можно быстрее вытурить его из дома.       — Спасибо, но я не смогу, — отнекивается Шепли.       — Спасибо за чай, доброй вам ночи, — улыбнувшись прощается Блэка, как тут же оказывается за дверью квартиры Энн. А сама женщина ловит схватившего куртку с вешалки юношу за руку, и:       — Я хотела сказать, что люблю тебя, — робко говорит она, притягивая племянника ближе. Он как всегда отвечает ей взаимностью на эти слова, ведь в каких бы ссорах они ни были, как бы часто не понимали друг друга, любовь друг к другу навсегда останется в из сердцах.       Они в прямом смысле слова друг у друга единственные…       — И я тебя, — тихо говорит он, виновато смотря на тётушку чувствуя как у ног трётся рыжий кот провожая Билли.       — Береги себя, — в одну и ту же секунду говорят они, и крепко обнявшись, Билли покидает любимый и уютный дом своей доброй и любимой тёти, отправляясь на холодную и уже тёмную улицу к ожидающему его Блэку.       Шепли на ходу сочиняет все изощрённый оскорбления, которые вывалит на старшего, который ни капельки не старался вести себя менее подозрительно.       — Я же просил тебя не подавать виду, — говорит он начинающему медленно уходить вперёд по улице Дэвиду, который сразу же понимает, что юноша где-то потерял своё настроение.       — Так я и старался, — оправляется он и тут же чувствует, как за руку его хватает раздражённый Билли с дергающимся глазом. Он разворачивается к нему и успокаивающе пытается взять за руки, но попытки оказываются тщетны.       — Старался? Ты с ней так ворковал, словно хочешь втюхать ей просроченный набор кремов от геморроя!!!       — Билли, открою тебе Америку. Это называется банальной коммуникабельностью, ну, вот эта штука, которой у тебя никогда и не было, — язвит старший в ответ, отправляясь к машине стоящей на парковке у доме тётушки мальчика, который так и продолжает идти позади него и причитать.       — Дэвид это была не коммуникабельность, а из ряда вон типичное подхалимство! — без злости, но с диким раздражением в голосе, возмущается Билли, и детектив решив успокоить эту долбанную истеричку, всё же поворачивается к нему и схватив за руки, говорит:       — Да даже если она и подумала о нас то, что ты о великий натурал до мозга костей, так боишься ей сказать, то ничего страшного не произошло.       — Произошло, — вырывается он. — Я же ненавижу людей, а теперь она подумает, что я их вроде как и не ненавижу, точнее тебя. И она будет волноваться за меня, ещё больше, — нелепо объясняется юноша перед старшим, который прекрасно понимает, что такую отговорку своему смущению придумал не Билли, которого он знает, а совсем молодой ещё Билли, подросток внутри него.       И это снова впечатляет Блэка, который даже и подумать не мог, что для такого человека как Билли, будет неудобно говорить с тётей о своей, так сказать не традиционной ориентации. Которую он, к слову, отрицает и, кажется, будет отрицать всегда. Ведь сказанные им в адрес Дэвида слова, которые заставили сердце растаять, на самом деле говорят о том, что он совсем не гей.       «Мне нравишься только ты. А не мужики в целом, пень ты тупоголовый.»       На памяти Дэвида, это самое искреннее и романтичное признание в любви.       — Во-первых, Билли ты единственный человек в мире, который боится не того, что его репутация очернят, а того, что её наоборот отбелят, — удивлённо посмотрев на очаровательно раскрасневшегося мальчика, который медленно прикуривает сигарету, объясняет он. — А во-вторых, она очень милая и я думаю, понимающая женщина с прогрессивным взглядом на мир. Тебя она и так любит, а вот я, полюблюсь ей только со временем, я ведь хорошенький.       — Я не хочу говорить с ней об этом, — облокотившись спиной о бетонную стену многоэтажного дома, уверенно признается Шепли. А Дэвид лишь встаёт напротив, чтобы при ободряюще похлопать младшего по плечу и поддержать диалог, ведь кому-кому, а ему есть что сказать.       — И это я тоже понимаю, кроха. И мне приходилось проходить через это, будучи закомплексованный, пухлым подростком, а ты на такого не похож, — Билли выпрямляется, но так и не отстраняется от холодной и жёсткой стены. — Мне было тяжело, особенно, когда отец пообещал отдать меня в строгую католическую школу, дабы исправить этот недуг, а после, подумал и понял, что вряд-ли меня спасёт от греха заведение в котором учатся исключительно мальчики.       — О боже, — громко хихикает младший, даже не пытаясь скрыть издевательские нотки в своём голосе, и Дэвид сам начинает улыбаться, ведь смог рассмешить любимого, а это не каждому дано. — Но, если этому разговору суждено случиться, то и пусть. Зачем бегать от него? — будто повторяет он слова тётушки, но в другой интерпретации, что заставляет юношу удивлено посмотреть за старшего.       — Да вы сговорились что-ли?! — говорит он, а детектив тактично решает промолчать, и Билли оторвавшись от стены направляется к машине докуривая сигарету. Но неожиданно его снова прорывает на издевательский смех, ибо он успевает представить себе Дэвида в рядах воспитанников католической школы. Он бы выглядел невероятно привлекательно, даже в этой глупой форме и крестиком под рубашкой. Но у него у единственного из всей школы, инкубаторских учеников божьих, виднелся бы в глазах дьявольский огонёк. Таким представил себе Билли, бесстыдного, озабоченного и невероятно соблазнительного детектива, который бы искушал всех и каждого.       Блэк, к слову, и так был католиком, ну таким, не особо верующим и не особо гордящийся своей верой, ибо знал и историю и всю суть этого поприща, в которое был втянут в младенчестве. Он не носил крест, не ходил в церковь по воскресеньям, не молился…       Чтобы помочь кому-то, не надо молиться, нужно брать и делать всё для того, чтобы помочь и чтобы принадлежать какой-то вере, не обязательно ходить в храм и быть согласным во всём с председателем этой веры. Вот его позиция.       — Чего смеёшься? — улыбается Блэк, поглядывая на довольного юношу.       — Католическая школа для мальчиков значит… — неумело сдерживая смех, протягивает он с невероятно довольным и азартным выражением лица. — Что бы ты там натворил, — тише добавляет он, и воображение Дэвида тут же находится ответ на этот риторический вопрос.       — В моих планах было напиться церковного кагора и устроить стриптиз со священником, — с максимально серьёзной миной на лице сообщает Дэвид, и не выдержав и пяти секунд, заливается нечеловеческим смехом вместе с Билли.       — Осквернил бы исповедальню разок другой, — всё ещё хохоча добавляет Шепли, и смех накрывает их новой волной, от которой аж живот сводит, ибо смеются они как самые настоящие грешники. Билли готов упасть от смеха и кататься по полу в истеричных конвульсиях юмориста безбожника.       — У нас омерзительное чувство юмора, — спустя долгие минуты смеха и нечленораздельные выкрики разных похабных шуточек, всё же отдышавшись говорит Шепли, схватившись рукой за грудь от смеха.       — Домой? — спрашивает старший, заботливо стряхнув с волос юноши внезапно полетевший с небес снег, и Билли даже не стараясь скрыть мягкой улыбки утвердительно отвечает:       — Домой.       Они садятся в уже успевшую замёрзнут машину и тронувшись с места замолкают слушая тихое позвякивание радио. Но, приятную песню, которую юноша знал наизусть, слышал не раз и горячо любил, прерывает громкое уведомление его телефона.       — Кто там? — невзначай спрашивает Дэвид, внимательно следя за дорогой.       — Оскар, — взглянув на экран телефона отвечает младший, и открыв сообщение от друга, неожиданно подпрыгивает на месте и ехидно улыбнувшись, хватает Блэка за рукав.       — Мы едем не домой, — задиристо говорит он, пока Дэвид недоумевает из-за такого вдруг задорного настроя мальчика.       — Почему?       — Ты хочешь узнать состав газа, которым я надышался тогда в Британии? — не стерев мерзкой ухмылки с лица спрашивает он, а после того как замечает нахмуренные брови Блэка, соблазнительно добавляет. — Он знает что это было.       — Куда ехать?