Bloody Bird.

      Детектив медленно и осторожно шёл по неизвестному коридорчику, лестница которого, словно винт корабля, закручивалась, поднимая его всё выше и выше к пункту назначения. Он провёл на этом балу уже добрые минут 30 и пока что ничего, кроме того, что это и в самом деле «бал удовольствий», не понял. Ибо повсюду, куда ни глянь, его окружали раскрепощённые и возбуждённые люди, которым было по барабану на всё, что творилось вокруг них. Блэк несколько раз отказал дамам в просьбе уединиться с ними с целью вдоволь насладиться друг другом и как можно вежливее спешил удалиться.       Дэвид вдруг подумал о Билли, который сейчас один находится в другом крыле здания, подумал о том, как же ему будет тяжело мягко отказывать и, вероятно, юноша сломает о чью-нибудь голову о крепкий стул, а ножку от него затолкает по самые гланды. Он успокаивал себя тем, что характер у Шепли непробивной, что манипуляции он видит на раз-два, что просто так поймать его не смогут, и так же понимал, что сможет найти его, если что-то произойдёт. Увы, слышать его он не сможет из-за, как объяснил Билли, невероятно толстых стен этого здания, через которые никакой сигнал не сработает, кроме как сигнала маячков.       Парень успел подняться на второй этаж через вымощенный грязно-серой плиткой проход поместья: вероятно, потайной, ибо никого, кроме него самого, там он не встретил, а тишина вокруг наводила на мысль о том, что он явно на правильном пути. Все гости этого бала поднимались по главной пёстрой лестнице, освещённой ярким светом от миниатюрных свечей, и, преодолевая шелковистые портьеры, оказывались в тёмных комнатах для уединения.       Дэвид же пошёл другим путём и чувствовал себя как крыса в подполье, а не как приглашённый почтенный гость, ведь он попал в те места поместья, где не было ни души, где не было даже намёка на какой-либо обслуживающий персонал. Он всё шёл и шёл, внимательно осматривая каждый сантиметр этого поместья, запоминая каждую трещинку на стене в надежде найти то, чего он так боялся. И вот наконец-то, когда лестница привела его уже на третий этаж, послышался человеческий голос — и не один, а много.       Дэвид подошёл ближе к арочному входу и, отгородив мешавшие рассмотреть внутренности помещения портьеры, попал внутрь чуть меньшего зала, чем тот, что оказался на первом этаже. Детектив прошёл в помещение, выполненное исключительно в тёмно-зелёных тонах с огромным количеством позолоты на всём, куда её только можно было нанести. Окинув зал взглядом, он увидел слугу с подносом вина и пригласил его подойти, а после и слугу с подносом закусок-канапе жестом подозвал к себе, дабы не выделяться из толпы. Взяв несколько кусочков сыра, он приник спиной к одной из стен, с интересом наблюдая за общительными и аристократично вежливыми гостями и раздумывая, с кем же ему стоит заговорить первым. В большинстве своём здешний колорит людской не мог похвастаться разнообразием, ибо практически все вокруг были мужчины — высокие, низкие, полноватые и подтянутые, а женщин можно было буквально пересчитать по пальцам.       И всё же он нашёл невысокого мужчину в маске совы, который старался незаметно поглядывать в его сторону своими почти чёрными глазëнками, будто пытаясь вспомнить загадочно пьющего вино гостя в маске лиса. Но, видимо, так и не вспомнив, когда Дэвид отвернулся от него, для того чтобы внимательнее рассмотреть зал с другой стороны, на которой, к слову, была сооружена невысокая каменная сцена, закрытая чёрным занавесом, мужчина незаметно приблизился к нему со спины.       — Как вам сегодняшний вечер, господин? — слышится шепелявый и еле хриплый голос позади, и Блэк, включив всё своё очарование на максимум, разворачивается в его сторону.       — Грандиозный как и всегда, мой дорогой друг, — пытаясь показаться завсегдатаем этого мероприятия, вальяжно говорит он так, будто они знакомы много лет, и мужчина перед ним удивлённо охает от такой неожиданности.       — Оу, прошу прощения, совсем запамятовал, что уже встречал вас здесь, — быстро тараторит он, однако с его пришепётывающей манерой речи слышится это как молниеносный словесный поток. Он, нервно посмеиваясь, жмёт руку Дэвиду, который тоже пропускает пару смешков в сторону мужчины.       — Будет вам, я не в обиде, — отвечает Блэк, незатейливо рассматривая людей у самой сцены, и его новый знакомый, заприметив интерес, которым блещет детектив, говорит:       — Сегодня будут выставлены на продажу прелестные лоты, мне по секрету сказал об этом Сэр Лис, — кивает он в сторону, отпивая немного вина из своего бокала. Дэвид присмотрелся, и в стороне куда кивклп указал мужчина заметил гостя в маске Лиса.       — Разве вы уже успели приобрести один из них? — еле заметно вскидывает Дэвид брови.       — Нет, что вы, — снова посмеивается невысокий брюнет.       — Тогда почему верите, что они будут прелестны?       — А других здесь не бывает… Но, впрочем, припоминаю кое-кого, кто не был столь обворожителен, каким казался на первый взгляд… — задумчиво хмурит он лоб, почесывая свою шею.       — Исключение из правил? — заинтересовано переводит он взгляд на своего нового знакомого.       — Ох, да, точно. Это весьма интересный случай, — соглашается с ним мужчина.       — Что за интересный случай? — уточняет Дэвид, показывая собеседнику всю свою заинтересованность его словами, а мужчина чуть облокачивается рукой на стол и, словно по секрету, начинает свой интригующий рассказ.       — Полагаю, вы его не застали, но я вам расскажу. Это произошло лет шесть… или всё же семь назад?.. Здесь выставили на продажу один очень интересный, ранее невиданный экземпляр, который приковал внимание каждого, отвлекая от всех остальных лотов, какими бы распрекрасными они ни были. Этим редчайшим экземпляром был чарующий мальчик хрупкой и неприступной красоты: глаза его были словно ненастоящие, такие большие и кукольные — да как у по истине прелестной куклы! — бровки аккуратные, будто нарисованные искусным художником, а его розоватые губы были выше всяких похвал. С первого взгляда я подумал, что он дорогая фарфоровая кукла, и восхитился тому, сколько же понадобилось усилий на её создание. О, дорогой друг, он был красив подобно фарфоровой кукле, я не вру вам! И даже я — мужчина, предпочитающий совсем иной товар, — отдал бы за него любые деньги, какие потребуют, как и другие гости. Тогда совсем не было сомнений, что цена за него на этом аукционе взлетит до небес, но… — нервно сглатывает он.       Перед глазами мужчины всплывает лёгкий, окрылённый образ того ребёнка, который в одночасье завораживает, а после и убивает.       — Вдруг глаза его загорелись как костёр в дремучем лесу. Они всполыхнули так ярко, что все ненароком отстранилась от него, начав аплодировать, ведь он стал ещё более прекрасным с этими горящими глазами. Но, по всей видимости, я был одним единственным, кого они напугали до седых волос. Как оказалось, этот божественный свет в его глазах был предвестником страшной бойни, которую он уготовил для всех, кто смотрел на него, — Блэк увлечённо вкушал каждое слово мужчины, не в силах усмирить одну навязчивую мысль, которая тревожным сигналом маячила в его голове, не позволяя держать себя под контролем.       «Это мог быть… Билли».       Это лишь предположение, но, чёрт возьми, стоит вспомнить искрящиеся светом глаза юноши, как ярость невыносимо начинает давить на грудную клетку, вот-вот проломит её. Нет, вряд ли это он.              Дэвид изо всех сил держит себя под контролем, но одна только мысль, что эти издевательства мог пережить Билли, сносит все его предохранители, все принципы и национальное мышление, потопив всё так долго приобретённое Блэком за годы жизни в слепой ярости, рвущийся из груди. По словам юноши, такие, как он, то бишь дистинктивы, на вес золота, а если вспомнить, как же мало дистинктивов со способностью зрения, то вероятность того, что это был именно его Билли, становится тошнотворно высокой. Однако для чего его-то выставили на аукцион детектив не понимал. Возможно хотели припугнуть, но точно не собираясь продавать. Омерзительно...       Благо маска скрывает его хмурое выражение лица и собеседник не может понять, что детектив сейчас внутри себя переживает самые что ни на есть настоящие военные действия.       — Я к тому моменту, как всё это началось, уже покинул зал аукциона, предвидев страшное. Но после случившегося слышал от того, кто выжил, что он выколол глаза всем, кто посмел смотреть на него. Ярости в нём было не как в маленьком мальчике, а как в обезумевшем от горя животном, у которого только одна цель — спастись… После этого инцидента аукцион прекратил свою работу на несколько месяцев, а когда всё же возобновился, то каждый из предлагаемых лотов был заключён в клетку, из которой не смог бы выбраться, и с того самого момента строго-настрого запрещено прикасаться к любому из них. Ох, какой это был скандал! Я даже слышал, будто хозяин выставил его не для продажи. Якобы, для того, что напугать, но это, конечно слухи... Не верю, никогда не поверю, что хозяин бы так рисковал, — поддавливая хрипотцу в голосе и слегка прокашлявшись в кулак, заканчивает мужчина свой рассказ.       А чуть погодя и с трудом усмирив свой пыл, Дэвид всё же решает задать невероятно волнующий его вопрос, который будто плавит его самообладание.       — Глаза светились? — удивлённо смотрит он в сторону брюнета, который сразу же кивает.       — Да, прямо как два драгоценных камня. Вы не подумайте, я не сумасшедший, клянусь Вам, так и было, — красочно мямлит он своим чуть писклявым голоском.       — Вы, случаем, не помните цвет этого мистического свечения? — спрашивает Блэк, не в силах растягивать этот диалог между собой и неприятным типом в чёрном фраке старомодного пошива.       — Почему вас так заинтересовало? Его же уже невозможно приобрести. Да, и я уверен таких экземпляров нам больше не предоставят, — в одночасье с этим бьёт неожиданный звук гонга и все, как завороженные, замирают на несколько секунд, а после медленно начинают подходить к невысокой сцене. — Ох, аукцион уже начинается. Пойдёмте же, друг мой, — в возбуждении перед началом аукциона оживает мужчина, подгоняя Дэвида за собой, и, вклинившись в поток людей, словно в косяк птиц, летящих зимовать на юг, направляется к сцене.       Дамы бесстыдно, даже намеренно шелестят своими гигантскими кружевными подолами по полу и клацают по нему же высокими шпильками. Того гляди — наступят ими на нос ботинка какого-нибудь «счастливчика» и проткнут его насквозь вместе с бедным пальцем, попавшим под гнёт безжалостной шпильки.       Мужчины же, вальяжно и, насколько это возможно, важно, распетушив свои хвосты, словно у павлинов, с гордо приподнятой грудью идут вперёд, поддерживая горячие ладони своих спутников и спутниц. Дэвид готов поклясться, что если бы они хотя бы на ещё один сантиметр выгнули свою грудь вперёд, то у них сломался бы позвоночник от того, насколько важными и состоятельными эти люди пытаются казаться. Пусть бал и назывался «балом удовольствий», Дэвид не испытал никакого удовольствия от своего присутствия в кругу этих персон, ведь люди в силу того, что они были облачены в маски и местами одинаковые костюмы, вели себя невероятно абсурдно, будто они клоуны, старающиеся переплюнуть друг друга в трюках, при этом сохраняя правила этикета.       Приблизившись к сцене, Дэвид наконец-то смог увидеть, что людей в этом зале было всего ничего, в разы меньше той толпы, которую он наблюдал на первом этаже; здесь же было раза в три меньше, ведь, как он понял, на аукцион допускаются далеко не все гости бала, а лишь те, кто в этом заинтересован.       Зал погрузился в давящую тишину, беглость которой можно было ощутить даже кончиками пальцев. Но она прервалась неожиданным появлением высокого мужчины в длинной чёрной мантии на сцене, прямо перед бордовым занавесом. Осанка его была невероятно статной, словно он всю жизнь стоял ровно по линеечке, даже не разу не сгорбившись. Лица его не было видно: оно так же было прикрыто блестчщей маской, но лишь наполовину. И каждый мог бы разглядеть тонкие, чуть морщинистые и сухие губы, которые растянулись в довольной улыбке, а после зашевелились от громких слов их хозяина.       — Приветствую Вас, дамы и господа! Рад вновь видеть Вас на нашем ежемесячном благотворительном аукционе, — он говорил громко, уверенно, как это можно было сделать его баритоном, и невероятно деловито, будто он знал, что все вокруг принимают его превосходство над собой. — Но прежде чем аукцион будет официально объявлен открытым, я хочу напомнить Вам о наших скромных правилах, которые каждый должен соблюдать с присущим им уважением, — с таким же театрально выразительным слогом сказал он, нехотя и даже лениво жестикулируя руками, которые парили в воздухе, будто крылья птицы. — Первое правило заключается в полной неприкосновенности наших очаровательных лотов: к каждому из них запрещено прикасаться или разговаривать, если кто-то ослушается этого правила, то в наказание будет отстранён от аукциона… навсегда.       В зале всё так же была гробовая тишина, нарушаемая лишь его голосом. Дэвид ненароком подумал о том, что, возможно, именно этот важный и явно прирождённый оратор и является одним из создателей «Bloody Bird». Этот высокий мужчина на сцене доставляет Блэку самое неприятное ощущение за сегодняшний вечер. Он похож на палача, который рубит головы невинных, веря в то, что они согрешили, а за помощь распрощаться им с жизнью его отмажет нелепая индульгенция.       — Второе правило запрещает расплачиваться за купленный вами лот чем-либо, кроме наличных средств. И третье правило, которое строжайше блюдётся нами: лот, который вы приобретаете, может принадлежать лишь вам, вам и только вам. Его нельзя перепродавать, подарить, одолжить кому-то или же обменяться им с кем-то… После покупки он становится исключительно вашей собственностью, и за нарушение этого правила следует наказание в виде отстранения от бала. Навсегда… — на последнем слове голос мужчины вдруг становится громче, и потому раздаётся весомое эхо, которое невозможно не услышать, а Дэвид еле вздрагивает от громкости в этом помещении.       Он внимательно следит за мужчиной, который делает один шаг назад, сталкиваясь спиной с занавесом, который чуть колышется от этого касания.       — И, наконец-то, то, чего Вы так ждали… Аукцион объявляется открытым! — ещё громче практически выкрикивает он торжественные слова, праздно вскидывая руки в разные стороны. Занавес быстро подниматься вверх под бурные аплодисменты восхищенной толпы, извиваясь, словно реки алой крови, отблескивая от ярких ламп, как шелковистое полотно.       Света вокруг становится в разы меньше. Свечи, скромно горящие в канделябрах, будто не желая становиться свидетелем происходящего, затухают. Настенные светильники медленно меркнут, освобождая место для всепоглощающей темноты, властно окутывающей весь когда-то пёстрый зал. Гости буквально всем своим нутром блистают восторгом от человека, стоящего на сцене и бесстыдно утопающего в каждых аплодисментах в сторону своей невероятно артистичной, индивидуально гениальной персоны.       Стоит занавесу полностью скрыться, обнажив перед жаждущей зрелищ публикой так называемые лоты, как сердце в груди детектива в ужасе замирает, не желая продолжать биться, а глаза отказываются верить в реальность происходящего. В реальность того, что они удосужились увидеть это. Дыхания и след простыл, Дэвид словно и не умел дышать ранее. Мысли затухают, растворяясь в одном лишь чувстве ужаса. За спиной деловито и широко расположившегося посередине центра мужчины находятся около семи щедро позолоченных и довольно больших клеток с тоненькими решётками, в которых, словно куклы на витрине магазина игрушек, находятся дети. Дети, глаза которых могли бы посоперничать по пустоте с населением необитаемых островов, лица которых выглядели бледнее трупа недавно умершей старушки.       А в мыслях детектива стремглав проносятся жуткие слова невысокого мужчины: «Он был красив, словно фарфоровая кукла». Это те самые дети, которых Шепли называл «последними вариантами», и спрос на них на чёрном рынке, по его словам, был всегда. А сейчас Дэвид досконально и безответно верит каждому, даже не самому лестному слову юноши о них.       И кукольная, хрупкая, словно ненастоящая внешность всех фарфоровых детей, заключённых, будто безвольные щенки, в клетках, была не единственным, что привлекало к ним жадный, больной взгляд каждого из присутствующих.       Их одежда…       Одежда была пёстрой, ажурной, местами обшитая кружевами, с кучей рюшей и изобилием нежных и одновременно дерзких цветов. Выглядела она так, будто эти детки застыли в 18-м веке, когда мода была обескуражена подобным вычурным стилем, что безусловно показал бы богатство и состоятельность семьи, из которой происходило это дитя. Но ощущение того, что, несомненно, они одеты по всем канонам вступающего в цирке мага-милитариста или королевского шута, не покидает его сознание. На их лицах был явный макияж, который придавал им больше искусственности и аристократичности, которая, судя по реакции толпы, была в ряде фаворитов качеств таких живых кукол.       Красота, безмолвие, беззащитность и хрупкость привлекала каждого находящегося в зале потенциального извращённого до кончиков пальцев покупателя.       Чувствовалось, что эти дети, не имеющие дороги назад, были не только куклами, но и некими придворными шутами, развлекающими короля своей мягкой покладистостью. Или использовались в качестве маленьких марионеток, которых можно было ломать, разбивать, ронять на пол и стены, и ничегошеньки им не будет от этого, они не сломаются. Зато миниатюрная кровавая бойня несомненно сможет удовлетворить искусный разум короля…       Блэк обескураженно смотрел на них, даже не замечая, как от удивления рот сам по себе открылся, и не видел ни одной хоть какой-то хилой или же фальшивой эмоции на их лицах. Они будто могли бы стать частью труппы циркового театра, только самой мёртвой их частью. Будто Пиноккио, развлекающий народ тем, как его поджигают. Хотя он и то выглядел куда более настоящим, нежели эти дети со стеклянными глазами: с глазами, которые, несомненно, были ключевым фактором, влияющим на сюрреалистичность каждого ребёнка. Они были мёртвыми, словно глаза нашего когда-то любимого домашнего питомца, который всегда будет любим и никогда не забудется. Они были пустыми и такими тоскливыми, что при взгляде на каждого из детей сердце сжималось, истекая кровью от приторной жалости. Это граничило с чувством вины за бездействие, которое не могло не сокрушать, как выразился Билли, «наш избалованный разум».       Вот почему он назвал их разум избалованным: разум, привыкший к стабильности; разум, для которого чужда удушающая неволя и бесчеловечная жестокость; разум, которому несправедливость остаётся неизвестна до политических скандалов, для которого насилие — это какая-то неведомая сказка, как одна из историй братьев Гримм; для которого голод — это забытая веками неведомая болезнь, как и чума. Человеческий разум столь избалован изобилием имеющейся различной открытой информации, альтернативных вариантов, наличием выбора, который зависит лишь от личного эгоизма, перебором предложений, из которых можно выбрать что угодно, прислушавшись к собственному зову сердца… Всё это по сей день неизвестно многим людям нашей грешной земли, как и этим детям, выбор которых не был учтён никем.       Вот почему Шепли благодарен себе за собственную свободу, вот почему он знает свободе цену. Цену того, что имеется в виду под словами «обычное дело» в этом мире; вот почему скромно живёт, не пользуясь предметами роскоши. Вот почему он наслаждается непорочной природой этого мира в каждую свободную минуту жизни. Обращает своё внимание к каждой даже незначительной мелочи; и вот почему ненавидит людей, которые могут вмиг возомнить себя богами.       Он прочувствовал весь прожигающий душу ужас, познал хладнокровно вбитый в его судьбу страх и испытал отчаяние, без труда ломающее кости, будто спички. Он испытал всю боль бренного мира на своей шкуре, стал жертвой несправедливости и бесчеловечности, стал свидетелем невероятной человеческой алчности…       — Итак, дамы и господа, первый лот нашего аукциона… — забвенно послышалось на задворках сознания Блэка, и он непроизвольно сделал шаг назад, намереваясь выйти.       — Вот чëрт.

***

      — Когда начинается аукцион? — горячей ладонью схватившись за рукоять пистолета, юноша угрожающе шипит прямо на ухо своего гнусного партнёра, нахально навалившегося на него сверху совсем недавно, а сейчас послушно, словно поводырь, ведущего его на третий этаж.       — Через два часа после начала бала, — недовольно, но честно отвечает мужчина.       Благо пистолет люди понимают с первого раза, даже и объяснять ничего не требуется: стоит увидеть ствол, как они сразу превращаются в телепатов, читающих все твои мысли, без слов понимая, чего ты от них хочешь. Этот мужчина оказался исключением и, увидев в руках, как он считал, прелестного мальчика пистолет, практически сразу понял, что так просто он не дастся и хочет поиграть с ним в опасную ролевую игру. Но, получив удар тяжёлым ботинком в солнечное сплетение и повалившись на пол, сразу же додумался, что этот казавшийся милым мальчик совсем не намерен играть.       И теперь, сдавшись этому наглецу, он проводил его на третий этаж, который по пафосности интерьера далеко не уходит от второго, дабы Билли осмотрелся там, чего он очень не хотел делать: не хотел быть там, не хотел осматриваться. Ведь то, что он видел в этом крыле третьего этажа, всю жизнь будет сниться ему в ночных кошмарах, не давая и шанса на спокойный сон.       Этот этаж был практически идентичен предыдущему: такое же подобие элитному борделю, где люди оголяют свои страстные желания друг перед другом, с таким же скудным освещением, только уже свет был практически ярко-красным. Отличие лишь одно — люди: здесь было, на удивление, пусто и тихо; казалось, что никого здесь и нет.       Третий этаж также был усеян приватными, закрытыми на крепкий замок комнатами для уединения — нет, не такими, как на втором этаже. Эти комнаты запирались изнутри, и зайти туда кому попало было невозможно — так объяснил его поводырь, являющийся частым гостем данных комнат удовольствий.       Отвращение вызывало всё, но то, что эти комнаты щедро отведены исключительно для глубокоуважаемых гостей, которые успели приобрести один из лотов на аукционе и не могли усмирить своё срамное желание воспользоваться новой игрушкой сию же секунду, — это осознание вводило в ярость, страх издирал Билли изнутри острыми когтями, раздирая в клочья его дрожащую как осиновый лист душу, стоило ему зайти на этот этаж. Он как никто другой знал, что попасть в эти комнаты в здравом уме и памяти сравнимо, разве что, с отправлением в саму Преисподнюю.       Когда-то давно он буквально на одно мгновение краем глаза удосужился увидеть происходящее в этих сундуках смерти, и увиденное не может отпустить его разум и испариться. По сей день он чувствует этот животный страх, заставляющий его разум вопить от опасности, и банальный первобытный инстинкт самосохранения делает каждый его шаг на этом этаже осторожнее и аккуратнее предыдущего.       Чуть погодя он настороженно сбавляет скорость шагов, с каждой секундой замедляясь, заставляя и своего поводыря тормозить, и, закатив глаза, принимается осматриваться и понимает, что собственное предчувствие его не обмануло: через несколько метров за поворотом стоит подозрительно одинокий слуга, который является единственным, не считая их, кто находится в этом месте.       Он ровно, словно по линеечке, стоит в ожидании чего-то, и Шепли понимает, что, вероятно, ничего хорошего его здесь не ждёт.       «Какой ты догадливый!» — хмурится Билли на собственную секундную глупость, после чего делает несколько шагов назад и отстраняет успевшее нагреться от человеческого тепла тела дуло пистолета от мужчины.       — Уходи… — мрачно командует он, ледяным взглядом прогоняя его до самого выхода, к которому так поспешно добирается мужчина, и когда тот скрывается за тяжёлой дверью, Билли мигом ощущает холодок, пробежавший по спине. Резко развернувшись, он сталкивается лицом к лицу с тем самым слугой в светлой маске, который сразу же дотягивается до него рукой, заставив в спешке отпрянуть, избегая касания, моментально достать пистолет и сделать пару шагов назад. Сердце забивается куда угодно, лишь бы спрятаться, ибо уже успело покинуть его грудную клетку от испуга.       Билли знал, что сегодня он не встретит Гордона Питерса: того, кого хотел, и кого подозревал в махинациях связанных с работорговлей, поскольку такую крупную шишку ему не отдадут в пользование, как и хозяина этой организации, ему подсунут кого-то более мелкого и бесполезного.       Слуга даже не покачнулся. А Билли так и продолжал стоять в нескольких шагах от него с пистолетом в вытянутых руках, направленным прямо в лоб оппонента в ожидании, с какой стороны ждать сюрприза в виде шкафообразных громил под безобидным названием «охрана». Но слуга, будто робот, тяжело молчит и, кажется, даже не смотрит на во всеоружии готового к подлянке Шепли.       Или же они придумали что-то более оригинальное?       — Прошу, следуйте за мной, — вдруг безэмоционально выдаёт слуга и, развернувшись, направляется к одному из выходов в конце этого огромного зала, и приоткрыв тяжёлую резную дверцу для господина, ждёт его действий.       Билли же не медлит и практически сразу следует за учтивым слугой, ведущим его в потайные недра этого здания. Он идёт за мужчиной с присущим ему спокойствием и с искажённой задумчивостью на лице оглядывается по сторонам.       Он ожидал многого, как глупого и не оригинальнее подушки-пердушки на утро дня дурака прикола и бессмысленного нападения, так и давящих на него гроздьями манипуляций разговора, не менее приятного, чем разговор с врачом о собственной скорейшей кончине. И эти раздумья отскакивали от стенок его головы, ежесекундно сменяясь одно на другое ещё более абсурдное или же ещё более гениальное, если их вообще можно так назвать.       Он поднимается по лестнице прямо за слугой, который неторопливым шагом вёл его куда было приказано. Шепли кажется, что они преодолели уже несколько этажей, но вдруг он понимает, что они поднялись всего на один этаж выше, который мало чем отличался от предыдущих, а весь этот фарс с нелепой прогулкой по разным уголкам здания был затеян лишь с одной целью — запутать юношу, дабы он не мог найти дорогу назад.       Эти мысли заставляют его бесшумно ухмыльнуться, а в глазах, словно судьбоносные для человечества метеориты, пролетают разгорающиеся искры азарта. Благо зрительная память у него была на высшем уровне, и води этот слуга его хоть часами по замку, Билли нашёл бы выход и с точностью смог бы повторить этот маршрут.       Они свернули в очередной коридор, в самом конце которого была лишь одна высокая, тёмная и массивная дверь с тяжёлой железной ручкой, которой можно было постучаться, не используя кулаков. Что, собственно, и сделал слуга, приблизившись к ней, и, аккуратно постучав трижды. Он, не дождавшись ответа, медленно открыл дверь, которая поддалась ему и сквозь пронзительный скрип позволила попасть в комнату.       Комната отличалась от всех предыдущих, что сегодня лицезрел Шепли: это был кабинет с огромной прозрачной дверью, ведущей на небольшой балкончик, посередине стоял огромный овальный стол с канцелярскими принадлежностями от ручек до фамильной чернильной печати. К столу были повёрнуты два стула: один со стороны входа в кабинет, а другой — со стороны хозяина самого кабинета. В целом, комната была такой же тёмной, как и предыдущие, однако здесь преобладал акцент на тёмно-зелёный цвет. Также Билли заметил внушительных размеров книжный шкаф, на котором были расставлены книги прямо-таки в алфавитном порядке. Это было завораживающе.       Рядом со шкафом была обыкновенная, но такая же тёмная, с громоздкой ручкой дверь, которая открылась сразу же, стоило юноше обратить на неё своё внимание. Его взору предстал высокий мужчина в маске волка, одетый в абсолютно чёрный костюм, из-под пиджака которого виднелась белоснежная рубашка. На рукавах его блистали запонки с гравировкой, которую Билли сразу же узнал. На них был выбит герб, принадлежащий семье Барлоу: династии, пустившей свои корни в землю Англии чуть ли ни сотню лет назад; они из поколения в поколение занимались производством дорогостоящего виски и других горячительных напитков. Их продукция была известна не только благодаря отменному вкусу и восторженным отзывам, но и ползающим в светских кругах слухам о том, что сама королевская семья были поклонниками данной марки алкоголя. Сами прародители династии были выходцами из Ирландии и в сложные для страны годы против своей воли были отправлены в Великобританию. К слову, на пальце мужчины сиял фамильный перстень с точно таким же гербом.       Билли разузнал о них весьма много интересного, пока находился в США, а вот что привело его к такому повышенному интересу к семье Барлоу, вы узнаете чуть позже. Ведь сейчас Шепли льстило то, что он оказался прав в своих суждениях, и сегодняшняя ночь не станет для него роковой. По крайней мере, процент того, что он выйдет победителем, мгновенно повысился.       — Я уже заждался вас, мистер Шепли, — говорит мужчина своим шероховатым тенором, жестом руки прогоняя слугу прочь. — Знаете, я был наслышан о вашем нахальстве, но не о молчаливости, — продолжает он, а Билли с места не двигается, внимательно рассматривая вальяжно приближающегося к столу мужчину. — Присаживайтесь, — элегантным мановением руки указывает старший на стул перед ним, и Шепли медленно садится на место, складывая руки в замок на собственных коленях, пока мужчина отходит к комоду и, развернувшись спиной к юноше, спрашивает. — Чай? Кофе? Виски?       — Сядьте на место, — устало выдыхая, обрывает Шепли, заставляя его усмехнуться и занять место на кресле перед ним.       — Хозяин очень ждал встречи с вами, но по некоторым причинам не смог сегодня присутствовать на балу.       — Какой, однако, невоспитанный у вас хозяин, — также резко произносит Билли, не имея желания тратить лишнее время на этот диалог.       — Удивительно, он был уверен, что вы так скажите, — хмыкает он.       — Я не хочу иметь дело с его псом, поэтому передавай мне всë, что он хотел и я ухожу.       — Это невозможно. Он считает, что вы пока что не готовы к этому, — мужчина говорит так, словно он не может стереть улыбку со своего лица. Он, будто обезумевший от счастья, смакует каждое своё слово.       — Тогда мне нет смысла продолжать с вами этот бессмысленный разговор, — заканчивает Шепли в попытке как можно быстрее закончить всё и наконец-то увидеть приготовленный ему сюрприз, ибо он уверен в том, что просто так его не отпустят, если отпустят вообще.       Вот почему Шепли противился идти сюда, вот почему не хотел появляться на этом балу. Несмотря на всю свою уверенность в том, что он продумал каждый шаг и обязательно выберется отсюда, всё же маленькое зёрнышко страха перед тем, что его в любой момент могут вернуть и выкинуть какой-нибудь сюрприз, продолжало разрастаться в его груди, сея тревогу.       Он поднимается со стула и, не успевая сделать и шагу, слышит за спиной довольные слова старшего.       — Хозяин предупредил, что вы нетерпеливы и захотите уйти. Но мы заблаговременно предусмотрели, чтобы этого не произошло, — поднявшись с места, вещает он, и стоит Билли сделать шаг к входной двери, как она будто магическим образом открывается, представляя юноше шокирующую и отвратительную картину, которая поражает своей жестокостью до глубины души. Увы, даже Билли, который по многим причинам имел достаточно бесчувственное сердце, готов был биться в истерике от развернувшейся перед ним картины.       На ней воплощено всё, чего так боится Билли: запуганные дети, в которых он видит себя, клетка, которую никак не сломать, безволие, страдания — всё, что он когда-то пережил. Билли лучше бы умер, нежели пережил бы всё это занов. Только не это. Он вновь на секунды возвращается в состояние ребёнка, которого никто не спасёт, никто не защитит и которому никто не поможет. Увы, люди — угрюмые самоеды, озабоченные собственной жизнью и слепые на боль других.       Перед ним на полу восседают несколько чёрных, как ночь, огромных собак неизвестной ему породы, но выглядящих так, словно одним укусом они смогут переломить его пополам, сломав позвоночник, будто это косточка какого-нибудь фрукта. Они своими волчьими мордами — хоть он и не знает, что это за собаки, но готов поклясться, что выглядят они как настоящие волки и даже суровее, — уставились на Шепли, утробно рыча и не сводя пристального разозлённого взгляда с юноши, будто готовятся наброситься не него и безжалостно растерзать.       Его слух пронзает громкий звук гремучей цепи, и он сталкивается взглядом с зелёными глазами, наполненными до краёв горькими слезами, и эти глаза глядят ему прямо в душу. Он смотрит на дрожащую как осиновый лист маленькую девочку с золотистыми локонами, свисающими на её испуганное лицо. Она молчит — молчит не потому, что она последний вариант, а потому, что рот её заклеен изолентой, руки связаны крепкой верёвкой, которую даже взрослому человеку разорвать не под силу, но на лице застыла гримаса ужаса и отчаяния.       Девочка находится в клетке, в той самой проклятой клетке, которая снится в кошмарах юноши: позолоченная, с тоненькими прутьями, она свисает с потолка на крепкой цепи, почти доставая дном до пола. Девочка, сгорбившись, тяжело дышит из-за молчаливого плача. Она ещё не последний вариант, но вероятность того, что в ближайшее время станет им, очень велика, иначе хозяин не принёс бы её так просто в жертву их игрищ. Девочка ещё понимает всё, что происходит и будет происходить, она чувствует боль, страх и остальное, что неподвластно ощутить последним вариантам, но уже заведомо попадает в ряды слабых.       Последний вариант — не ценнее подножного корма.       Дистинктив — на вес золота.       — Если ты уйдёшь, отдам её нашим собачкам. Поверь, они быстро расправятся со своим ужином, а после отправятся за тобой, — таким же спокойным тенором шелестит мужчина, смотря на Шепли.       — Отпусти, — спокойно говорит Билли, но его голос-предатель звучит в разы грубее, чем он ожидал.       — Что же ты сделаешь, чтобы я её отпусти? — выйдя из кабинета прямо к клетке и проведя по ней рукой, скрытой под чёрными перчатками, говорит он, желая вывести младшего на хоть какой-то конфликт. Даже не догадываясь, что в душе юноши уже разворачивается целая битва на собственную уравновешенность.       — Билли? — снова издевательски зовёт он остолбеневшего юношу и отстраняется от клетки, подходит ближе к нему. — Как ты можешь помешать нам?       — Глупее тебя и твоего хозяина людей я ещё не видел. Я не стану рассказывать тебе что-то, — выждав несколько секунд и возвращаясь на своё место, дерзит юноша. Он не собирается раскрывать карты.       — Кто тебе сказал, что мы люди? — смеётся он. — Мы те, кто людьми управляет. Те, кто решает их судьбы. Мы правители рабских жизней, — садится мужчина перед ним и, шумно вздохнув едкий кислород в лёгкие, продолжает. — Как и ты. Ты такой же безжалостный разрушитель человеческих судеб, как и мы.       — Я их спасаю, — отрицает Билли, ощущая, как внутри всё закипает от столь омерзительного сравнения.       — Такой же…       — Нет, и никогда не стану таким, — снова, не сдаваясь, спокойно отвечает Шепли.       Конечно же он не такой. Он никогда бы не посмел разрушить жизнь другого человека или ребёнка, он не испытывал сострадания к людям, но дети не входили в их число. Билли не стал бы вытворять бесчинства, подобные «Bloody Bird». Он хоть и сумасшедший, но не бесчеловечен.       — Скольких ты убил за свою жизнь? — застаёт старший его врасплох, и сердце мальчика пропускает удар от неожиданности этих слов.       Он ведь не такой уж плохой. Билли мог оправдать каждый труп, оставленный после себя, и может по сей день. Но, увы, так было не всегда. Были случаи, совсем редкие, когда он не мог совладать с собой и убивал просто так, потому что хочет, потому что ему это нужно. И за каждый такой случай ему жаль, он не может оправдать себя до сих пор, ведь им двигало какое-то невиданное ему раньше чувство, которое повышало его тонус к убийствам. Убийства за которые ему жаль — это те случаи, когда он убил не защищаясь... А нападая самостоятельно.               — Сколько? — продолжает он давить на юношу, а в голосе его чувствуется явное напряжение.       Билли даже не будет пытаться вспомнить, скольких убил за свою жизнь. Он не видел смысла считать тех, кто погиб от его рук.       — Человек двести? Пять сотен? Или в разы больше? А впервые ты убил лет в десять? — не собирается останавливаться мужчина, издевательски угадывая, насколько же руки юноши перед ним в крови.       — Иногда приходится становиться взрослым насильно... И рано. Хочешь жить — научись выживать. Однако вам не пришлось этого познать, потому мораль ваша избалованная. Не мудрено, вы же поавитель, — парирует юноша в ответ.       — Притворяешься праведником, спасающим жизни, а по сути губишь их. Ты борешься за справедливость, якобы преследуя цель по улучшению этого мира и заботы о людях. А по сути тобой движет лишь жгучая ненависть и желание мести.       — Не смешите меня… Не вам судить мои цели, — тихо отвечает он на бессовестные слова мужчины, — вы загубили жизней больше, чем я. И если я гублю бесполезные, прожжённые насквозь грехами души, то вы отбираете жизни у тех, у кого ещё есть шанс на исправление. Вы возомнили себя богами.       — Как и ты… когда убил его в ту ночь. Тогда всё и началось?       — Началось всё ещё раньше и я не жалею об этом. У всего есть своя цена, и за всё нужно платить. Сделанного не изменить. И мёртвого не воскресить, — и это было правдой. В целом, Билли не жалел, но мысли о содеянном сжирали его каждый раз, стоит вспомнить об этом.       — Ты пытаешься найти правдоподобную отговорку, много лет пытаешься. Но правда в том… — он нагибается ближе к Шепли, упираясь руками в край стола, и, всмотревшись в бездну его очей, продолжает, — что ты такой же, как мы, — словно долгожданный приговор, выплёвывает ему в лицо эти слова, — и мы рьяно нуждаемся в таком сильном и единственном элементе в группе дистинктивов, которого нам так не хватает… — усмехается он.       — Я не разделяю вашей гнилой тоски, — даёт отпор Билли. Он заранее знает своё преимущество перед этим типом.       — Такой… Скоро ты в этом убедишься, — удовлетворённо прямо-таки мурчит он.       — Как и вы… В том, что счастье не вечно, — наклонившись, шепчет юноша, получая удовольствие от начавшегося собственного нападения.       — Что ты имеешь ввиду? — спрашивает старший, быстро становясь серьёзнее.       — За свою недолгую жизнь я понял одну вещь... Мы всю жизнь, что-то осознаём. И вы осознаете, что ваше благополучие построенное на крови — не вечно... Я говорю о вашем личном счастье, а не о счастье и благополучии той помойки, где вы работаете, — подчёркивает Билли сей важный факт. — У вас прекрасный дом, сэр Барлоу, — в одно мгновение от этих слов глаза мужчины замерли и уже не кажутся такими проницательными, как несколько секунд назад.       Наконец-то наступил момент, который был для Билли самым что ни на есть приятным. Манипуляции…       Билли перенял навыки манипуляций и стратегического мышления от своих врагов. Они часто применяли множество манипулятивных приёмов и техник по отношению к Шепли, и юноша, столкнувшись с ними в первые, поддавался. Однако после этих случаев юноша рассматривал причину своих проигрышей и выискивал причину, по которой его противник победил.       Он детально и тщательно исследовал своих оппонентов, находя рычаги давления на них, а после играл на их слабостях ради достижения своих целей.       Юноша педантично изучал психологию и философию людей в разных её интерпретациях. Это занимало огромное количество времени, но делало его сильнее и увереннее в отношении врагов. Он схватывал это буквально на лету из-за того, в какие некомфортные ситуации себя ставил, дабы проверить правдивость той или иной теории. Было неприятно, стыдно, больно и в принципе во время таких экспериментов он испытывал весь спектр негативных эмоций, особенно если когда это не приводило его к ожидаемым результатам.       За небольшой промежуток времени Билли поменялся местами со своими недоброжелателями и продолжал обучение в этой сфере, чтобы достичь превосходства над своими противниками.       Ему нужно поддерживать образ анонимного человека, который опасен для других если идти против него, но может быть полезен, если сотрудничать или работать на него. Именно поэтому Шепли мог похвалиться весомым количеством преданных должников, работающих под его крылом.       Он делает невероятно много демонстраций, чтобы расползлись необходимые ему слухи — то есть, распространилась нужная информация.       Он пускал слухи как через барыг до верхов криминального мира, переодевшись в бездомного алкоголика, пришедшего за дозой. Так и пускал слухи, притворившись сыном или братом высокопоставленных сотрудников правоохранительных органов, приходя на соответствующие мероприятия.       Билли запускал сарафанное радио с некой рекламой самого себя. К примеру, его статьи были тем, что может заставить других людей говорить о нём и о том, что содержалось в статье.       — Что? — пребывая в непонимании, требовательно спрашивает он. Билли не должен был знать, кто он.       — Оу, вы удивлены? — театрально ахает Шепли, прижимая ладонь к груди. — Я объяснюсь. Тем более полагаю, что не только вам, но и вашему хозяину придётся по душе мой рассказ, — он поднимается со своего места и медленно принимает расхаживать по комнате, смакуя на своих золотистых устах каждое слово, которое говорит. — Несколько недель назад мы навестили одну из ваших больниц за городом Нью-Йорка. Я думаю, вы помните эту ночь. Так вот, тогда на руке одного из сотрудников я заметил ваш прелестный, так понимаю, фамильный перстень. Но, — тут он резко разворачивается на каблуках, — я вдруг понял, что это не первый раз, когда я вижу его. Первый раз я заметил ваш перстень на свадьбе обворожительной дочери мистера Джонса. Вы были в числе приглашённых и несколько раз предложили мне выпить… Вы посмели себе прийти на столь важное мероприятие в безвкусном чёрном фраке, — ёжится мальчишка от воспоминаний того, что носил платье. — Следующий раз был в больнице, где я и мой напарник восстанавливались после взрыва. Вы придержали для меня двери лифта. После, на вечеринке в честь моего напарника, я тоже не смог оторваться от созерцания вашего перстня, от которого отблёскивал неоновый свет того заведения. Аэропорт — вы сели в самолёт раньше нас. Я вас не видел, но знал, что вы будете там. А после и в такси до отеля, — вдруг он останавливается и, поняв собственную глупость, упирается руками в резную спинку стула. — И даже сюда нас везли вы…       Удовлетворение на лице сэра Барлоу мог прочесть любой, но Билли видел в этом что-то большее. Он был в восторге, будто упивался рассказом Шепли, как полусладким, креплëным вином. Ему льстило, что юноша был так внимателен к мелочам, ему нравилось узнавать своего противника лучше и осознавать, что этот юнец не даст ему заскучать в их игре.       До чего же он был азартен. И этот азарт пугал Шепли своей беспощадностью.       — Твоя внимательность впечатляет. Ещё бы, учитывая твоё зрение, — сквозь улыбку отвечает он на маленькую историю событий от Билли.       — Ваш хозяин должен был предупредить вас о всех возможностях моего зрения. Однако он либо не знает о них, либо решил поиграться не только со мной, но и с вами...       — Мы с Вами на равных позициях, – подметил Барлоу.       — Ох, совсем нет! Мы с Вами лишь одинаковые предметы для игрищ Вашего хозяина. Но наши позиции отнюдь не равны, — отмахивается Билли, вдруг меняя тему разговора, вспомнив о самой сладкой и чарующей части своего рассказа. Для него… — Ах, о чём это я… Ваш дом — великолепный, я бы даже сказал, грандиозный особняк. Меня поразила его архитектура, особенно крыша — безупречное творение выполненное в ранней готической стилистике. Шесть спален, три детские комнаты, просторная ванная и гостиная, прекрасный задний двор, на котором двое дочерей и жена могут играть с вашими швейцарскими овчарками, любимцами семьи, — Билли включает все свои театральные умения на максимальный уровень, дабы разыграть своими жестами комедийное представление перед сэром Барлоу.       Настал его черëд.       Это не его игра. Но правила устанавливаются им, и только он здесь водит.       — Ох, кухня, я совсем забыл про неё. У вас очень красивая кухня. Я заострил на ней внимание по той причине, что годом ранее совсем случайно сжёг кухню одного своего хорошего знакомого и всё никак не успеваю её восстановить. Знакомый был в духовке, естественно самостоятельно он бы туда не попал. Я помог. Поэтому я бы хотел, чтобы вы дали мне номер дизайнера, который создал вам интерьер в этом доме. Был бы премного благодарен. Поистине прекрасная кухня, на которой две ваших дочери и жена на данный момент готовят ужин, чтобы встретить любимого отца и мужа с работы, ведь они ждут его с самого утра, но он может не вернуться. Ваша семья ужасно скучает по вам, сэр Барлоу.       — Как ты узнал? — буркает он, а Билли ухмыльнулся от такой быстрой перемены настроения, которая невероятно сладка для его самовосхваления.       — Я это могу исправить — я могу сделать так, что ни ваши дочери, ни ваша прелестная жена никогда больше не будут скучать по вам.       — Что ты собираешься сделать? — понижает он свой шелковистый тенор до грубого голоса. Шепли расплывается в улыбке, которую моментально прячет, и сделав пару шагов назад от своего стула, направляется к сидящему за столом сэру Барлоу, который угрожающе сжал кулаки.       — Мёртвым неизвестно чувство тоски по кому-то, — проходит он мимо мужчины за его спиной, и, одним указательным пальцем невесомо касаясь его плеча, он проводит от него линию до другого плеча. Юноша быстро убирает руку, как только мужчина нетерпеливо подрывается со своего стула, на котором буквально пару минут назад вальяжно восседал, аки царь.       — Знаешь, что я с тобой могу сделать за одно только упоминание твоим поганым языком моих жены и детей? — ох, Билли он уж никак не сможет удивить.       Ему столько раз угрожали, что к этому уже выработался целостный иммунитет: «Вырву тебе язык, щенок. Изнасилую и убью. Изнасилую, убью и снова изнасилую. Буду пытать, пока молить не будешь о пощаде, и так далее и далее». Может, первые разы угрозы и пугали его — пугал, скорее, сам факт того, как над ним будут издеваться, а такое никому бы не понравилось, уж поверьте; вряд ли вы взвоете от удовольствия, когда вам отрежут язык, выть вы будете совсем по другой причине. Но после третьей угрозы про изнасилование Билли понял, что совсем уж не испытывает страха к этой старушке в чёрном капюшоне с косой.       — Могу Вас заверить в том, что Вы можете со мной сделать ничего оригинального и новенького, — ведёт он плечами, медленно шагая по кабинету, ни разу так и не взглянув в глаза Барлоу, и сразу дополняет свои слова, пропитанные скукой, прямо как бисквитный торт джемом: — У всех однотипные угрозы, одинаковые обещания и глупые стереотипы в голове, — Билли присаживается, медленно закидывает ногу на ногу, и сплетая ладони своих рук воедино, кивает в сторону кресла, дабы сэр сел, а не стоял как истукан.       И, дождавшись, когда он всё-таки сядет, продолжает.       — Давайте лучше я вам проясню ситуацию. То, что я могу сделать сейчас в Вашем доме, пусть и не блещет оригинальностью, но, надеюсь, страшнее того, что Вы могли предложить мне... В доме заложена взрывчатка, немалое количество, и она подорвёт всё в радиусе двухсот метров. Как вы понимаете, от вашего дома не останется ничего, что уж говорить о вашей дорогой семье. Поспешу вас огорчить: нет, Вы не сможете сейчас убить меня, а после найти эту взрывчатку, — последние слова он произносит с неким раздражением, ведь сколько раз слышал такие банальные, цвета розового кукольного домика мысли.       Билли встаёт и, подойдя ближе к полностью прозрачной балконной двери по правую сторону от стола, за которым он любезничал с сэром Барлоу, устремляет свой взгляд в даль.       — Неподалеку. Там, где виднеются холмы, на одном из них восседает мой хороший друг, который прямо сейчас наблюдает за всем, что происходит в этом кабинете через эту самую балконную дверь. Если Вы убьёте меня, если я не выйду от сюда живым, он нажмёт на спусковой механизм и — бум… — разводя руками, поднимает он голову, завороженно уставившись в потолок.       Было ли то, что сказал Билли, правдой? Частично, а точнее — нет, его слова не больше чем бессовестный блеф: совершенно безнравственный, но эффективный. Билли сказал правду только о своём знакомом, который обязан ему по гроб жизни. Его зовут Поул. Мужчина куда старше самого Шепли, однако юноша никогда не интересовался его возрастом, потому это было последним, что ему было необходимо знать о нём.       Поул был выходцем из Шотландии. По несчастному стечению обстоятельств был забран на фронт во время войны между Великобританией и Аргентиной за две британские заморские территории в Южной Атлантике — ох, эти кусочки земли так часто делили между собой разные страны, начиная с 30-х годов, как там вообще хоть что-то осталось! Тогда ещё он был юнцом, нелегально сосланным на войну собственным дядей, который хотел заграбастать себе наследство быстро вымирающей семьи. Так и вышло, ведь по возвращении в Шотландию Поул узнал, что семье пришла повестка о его смерти, и тогда-то им не осталось ничего, кроме как переписать всё на его дядюшку.       Поул оказался без жилья, еды и средств на существование. Ему долго пришлось путешествовать по Шотландии в поисках работы, ибо пьющего бывшего вояку в возрасте никто не хотел нанимать. Он находил подработку за подработкой и как пуля вылетал оттуда со скандалом. Эти поиски привели его в Великобританию, в Лондон…       Тогда в одном из пабов он и познакомился с Билли — наглым, как танк, и своенравным мальчишкой, который предложил ему свою помощь и мог исправить эту неприятную, затянувшуюся на долгие года ситуацию, вернуть украденное дядей наследство, но это будет ему дорого стоить. Шепли не глуп и, разузнав, что Поул военный, да ещё и снайпер, не мог упустить такую возможность пополнить им свою коллекцию должников.       Поул согласился.       После этого его жизнь, казалось, стала идти в гору, если не учитывать, на что он согласился, заключая сделку с Шепли. Он заплатил неимоверно высокую цену. Это были не деньги, а пресмыкания перед ним и строгое выполнение всех поручений, которые не может сделать сам Билли, так как находится в США. Он же не может разорваться. Поул знал, что будет, попробуй он ослушаться воли этого смазливого наглеца, поэтому просто из года в год продолжал выплачивать старый должок.       Иногда, когда юноша долго не заявлял о себе, мужчина думал о том, что всё-таки этот хитрюга допрыгался и уже мёртв. Но Билли появлялся, как несносный гром, сердце ясного неба, и вновь напоминал о себе.       Билли связался с ним, когда прилетел в Лондон. Они встретились в ночном пабе, где Шепли объяснил, как добраться до того места, где они окажутся, и дал мужчине датчик слежения, по которому он быстро нашёл бы его и занял позицию, готовую к атаке.       Билли доверял ему, и не зря, ведь сейчас, закатив глаза за стеклянной дверью, он увидел Поула, который в полной боевой готовности держал прицел винтовки на нём.       Шепли солгал сэру Барлоу лишь в том, что дом его семьи заминирован — это в самом деле не было правдой. Шепли сделал всё в разы проще.       Ранее Билли придерживался позиции, что никогда не позволил бы себе отнять жизнь у ребёнка. По его взглядам, это не этично. И он придерживается своего мнения до сих пор, поэтому установил ещё одного знакомого снайпера прямо возле дома Барлоу, и тот в любой момент по команде Поула пристрелил бы его жену.       Билли был готов к тому, что случится…       — Последовательность действий, думаю, Вам ясна. Если умру я, погибнет и Ваша семья, а после и Вы сами, потому что мой друг весьма талантливый снайпер. Конечно, ему далеко до моего феноменального зрения, но всё же он не промахнётся, — отворачиваясь от балконной двери, заканчивает он, подходя обратно к столу, и быстро усаживается прямо на него, заставляя сэра Барлоу отодвинуться от него на пару сантиметров. — Желание избавиться от меня принадлежит не Вам, иначе Вы обезопасили бы свою семью ибо знали бы о том, насколько грязны бывают наши игры... Оно исходит от того, кто дал вам это задание, — медленно ухватывается он за галстук мужчины и тянет на себя.       Моментально закатив глаза, он пронзает искрящимся взглядом Барлоу, который готов был ахнуть от увиденного пристального свечения этих глаз.       — Вы лишь марионетка в руках кукловода. И я хочу видеть не вас, а его.

***

      Дэвид в спешке покидает аукцион, ведь бесчувственно наблюдать за работорговлей искалеченными детьми выше его сил. Злости к этим ублюдкам хоть отбавляй, и теперь Блэк знает, что Билли был прав во всех своих рассуждениях и догадках, а детектив до конца не верил ему точно, но теперь убеждён в сумасшествии этого места и каждого, кто здесь присутствует.       Он медленно и плавно протискивается сквозь расфуфыренную толпу, восхищённо наблюдающую за лотами, и, поинтересовавшись у слуги, где же здесь уборная, неспеша отправляется туда, чтобы скрыть от посторонних глаз маленький, припрятанный в кармане пиджака монитор, по которому он может отследить местонахождение Шепли. Собственно, у младшего такой же прибор.       Учитывая размеры этого огромного поместья, потеряться здесь можно было в считанные секунды, поэтому Дэвид, поражённый тем, что он сразу попал в самое пекло бесчинств, был не уверен в том, что легко сможет найти Билли, который, вероятнее всего, нашёл ещё большие приключения на свою задницу.       По дороге до уборной он старается выглядеть максимально непринуждённо, даже естественно, в принципе, как и весь сегодняшний вечер. Однако он уже давно подметил присутствие одного крепкого слуги, который всё время пялился на него и вот сейчас следует за детективом по пятам.       «Чëрт».       Дэвид заходит в светлую комнату и как ни в чём не бывало принимается споласкивать руки под проточной ледяной водой, допуская мысль о том, что, возможно, просто пригляделся этому мужчине — ещё бы, они ведь здесь все больные извращенцы.       И да, Дэвид и сам не праведник, он предпочитает милых парней, которые чаще всего младше него самого. Однако он не был больным на голову извращенцем, которого возбуждают, черт возьми, дети! Дэвид никогда не заглядывался на детей и не испытывал подобных больных фантазий к ним: да, именно больных, ибо адекватный человек не будет испытывать такого к несовершеннолетнему, совсем ещё не сформированному ребёнку. Так считал Блэк. Он, конечно и сам спал с пятнадцати леткой, но и Дэвиду тогда тоже было пятнадцать!       Дэвиду нравились взрослые люди. Да, милые, но взрослые! Взрослые, зрелые, уверенные в себе, образованные, опытные и мудрые, а не дети...       Высокий мужчина заходит за ним следом и пристраивается рядом, тщательно обмывая свои руки с мылом, пока Дэвид отходит чуть правее и цепляет рукой одно из сложенных в ровную стопочку кремовых шелковистых полотенец. Он буквально на пару секунд теряет бдительность из-за спокойствия своего оппонента и вдруг чувствует, как одним резким движением тот хватается за его шею мёртвой хваткой…

***

      — Ты ошибаешься… — отвечает Барлоу спустя несколько секунд после того, как успел отойти от шока из-за мерцающих светом глаз Шепли, и, поднявшись с места, еле слышно усмехаясь, всё ещё не может отвести взгляда от юноши, который чертовски быстро сломал его план дальнейших действий.       — Я не ошибаюсь, — перечит Билли, спрыгивая с крепкого стола.       — Моё задание заключается не в том, чтобы убить тебя, — отходит мужчина от младшего в сторону двери, командуя собакам, и те сразу же разбегаются, послушавшись его. — Напротив, меня предупредили, что если я посмею испортить тебя, то мне головы не сносить.       — Твой хозяин должен знать, что портить уже нечего, раз был знаком со мной ранее, — вскидывает Шепли одну бровь, выстраивая в голове карточные домики из уловок, чтобы Барлоу проговорился.       Всякая нервозность сошла на нет, и он уверен в том, что если сейчас не узнает, то в скором времени обязательно это выяснит.       — Ты прав, я пешка. Хоть и ценная, но пешка. Однако ты ещё не дошёл до короля, — и снова этот противный смешок. — Хозяин приказал передать тебе о том, как он скучает, напомнить о его желании поскорее воссоединиться с тобой. И убрать того, кто стоит между вами, — Билли пропускает мимо ушей угрозу в сторону Дэвида, ибо он себя знает и понимает, что не допустит каких-либо выпадов в его сторону: как-никак этот детектив стал для него кем-то особенным, не просто очередным должником или жертвой шантажа; кем-то, кого он не боится, с кем спокойно может уснуть, от кого не ждёт подлости или предательства.       Шепли был как бродячий пёс, когда-то гонимый жестокими людьми, но Дэвид… Дэвид не стал гнать его…       — Кто твой хозяин?       — Иногда, чтобы найти предателя, нужно оглянуться вокруг себя. Ты, я полагаю, не открывал папку под кодовым названием Блэк? — Барлоу отвлекает Билли тупиковым для него вопросом, который врезается в окаменелое сердце острейшим лезвием, и, пока младший не успевает сориентироваться, незаметно жмëт на небольшую кнопку, находящуюся за торшером.              — Знаю же, что не открывал, — удовлетворенно говорит Барлоу, заметив тщательно скрываемое волнение и замешательство Шепли.              Помните, как он нехотя отвечал Дэвиду на вопросы об информации на флешке? Он отнекивался от Дэвида, когда тот спросил о найденных младшим на флешке материалах. Они там были, и, собрав всё воедино, он распределил их по разным флешкам, которые спрятал так далеко, как только заблагорассудится. Билли ничего не рассказал ему о найденной папке с неожиданным названием.       Билли молчит.       — Неужели наш Билли боится разочароваться в своём выборе? — не собирается заканчивать мужчина свои издевательства над ним.       Разочароваться?       Стоит признать, что юноша и в самом деле боялся, но боялся он не того, что с Дэвидом у него будут связаны плохие эмоции или что они станут друг другу врагами. Билли боялся, что Дэвид предал его, что втëрся к нему в доверие и предал, что знал обо всём и безжалостно заставлял привязаться к себе, чтобы потом поиздеваться над ним как над доверчивым щенком, пошедшим за первым прохожим, который дал ему хоть немного любви. Он ещё в Нью-Йорке стал сходить с ума из-за необъяснимо терзающего его страха, что доверился Блэку слишком быстро, что зря подпустил его к себе и что срочно нужно бежать от него, чтобы не привязаться сильнее. Дэвид первый, с кем Билли так сглупил.       Шепли многого не понимал: африканскую политику, китайские кроссворды или фармацевтическую медицину, но он всегда думал, что хорошо разбирается в людях.       И в его представлении Дэвид не был тем человеком, который способен предать…       Нет, это же просто невозможно. По крайней мере, Билли до сих пор кажется, что это невозможно. Нет, он уверен в том, что Дэвид никогда бы так с ним не поступил. Он успокаивал себя тем, что слово «Блэк» может значить что угодно, употребляться в абсолютно любом смысле, но даже эти маниакальные мысли не смогли пересилить его страх быть преданным Блэком. Вопрос, на самом ли деле он как-то связан с «Bloody Bird», нависал над ним хмурой и дождливой тучей, от которой хочешь не хочешь, а плевок в лицо получишь, но, снова проверив все возможные источники, убедился, что Дэвид никак к ним не причастен. Но от этого ноша легче не становилась.       — Он лишь помощник, а это временный материал, к нему нужно относиться крайне внимательно, — уловив не лестный намёк, отвечает Билли, улавливая какой-то совершенно новый и непонятный запах в помещении, запах чего-то приторно сладкого вперемешку с омерзительно солёным, даже едким. Это ему сразу не понравилось, ведь от этого запаха в глазах мутнеет, несмотря на то, что и светятся они долго, боль не такая, как обычно, когда он себя перегружает, она совсем иная: тянущая, пряная и до невозможности одурманивающая. Он начинает медленно обходить Барлоу, который двигается назад, к дверному проëму, от Шепли.       — Неужто дышать стало тяжко? — до тошноты заботливо спрашивает он. — Он твоя счастливая лапка, — немного погодя, словно сквозь толщу воды, слышит юноша, опираясь одной рукой о дверной косяк, пока мужчина удаляется всё дальше и дальше от него в тёмный коридор. — Ответь мне, как далеко сможет убежать кролик без своей счастливой лапки? — резко выдернув пистолет из кобуры, спрятанной под пиджаком, Шепли выстреливает в кромешную темноту, в которой ещё может разглядеть остатки силуэта Барлоу.       Когда он остаётся один, перед глазами вдруг начинают плясать двери, по которым ручьями стекает кровь. До ухода мужчины стоящие неподвижно стены, переливающиеся чёрными и белыми цветами, вырываются из своих оснований, надвигаясь всё ближе и ближе на него, будто вот-вот собьют с ног. Пол кажется бездонным болотом, он ощущает, как ногами трудно пошевелить, а взглянув вниз, вскрикивает от ужаса, леденящего душу: он стоит, одной из своих ног упираясь ею в рот мертвецки бледного лица, которое таращится на него своими пустыми глазницами, из которых вытекают чёрные глазастые черви.       Это не похоже на галлюцинации. Это какая то иллюзия, но нет — это чертовски страшные галлюцинации и они невероятно реалистичны, их невозможно отличить от реальности, ведь от этих картинок мурашки застывают как вкопанные, а глаза болят так, словно ему в них гвозди забивают.       Билли округляет очи и хватается руками за лицо, не желая видеть ничего вокруг себя. Его трясёт, словно он едет в старом поезде времён 50-х годов. Глазницы готовы выпасть от боли. Их хочется выцарапать, выколоть, лишь бы не ощущать этого вновь.       Билли не в силах распознать, что за чертовщина творится, и срывается с места, мотая головой и отгоняя страшные картинки от себя прочь, а проморгавшись как следует, бежит по лестнице куда ноги ведут, выдвигая с затворок памяти карту пути наружу, но от ужаса и боли не может сориентироваться. Стоит открыть глаза, снова эти кровавые кадры; Стоит закрыть их, как он слышит пронзающий, нечеловеческий крик отчаяния, который уже когда-то слышал.       Это были его крики…       Но всего лишь раз обернулся и сквозь пелену своего одурманенного зрения увидел несущихся за ним людей, одетых во всё чёрное, точно таких же, каких он видел каждый раз, когда его хотели убрать. Но в эту же секунду они предстают перед ним в больничных халатах с небольшой красной эмблемой беркута, нанесённой выше сердца с левой стороны. Глаза снова дерёт острая боль, и он прибавляет скорость. Сердце его вот-вот выпрыгнет из груди, а может, уже вырвалось и бежит сейчас где-то впереди него, задыхаясь от недостатка кислорода.       Всё вокруг истекает кровью, снова меняет облик, цвет и пританцовывает как черти в котле, и сейчас он видит, как бежит по больнице, но ещё новой и светлой больнице, через обречённых на гибель детей, через страшные двери и стены от докторов, причиняющих ужасающую боль, наносящих травму за травмой. Он вмиг замирает на месте и оказывается в тихой церкви, но стоит ему пошевелиться, как иконы, расписные потолки и степи истекают кровью. Её становится так много, что передвигаться по полу становится невыносимо.       Мальчик старается добежать до огромных врат, пока за его спиной громко завывает церковный хор. Огромные врата закрываются прямо перед его носом, а врезавшись к них Шепли уже было хочет бежать к другому выходу, но, обернувшись, встречается с кровотощачими глазами участников хора. Каждую секунду они становятся всё громче и громче, барабанные перепонки вот-вот лопнут от столь невыносимых звуков. Билли не выдерживает и, закричав нечеловечным голосом, ныряет в алую жидкость под своими ногами.       Мальчик вновь оказывается в серой больнице. Стоит Билли только открыть глаза, как из пола его за ногу крепко хватает мужская рука. Крик всё так же рвётся из его горла не в силах затихнуть, вдруг в его руке оказывается топор, с помощью которого он мгновенно отрубает руку и сломя голову несётся вперёд по грязному коридору.       Он не может унять приступ сильнейшей дрожи, от которой ноги подкашиваются, а дышать становится невозможно, просто потому что он этого не может сделать: он не может вдохнуть полной грудью, не может дышать, будто загнанный сворой волков в угол заяц, пытающийся спастись от неминуемой гибели.       Билли спотыкается и, развернувшись, стреляет в них, медленно поднимаясь, и снова бежит. Он не видит ничего, что происходит в реальности: ни дорогу, по которой бежит, ни путь, по которому должен мчаться, дабы выбраться. Благо, что видит хотя бы этих людей, преследующих его, и может только ускоряться, насколько это возможно.       Обернувшись вновь, что он делает постоянно в страхе, что окажется хоть чуть ближе к ним, он врезается в кого-то и валит его на пол, но это только ещё сильнее пугает Билли, ведь этот кто-то крепко хватается за него и что-то удивлённо говорит, он едва ли в состоянии удержать обезумевшего Шепли, который быстро вырывается и скрывается на узкой лестнице для слуг, ведущей вниз.       Когда он оказывается внизу, перед глазами всё ещё мелькают собственные воспоминания о «Bloody Bird». Они бьют по его голове, словно тяжеленный молоток, и юноша всё время покачивается. Взглянув на него со стороны, можно подумать, что он сбежавший из клиники психбольной с обострением, и, признаться, чувствует себя сейчас не лучше.       Билли видит дверь, почти такую же, как и та, через которую он попал в это злосчастное здание. Ноги подкашиваются, но, услышав торопливые шаги за спиной, он вскакивает как ошпаренный и облокачивается на дверь, которая тяжко, но поддаётся.       Юноша оказывается на холодной улице. Казалось бы, свежий леденящий воздух должен подействовать на него как отрезвитель, однако это не срабатывает: на улице мерещится всё то же самое, что и в самом здании. Перед глазами так же скачут страшные картинки, которые могут напугать самого заядлого любителя ужасов и уж тем более Билли, с которым всё это происходило — во второй раз он бы не пережил, не смог бы восстановиться. Если после всего этого в первый раз ему помогал Оскар своей заботой, преданностью и доверием, разные психиатры, каждый из которых был не по душе юноше, и тётушка, одарившая его родственной любовью. То попади он вновь в больницу к своим мучителям, попросту бы выжил из ума.       На улице Билли на секунды приходит в себе. Видит реальность. Он оказался с совершенно другой стороны замка: там, где по крутому склону была вымощена небольшая белокаменная лестница, и вела она прямиком к усеянному камнем берегу кельтского моря. Погода, можно сказать, была уже сурова, и холодное море вряд ли бы спасло его от тех, кто гонится за ним. Неожиданно для самого Шепли что-то в районе сердца предательски закололо, из-за чего он вынужден был медленно но остановиться, и это только усилило боль. Он, схватившись за левую сторону груди, повалился на колени прямо в местами острые безжалостные камни, из которых прорастали маленькие пачки заползающие на его руки, что вызвало у него крик ужаса от реальности происходящего…

***

      Дэвид только что нашёл его. Не сказать, что он долго уж искал. Но если бы не тот говнюк, набросившийся на него в уборной и изрядно подпортивший его, что одежду, что физиономию, то он нашёл бы Шепли намного раньше. Он подозревал, что юноша наведёт шуму, но не ожидал, что такого: за ним буквально гнались несколько слуг, которые чуть было не прошлись по самому Дэвиду, когда Билли повалил его на пол, а после, вырвавшись, бежал прочь. Эта обезумевшая бестия пронеслась мимо него, ещё и сбив с ног, и тут же испарилась, снова убежав.       Насторожило Дэвида не то, что за Билли кто-то гнался или, что он навёл такую шумиху, что ему не свойственно, или что он врезался в него, нет. Его удивило, что Билли не узнал его: он просто вырывался из рук Блэка, словно отбивался от маньяка, не откликнулся даже на голос, говорящий «вот ты где» — он никак не реагировал на всё это. А его глаза… Они снова загорелись свечением, но не таким, как раньше: зрачки его были расширены до невообразимых размеров. Чудилось, что даже цвета глаз за этими чёрными дырами не видно. Такого Дэвид никогда ещё не видел. А то, каким напуганным был этот обезумевший сияющий взгляд, пробирало до самых костей и заведомо могло сниться в кошмарах.       Блэк, сразу же поднявшись, ринулся за Шепли раньше слуг и успел проскочить за дверь, которую он сразу же подпёр бетонной невысокой тумбой с чьим-то весьма неплохим бюстом на ней. Детектив чуть было не надорвался, пока тащил её к двери, но для пущей уверенности приставил ещё одно такое же произведение искусства. А после он вышел на улицу туда, куда свернул Шепли, и, увидев чёрное пятно, сбегающее с лестницы, ведущей к берегу, поспешил догнать его. Он подумывал о том, чтобы позвать встревоженного и испуганного юношу, но не стал привлекать внимание.       Он уже было добегает до конца лестницы, потихоньку сбавляя темп, ведь уже почти догнал его, как младший падает наземь, схватившись за грудь со стороны сердца. Ау Дэвида дыхание спирает от резкого испуга за юношу, поэтому, ещё чуть поднажав, он, приблизившись к Билли, взволнованно хватает его за плечо.       Один удар, и он отскакивает от Шепли как беззащитный кролик от оголодавшего удава.       Стоило ему только дотронуться до Билли, как тот с реакцией дикой кошки вырвал нож из крепления и саданул точёным лезвием Блэка прямо по внутренней стороне ладони, откуда сразу начала собираться в капли кровь, а после и стекать по его руке на землю. Детектив даже сперва не осознал случившиеся и, только когда юноша в полусогнутом состоянии, всё ещё одной дрожащей рукой держась за сердце, а другой крепко вцепившись в нож, поворачивается к старшему, всё его тело словно прошибает молния.       Это совсем не тот случай, когда злой Билли в глазах Дэвида был не опаснее хомячка, сейчас он не зол. Сейчас он безумен. Билли смотрит на него так…       Так же, как и на тех, кого ему приходилось убивать: отчаянно, жестоко, без сомнений и сожаления. Только в этом взгляде не было и намёка на здравый рассудок его обладателя, не было ничего, кроме животного страха, который успел изничтожить всё тело Шепли, превратив всё внутри в руины. Казалось, будто Дэвиду представилась возможность увидеть настоящего Билли: того самого, кто сидит где-то глубоко внутри души юноши и дрожит от страха, отчаяния; того, кого мальчик так рьяно прятал даже от самого себя под толстенной бронёй, наращённой с годами.       Он невероятно напуган, но так кажется, только когда окунаешься в омут его глаз с головой, когда будешь рассматривать их с любопытством учёного в увлекательной экспедиции. Однако единственное, что источает из своей души Билли — это ненависть, невероятная ненависть. Этой ненависти хватило бы на то, чтобы развязать третью мировую войну. Только ненависть, никакого здравого смысла в нём сейчас и подавно не было, как и в военных действиях. Её чувствуешь каждой клеточкой тела, каждая нервная клетка готова отмереть от одного упоминания такой сильной ненависти, эта злоба проникает с кислородом прямо в лёгкие, в одночасье отравляя их.       Блэк никогда не испытывал такого безумного чувства: чужого чувства, которое, если бы обладало силой, то с лёгкостью смогло бы переломать ему все кости.       Дэвид даже представить себе не может, что сейчас в глазах мальчика он предстаёт в совсем ином, самом омерзительном для него обличии — тот самый врач, заведовавший его персональными мучениями. Врач в белоснежном халате и еле заметной сединой; тот, кто измывался над ним долгое время; тот, кто искалечил каждый кусочек его тела и разума.       Вот кого сейчас видел Билли. Вот кого он слышал.       — Билли? — решает позвать он нервно дышащего Шепли, понадеясь, что тот узнаёт его. — Билли… Всё хорошо, — говорит он всё так же обезумевшему юноше, который не слышит ничего из сказанного. Звук отсутствует, прямо как на телевизоре, когда ваша сестра или братик нажали не на ту кнопку.       Детектив очень медленно протягивает руки к Билли, который не сводит с него испуганного взгляда.       — Это я — Дэвид, — приблизившись, ещё тише говорит он, не желая напугать Шепли сильнее, ведь, судя по всему, он сейчас воспринимает детектива далеко не как своего союзника.       Но стоит Блэку хоть немного податься вперёд, как юноша снова махает перед его рукой ножом. Ему почти удаётся всадить лезвие в руку детектива, но Дэвид в этот раз уворачивается, делая шаг назад, ибо понимает, что Билли сейчас совсем не тот, кого он знал раньше. Младший на него не нападает, а просто желает защититься. И со своим зрением, ненароком может и убить.       — Не трогай меня, — тихое шипение вырывается из крепко сжатых в тонкую линию уст Шепли, а трястись он начинает ещё сильнее прежнего будто ему холодно. И Дэвид не может сдержать собственное сердце, которое кровью обливается от ужаса, испытываемого сейчас от одного только вида одичавшего мальчика.       — Всё в порядке. Я не трону тебя. Это же я. Всë будет хорошо... Кроха, всё хорошо, — кивает детектив, соглашаясь с младшим, который начинает медленно двигаться от него назад: аккуратно, шаг за шагом отстраняясь всё дальше и дальше, в надежде убежать от ненавистного доктора.       — Не трогай меня, — словно мантру, начинает нашептывать Билли без умолку.       — Не трону, — так же кивает он, а это безумное бормотание в сочетании с умалишённым поведением Шепли и его чокнутыми глазами приводит мурашки, марширующие по телу Блэка, в состояние комы. — Не трону. Отдай мне это.       — Не трогай меня, — отрицательно машет мальчик головой в разные стороны.       — Не буду. Я не буду, Билли, — громче перебивает Дэвид бесконечное бормотание юноши, сохраняя железное спокойствие и с каждым своим успокаивающим словом ещё медленнее, чем в прошлый раз, приближается к Шепли. — Вот так. Не бойся. Давай, я не причиню тебе вреда, — он уже более чем приблизился к Билли, ненависть которого сменяется на страх, а после и обратно. Его распирают два этих чувства в разные стороны, словно тянут канат из равных, нервных клеток юноши, и, что самое интересное, ещё никто не выиграл. — Просто отдай мне его… — неуловимо шепчет Блэк и одним резким рывком хватает Билли за запястье и с трудом выбивает нож из руки, а Шепли в одночасье как с цепи срывается и стремительно выхватывает ещё несколько ножей из своих карманов.       — Не трогай меня! — уже кричит он, не прекращая пытаться выдернуть руку из хватки, и когда ему это удаётся, он замахивается снова.       Дэвид перехватывает его руку и бьёт под колени, сбивая с ног, но юноша, словно одуревший, не в силах сдаться кричит и вырывается, но, повалившись на землю, он ещё громче вопит от страха.       — Успокойся, Билли! — для него невозможно слышать эти бесчеловечные крики, от которых кровь стынет. Он прижимает мальчика к камням, уже сам как слетевший с катушек, повторяя ему, что всё хорошо, умоляя успокоиться, а глаза Билли не выдерживают, истекая слезами, которые скатываются по его лицу, но утерев их рукой, он видит чернильные разводы, а не бесцветные слезы, — Что с тобой сделали? Билли, это я! Всё хорошо, успокойся, умоляю успокойся.       К несчастью для детектива, у мальчишки оказывается ещё один нож, припрятанный в рукаве, который он остервенело вонзает в спину склонившегося над ним Блэка.       Детектив взвыл от невыносимой колющей боли в спине и вжимает его в землю ещё сильнее прежнего. А Шепли в свою очередь даже и не думает отпустить рукоять ножа и озлобленно прокручивает его против часовой стрелки, что заставляет Дэвида уже закричать от боли и ударить младшего по плечу так сильно, что он моментально выпускает нож и руки.       — Нет, не трогай меня. Не трогай! — всё так же вырываясь, вопит он нечеловеческим голосом, рыдая, словно сейчас погибнет самой страшной смертью.       — Билли, это я, идиот, — ругается Дэвид, отмахиваясь от ударов Билли, и в попытке переключить своё внимание с боли на него начинает тараторить одно и то же. — Всё будет хорошо.       — Не-е-ет! Не-е-ет! — ещё сильнее дёргается юноша, истошно выкрикивая каждое слово, пока детектив сильнее цепляется за него, чтобы удержать. Как оказалось, в таком состояние сила у мальчишки недюжая.       — Успокойся, успокойся. Я помогу тебе, — не теряя надежду на совладание с Билли, кричит он в ответ, но всё же младшему удаётся выскользнуть из рук Блэка, ударив его в грудь, и он мимолётно пропадает из виду.       — Нет! Не трогай меня. Не трогай ме… — Дэвид уже намеревался подняться сквозь боль и страх и поймать Шепли, следуя за его голосом, но он только и успел что приподняться и сесть на жёсткие камни, как сталкивается взглядом с высоким рыжеволосым мужчиной в камуфляжной экипировке. Лицо его сурово, а стойка тверда, как кремень, в руках британская винтовка.       Билли лежит лицом вниз рядом с его ногами без сознания и наконец-то молчит, а Блэк сию же секунду достаёт пистолет, тыча его дулом прямо в сторону этого здоровяка.       — Кто ты? — ещё не усмирившись, сбивчивым дыханием вываливает детектив.       — Поул, — с обыденным выражением лица говорит мужчина, пожимая плечами, и нагибается, чтобы поднять мальчика.       — Убери руки от него! — приказывает Дэвид, испугавшись, что это очередной приспешник «Bloody Bird», который может навредить Шепли.       Ну, и что?       За последнее время столько произошло, что Дэвид не отрицал бы и того факта, что этот человек — чубака, переодетый в костюм грозного мужчины. Рыжеволосый удивлённо поднимает взгляд и, выпрямившись, посмеивается, вспоминая слова Билли о неком помощнике.       — Ну вы американцы и недалёкие, включи логику. Раз я его приложил, значит я с ним, — весело говорит Поул своим игривым голосом, который явно кажется слишком безобидным и добрым для такого громилы, а этот шотландский акцент несомненно придаёт ему шарма. Он замечает непонимающий взгляд Блэка и, согнув одну ногу в колене, поясняет. — Правило друга: врезать другу можно, только чтобы образумить… Ну, или если он того попросит.       — Что ты несёшь? — не меняя прицела, хмурится Блэк, потихоньку догадываясь, но не веря в собственные догадки. Он чуть приподнимается и понимает, что каждое движение даётся ему с дичайшей болью.       — Говорю, драпать нам надо отсюда. Катиться колбаской далеко и надолго, — сообщает мужчина и, пытаясь достучаться до детектива, решает уточнить. — Я на вашей стороне.       — Откуда мне знать, что ты не с ними?       — С душегубами этими? Ты в своём уме, осёл? Да я столько выпить не смогу, чтобы с ними быть заодно, — восклицает рыжеволосый и снова наклоняется, подхватывая Билли на руки, а Дэвид звонко щёлкает предохранителем на стволе, давая понять, что трогать Шепли нельзя. Он глубоко в душе понимает, что если не этот мужчина, то каким образом он с таким ранением сможет вытащить юношу за пределы этого замка.       Ответ приходит сам собой, точно так же, как и условная система нашего организма, которая каждый раз напоминает о том, что огонь — это больно, порезаться — больно, а сигануть вниз с тарзанки с обрыва в воду — страшно. Дэвид вдруг осознаёт, что важнее состояния Билли и его самого сейчас нет ничего важнее, и поэтому принимает непростое и противоречивое решение.       — Эх… Ему нужна помощь, и чем быстрее увезём его отсюда, тем лучше. Да и тебя подлатать не помешает…