Bloody Bird.

      Каждый хоть раз в своей жизни слышал вопрос: «Кого ты любишь больше?» Он начинает преследовать нас, когда мы ещё дети, когда родственники или друзья родителей разглагольствуют о том, к кому же их чадо тянется больше. И если в детстве этот вопрос несёт чаще всего юмористический и развлекательный характер для взрослых, да и самого ребенка, то стоит нам вырасти — и он приобретает поистине пугающую формулировку.       Он может стать предметом манипуляции властных родителей, контролирующего партнёра или столь же надзирающей лучшей подруги. Каждый из них будет тянуть одеяло на себя, заставляя сделать решающий выбор в их пользу, руководствуясь тем, что это правильно и так будет лучше для нас самих.       Зачастую этот выбор не является предметом серьёзных и долгих раздумий. Чаще всего манипуляторы давят, вынуждая принимать решение как можно скорее, за счёт чего выбор приходится делать исходя из мимолётных мыслей, которые вряд ли можно назвать правильными, а выбор из-за них бывает верным крайне редко.       Иногда выбор стоит даже не между оживлёнными предметами — такими, как родители и любимый молодой человек, первая влюбленность, — а между родителями и запрещёнными веществами, между сестрой и выпивкой, между разгульными развлечениями и созданием семьи. Каждая сторона пытается удержать тебя, психоактивные вещества вызывают зависимость, заставляют организм и психику нуждаться в них изо дня в день всё больше и больше. Вечеринки несут в себе похожий стимулирующий эффект, из-за положительных эмоций адреналина, поступающего в нашу кровь, и алкогольной интоксикации. Мы ощущаем беззаботность, счастье, смелость, все чувства приумножаются на десять в подобном состоянии.       Люди всегда были склонны к пагубным привычкам, к привычкам в целом, даже самым безобидным: чёрный кофе по утрам, бокал вина за обедом, ковыряние пальцев до кровоточащих ран. Люди склонны к тому, что вызывает привыкание. Кто-то полюбил курить сигареты, когда выпьет, и эта привычка сопутствует приятному чувству дежавю: в мыслях витают воспоминания о том, как ощущались похожие моменты раньше, тебя целиком окутывают сладостные чувства. Тяжело отказать себе в таком удовольствии, тяжело отказать себе в желании вернуться в то состояние, в котором ты был многие годы назад и которое оставило в твоём сердце тёплый след.       Кто-то привык пить кофе по утрам и внушил себе, что без него утро не имеет смысла. Кто-то ковыряет свои пальцы, грызёт ногти, пытаясь таким образом успокоиться и утихомирить нервный комок из чувств в груди. Каждый так или иначе страдает от привычек, от которых избавляться не желает.       Несмотря на такое весьма грустное умозаключение, необходимо подчеркнуть, что привычки бывают и положительными: например, зарядка по утрам, бег вечером перед сном, влажная уборка в квартире каждую неделю в выходные дни. Возможно, это привычка дать себе отдохнуть, просто убрать телефон куда подальше, выключить телевизор и провести в обществе самого себя пару часов, ничего не делая.       Но суть остаётся в том, что лиши нас хотя бы одной из привычек — мы ощутим неприятные изменения, наш привычный уклад начнёт рушиться как карточный домик. Иногда это не наносит сильного урона человеку. Например, при переезде в другую страну он меняет свои привычки, его ритм жизни терпит изменения, но со временем человек привыкает к новому и начинает наслаждаться жизнью.       Иногда изменения даются с трудом или вообще становятся невозможными. Тяжело бросить такие пагубные привычки, как алкоголь, никотиновая или наркотическая зависимость. Чаще всего эта зависимость длится годами, после долгих лет регулярного употребления разного рода веществ, которые приводят организм к привыканию. Избавиться от этой привычки становится крайне тяжело, а порой невозможно.       Дэвид как никто другой знал, какого это — избавляться от пагубных привычек, переросших в зависимости. Они сопровождали его несколько лет, в былые времена он не мог провести и трёх дней без алкоголя, сигарет, а в дальнейшем и наркотических веществ.       А всё начинается весьма безобидно: подростковые посиделки с друзьями, алкоголем и сигаретами. Кто-то впервые пробует джин, кто-то впервые затягивается никотиновым дымом, а другие смакуют свой первый поцелуй. Нельзя сказать, что эти, если так можно выразиться, вечеринки пагубно влияют на самих подростков. Они не несут в себе опасности, пока ко всему вышеперечисленному не прибавляются дешевая травка, неизвестные медикаменты и сомнительного состава коктейли. Их-то Дэвид и помнит лучше всего, они были его личным проводником в разнообразный мир психотропных веществ. В его памяти один такой коктейль оставил особенно весомый след, ибо будучи шестнадцатилетним подростком, страдающим от недостатка внимания, он проиграл в карты на желание и с удовольствием выпил тогда ещё неизвестный ему коктейль под названием «Лин».       Это была смесь газировки, водки и сиропа от кашля на основе кодеина. Именно благодаря этому ингредиенту, который вступал в химическую реакцию со сладкой газировкой, получался наркотический эффект. А водка приумножала его на два, она была неким дополнением, для того чтобы оторваться на всю катушку. Однако даже если бы в это пойло не добавлялась водка, крышу всё равно срывало бы.       Одним словом, свою юность Дэвид запомнил надолго.       Со временем он становился старше, заводил больше знакомств, каких-никаких друзей и посещал всё более и более раскрепощенные заведения и мероприятия. Сначала это были посиделки дома с друзьями, потом они переросли в концерты любимых исполнителей и дальше фестивали. А после они ходили по клубам, конечно, туда, куда их вообще пускали в восемнадцать лет. Безусловно, состав их шайки постоянно менялся, а Дэвид не был тем, кому она была бы передана. Он был толстяком, весельчаком, к нему тянулись люди не потому, что он был красивым или, прости господи, сексуальным, а потому, что он умел привлечь внимание, развеселить, разговорить любого и легко находил общий язык с самыми, казалось бы, безнадежными молчунами.       Возможно, именно по этой причине Дэвиду несложно было находить новых друзей, беседовать с общими знакомыми и легко поддаваться их влиянию. Ведь именно благодаря этому он впервые и попробовал наркотики.       В тот самый момент отчаяния, упадка сил ему на помощь пришли запрещённые вещества. Дэвид расстался с любовью всей своей жизни — именно так в своих мыслях он каждый раз называл Чарли. Если сейчас он уже давным-давно о ней не думал, то тогда его голова была забита этой девушкой дни напролет. Именно в ту ночь, когда Дэвид попробовал экстази, начался тот путь, обратной дороги из которого иногда и не бывает. Именно тогда его безобидные посиделки с друзьями, курение травки, походы по клубам, которые он считал безобидными, отошли на второй план.       Всё вышеперечисленное оказалось кривой дорожкой, и она привела его сюда, в очередной клуб среднего класса Нью-Йорка.       Тогда Дэвид даже и не заметил, как вдруг стал рабом собственных привычек. В начале его пути было простое курение из-за расставания с любимой. Он мог не есть сутками, питался одними сигаретами и солнечной энергией. Он выкуривал по пачке сигарет ежедневно. Однако после медленно, но верно это стало перетекать в алкогольную зависимость. Никотин всё так же присутствовал в его жизни, но сильную привязанность он ощущал именно к алкоголю, потому что сигареты перестали, как ему казалось, действовать.       Сначала курение стало чем-то базовым, примерно таким же, как вдыхание кислорода каждый день. После появился алкоголь, он был сродни приятному времяпрепровождению. А в одно из таких времяпрепровождений в клубе он попробовал наркотики. Тогда-то и начался путь, состоящий из одних зависимостей. Поначалу они представлялись Дэвиду как безобидные вспомогательные предметы, только вот однажды стали камнями на жизненном пути, который вёл не в самое хорошее место.       В могилу.       Одна зависимость сменялась другой. Первая не пропадала: она уходила на задний план. Он менял их и даже видел в этом смысл, хотя в самом же деле лишь обманывал себя тем, что якобы избавляется от привычек, переросших в зависимости. Когда Блэк понимал, что нужно бросать наркотики, он начинал обильно пить, и в пьяном угаре юнец срывался и вновь принимал что угодно, лишь бы испытать былое удовольствие. Когда задумывался о том, что пора прекратить пить, чтобы закончить с наркотиками, он курил. Курил до тошноты, его буквально рвало спустя пару суток обильного потребления никотина, он не мог даже смотреть на сигареты.       От ненависти к самому себе, от собственной слабости Дэвид вновь начинал пить и, как следствие, снова употреблял наркотики. Это был страшный замкнутый круг, из которого Блэк не видел выхода. Он не заметил, как его организм стал привыкать к постоянному чувству эйфории.       Каждый наркотик, попадающий в наш организм, участвует в химических процессах, происходящих в головном мозге, изменяет их и приводит к развитию необходимости постоянно принимать психоактивное вещество. Любой препарат, серьезно действующий на мозг, кардинально меняет его работу, вызывая привыкание. Это относится не только к наркотикам, но и к лекарственным препаратам: таким, как антидепрессанты, нейролептики или транквилизаторы.       У любого мозга есть врожденные «представления» о том, насколько активно он должен функционировать. Для этого природой в его работу заложены специальные механизмы. Если вы действуете на мозг психоактивным веществом, то заставляете его работать активнее, он в ответ сопротивляется. Затем, если человек вдруг отказывается от препарата, мозг просто перестает функционировать столь же активно, как он уже успел привыкнуть. Возникает состояние, в простонародье называемое ломкой.       Например, если препарат оказывал успокаивающее действие, то при синдроме отмены этого вещества в крови появятся сильные негативные эмоции. Или, если препарат вызывал обезболивание, при отказе от него возникнут сильные боли. Поэтому для получения того же самого эффекта становится необходимым увеличить количество вещества — повысить дозу. Так возникает зависимость.       Во времена своих зависимостей Блэк не понимал ничего из вышесказанного вплоть до того момента, пока ему не пришлось вернуться в Нью-Йорк из Канады. Тогда он сразу же встретился со своим старшим братом, и первое, что услышал юноша, было горькое молчание. Джаред не сказал ничего. Он молча смотрел на младшего, но не смотрел на него разочарованно или со взглядом, пытающимся пристыдить или унизить. Он смотрел на него с невероятной болью в сердце, со вселенской жалостью. В глазах был неописуемый страх за младшего, за то, каким стал его брат и что с ним может быть в дальнейшем. Дэвид видел это. Несмотря на то, что старший не произнёс и слова, он почувствовал и увидел, как ощущает себя его брат.        Дэвид знал, что брат ощущает вину, он видел, как корит себя Джаред за то, что в последние годы не уделял младшему бóльшего внимания. Он винил себя в том, что не смог быть рядом с Дэвидом в тяжёлый момент его жизни. Блэк-старший всю свою жизнь нёс ответственность за своих брата и сестрёнку, и для него такая оплошность была ужасна. Безусловно, он не мог запретить Дэвиду делать то, что тот хотел. Джаред не мог запретить ему его же образ жизни, запереть в четырёх стенах и вылечить от зависимости тоже не мог.       Старший был для Дэвида авторитетом и легко мог использовать путь уговоров. Он хотел заставить младшего обратиться за помощью по собственному желанию.       Однако, на удивление Джареда, младший брат уважал и любил его в разы сильнее, чем думал он сам. При первой же их встрече между братьями завязался душевный разговор, но никакого конкретного результата он не дал. Несмотря на всё, после этого диалога Дэвид ощутил укол совести и вины перед старшим, который так отчаянно заботился о нём, который всегда защищал, был на его стороне, неважно, прав был Дэвид или нет. Джаред жертвовал всем, чем только мог, в пользу своих младших, они были самым дорогим и ценным из того, что присутствовало в его жизни. Дэвид видел, как сильно старался Джаред ради него и Джули, он понял, что не имеет права стать отбросом, который скончается от передозировки в каком-нибудь притоне. Ему было до слёз стыдно перед братом.       Следующая их встреча началась с фразы «я хочу завязать». Братья договорились встретиться на работе Джареда, дабы вместе съездить поужинать. Старший ожидал, что ему придётся снова внушать брату, что от зависимости необходимо избавляться, думал, что Дэвид даже не видит проблемы в своём употреблении. Но он видел, видел и пытался бороться с ней самостоятельно. Несмотря на все его старания, ничего не получалось, и вот когда он встретился с Джаредом, в полной мере понял, что ему просто необходима сторонняя помощь.       Тогда-то он и задал себе вопрос, с которого начались мои рассуждения.       «Кого ты любишь больше?»       В этом случае он подразумевал выбор между жизнью, теми огромными возможностями, которые ему доступны, и существованием ради дозы. Он выбирал между будущим и отсутствием будущего.       Как вы понимаете, его выбор пал на первое. Дэвид хотел быть успешным, в его планах было многому научиться, юноша всегда был тем человеком, которого очень легко заинтересовать. Учитывая то, какая у него была поддержка в виде старшего брата, ему не стоило бояться того пути, который предстоит пройти. Он знал, что Джаред всегда будет рядом, всегда выслушает и поможет принять верное решение, всегда примет его.       Даже такая, казалось бы, мелочь, как принять факт того, что твой брат склонен к гомосексуальности, была важна для Дэвида. Он не получал поддержки со стороны отца, мать проявляла холодную терпимость, не поддерживала его, не была рада его пристрастиям и в глубине души верила, что её сын гетеросексуален. Джули, которая с теплом относилась к Дэвиду и не воспитывалась в гомофобной среде, принимала своего брата. А Джаред, для которого понять такие отношения было крайне проблематично, всё равно, переступая через свои убеждения и взгляды, принимал брата.       Ему было крайне неприятно узнать об этом не от самого Дэвида, хотя произошло это именно так. Он узнал о похождениях своего младшего брата в тот промежуток времени, когда юнец бегал от своего папаши и за месяц мог сменить по три места проживания.       Тогда Джаред не имел с Дэвидом постоянной связи, он не мог говорить с ним каждый день: младший боялся, что отец может каким-либо образом оказать влияние на брата и заставить его помочь вернуть братца домой. Тема возвращения была для Дэвида предметом его паранойи, он не хотел возвращаться, не хотел видеться с отцом и не хотел порой даже говорить со старшим братом, который всегда был ему самым близким человеком, но в момент своей беготни младший отдалялся от него во всех смыслах. Дэвид принял решение сбежать самостоятельно. Он ни с кем его не обговаривал, не обсуждал с братом, не просил совета или подсказки, так как боялся, что Роберту будет легче найти его.       В то время, пока Дэвид проживал в Канаде, он начал понимать, как скучает, ведь больше времени проводил в трезвом состоянии. Он стал выходить на связь с братом. Первый их разговор после долгого затишья продлился больше двух часов. Они обсудили всё случившееся за последнее время. Дэвид объяснился перед братом, рассказал ему всё в мельчайший подробностях, поведал, почему не выходил на связь и что он испытывает к их отцу, как сильно не хочет стать частью того бизнеса, который Роберт развивает.       После смерти его приятеля Рика Дэвид вновь прекратил выходить на связь, он физически не мог говорить о чем-либо, ему казалось, что он потерял голос и силы рассказывать о своей боли. Тогда от бизнес-партнера Джареда, который только вернулся из Канады, до Блэка-старшего дошли слухи о том, его брат не прочь позабавляться с парнями. Якобы он крайне неровно дышит совсем не к пышногрудым барышням, а к бойким юношам смазливой внешности.       Безусловно, первой реакцией Джареда были злость и возмущение, он защитил брата перед человеком, сказавшим ему это, он посеял сомнения в этом вопросе, чтобы никто не поверил в эту брехню. Однако он сам не хотел в это верить. Джаред закрыл тему, не дав ей дойти до пика рассуждений.       Он не был глупцом, верящим всем слухам, которые ходят. Однозначно было то, что в их правдивости ему было необходимо убедиться. В ближайшее время, где-то спустя месяц, он всё-таки смог дозвониться до брата, который рассказал, что собирается вернуться в Нью-Йорк, но тогда Джаред не смог задать ему вопрос. Только во время их первой встречи он поднял эту тему и незамедлительно увидел некоторый испуг в глазах брата. Несмотря на страх перед осуждением со стороны старшего, Дэвид признался, что его правда интересуют парни. А на вопрос, уверен ли он в этом, младший утвердительно кивнул, объяснив, что такая близость приносит удовольствие. Джаред попросил младшего воздержаться от деталей, он видел, что брат сильно изменился за то время, пока они не виделись.              Одно из самых больших изменений заключалось в том, что Дэвид ощутил свободу. Он чувствовал себя свободным, ему было неважно, нравится ему девушка или парень, ведь он имел опыт в близких отношениях и с теми, и с другими. Он избавился от общественных рамок приличия, это помогло ему раскрепоститься и увидеть жизнь с разных сторон и ракурсов. Всю жизнь его преследовал насущный вопрос, как же жить лучше, как жить более правильно и достойно. Ответ оказался крайне простым, но идти к нему пришлось через тернистый и болезненный путь.       Звучал он так: «Жить так, как хочется».       Любить того, кого хочется и кто позволяет; есть ту еду, которую любишь; заниматься тем, что нравится; читать те книги, которые по душе именно тебе. Все эти, казалось бы, мелочи жизни и делают нас счастливыми людьми. И именно этого хотел Джаред: он хотел, чтобы его младший брат был счастлив. Более того, ориентация заботила его куда меньше, чем зависимость, и со вторым Дэвид согласен был бороться, он даже попросил помощи, и это было крайне важно для Джареда.       Согласитесь, куда спокойнее живётся с младшим братом, которому нравится спать с мужчинами, чем с братом торчком, который сыграет в ящик спустя несколько лет употребления.       Джаред хотел, чтобы Дэвид был счастлив, чтобы Джули была счастлива. Джаред считал самым большим своим достижением счастье его брата с сестрой, счастье его жены и двух маленьких дочек. Это делало его самого счастливым, он любил видеть улыбки на устах родных и слышать их смех. Это было самой главной целью его жизни.              После известия о том, что Джаред попал в больницу в плачевном состоянии, детектив не мог найти себе места. Собственно, как и все остальные. Джули без конца хмыкала из-за случившегося, нервничала и старалась успокоить Камиллу, которая еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться при врачах. А дети пока ещё и вовсе не знали о происходящем.       Женщина решила не говорить им об этом. Хотела сказать, но позже, а сейчас не знала, как преподнести им сложившуюся картину. Она знала, как девочки любили отца и как болезненно восприняли бы эту новость. Камилла состряпала для них историю, якобы отец уехал на конференцию в другую страну и немного там задержится, но при первой же возможности вернётся.       Дочери поверили в это. Она просто сказала, что папа должен работать, и девочки всё поняли, ибо слышали это часто. Джаред всегда был в некотором роде больше любим дочерьми. Возможно, из-за мягкости своего характера, может, из-за того, что его они видели реже матери и скучали. Он всегда старался проводить с ними как можно больше свободного времени. Да, порой он мог видеть дочерей всего пару раз в неделю, и да, это было грустно. Но в этом мире всегда нужно платить цену за то, что мы хотим получить, иногда она бывает непомерно огромной.       Джаред хотел, чтобы его семья жила в достатке, и ради этого приходилось жертвовать временем, которое он бы мог провести с детьми вместо того, чтобы работать. Он хотел как лучше и старался изо всех сил, чтобы успевать быть хорошим отцом. Но получалось не всегда.       Новость о том, что в его брата стреляли, была не столь шокирующей, как-то, что выстрел был произведён точно в голову.       В эту ночь Дэвид не спал, как и последующие несколько суток, что значительно ударило по его самочувствию. Всё это время он собирал сведения у врачей насчёт состояния брата. Одновременно с этим успевал искать врачей, которые смогли бы поставить Джареда на ноги, узнавал прогнозы на его реабилитацию и пытался узнать, будет ли он вообще жить, сможет ли вести в дальнейшем обыденную для него жизнь. Однако на этот вопрос ему не могли ответить. Врачи объяснили, что прогнозы для пациентов с подобной травмой составить крайне тяжело, порой вообще невозможно, поэтому необходимо было ждать.       По приезду Дэвида в больницу брата уже оперировали и младший молнией понёсся на место преступления вместе с охраной брата. По дороге туда он позвонил Камилле, которая пока ещё не была осведомлена о случившемся, и попросил приехать в больницу.       Черноволосый знал, что от девушки скрыть ничего не получится, и поэтому как можно мягче преподнёс ей эту информацию, за что позже поплатился. По его словам, Джареда слегонца подстрелили и она должна была приехать в больницу, чтобы проконтролировать работу медперсонала и быть рядом с мужем в тяжёлую минуту. Однако, когда она приехала, выяснилось, что её мужа не просто слегка подстрелили, а выстрелили ему чётко в голову. На тот момент в операционный хирурги боролись за его жизнь. Безусловно, между тем, как преподнёс эту ситуацию Дэвид и как ей объяснили её врачи, была чертовски большая разница. И когда Блэк-младший вернулся в больницу, первым делом получил хорошую взбучку.       До этого он несколько часов находился на месте преступления вместе со свидетелями.              Мужчины, ожидающие Блэка у входа в злополучное здание, рассказали и показали, как всё происходило. Никто из них не видел стрелка, однако несколько из них твердили о том, что на крыше дома, стоящего правее от здания, из которого выходил Джаред, они заметили холодный свет, как от фонарика. Один из них сообщал, что видел прицел на лице Джареда за несколько секунд до выстрела, другие говорили, что такого не было и они не видели ничего: ни прицела, ни свечения.       Дэвид же был уверен, что прицел, скорее всего, был, а они никак не могли не видеть эту очевидную ярко-красную точку, потому что с такого расстояния даже самому лучшему стрелку попасть точно в голову крайне тяжело. Только если…       «Нет-нет, уж в чем в чем, но в этом он не замешан. Виной всему то, что я скучаю по нему, поэтому постоянно вспоминаю о нём, даже в такой ситуации. Глупые мысли, я так с ума сойду».       Мужчина возбудил уголовное дело самостоятельно, чтобы никто другой не успел за него взяться. Ему не нужны были лишние проблемы, ненужные люди и скверная работа, более того, он не хотел, чтобы у кого-то в этом деле было больше власти, чем у него самого. Если бы дело не завёл он, за него взялся бы кто-то другой, поэтому Блэк раньше всех, если так можно сказать, застолбил это дело.       На небольшое расследование по горячим следам Дэвиду понадобилось немного времени, остальные же четыре дня после операции он проводил в больнице. Уезжал только на работу в полицейский отдел. За эти дни он успел собрать примерный портрет всей сложившейся ситуации.       Теперь зеленоглазый знал последовательность всех действий той ночи, знал, куда Джаред ходил, с кем встречался, когда уехал с работы и куда поехал позже. Загадкой номер один в его списке было то, с кем он встречался после того, как выехал с работы, в его графике это значилось, как последняя встреча. Его люди, которые в ту ночь сопровождали Блэка, не были осведомлены, с кем встречался их босс. Оно и понятно, ведь о таком Джаред редко когда говорил своим подчинённым. Только за исключением случаев, когда требовалось их присутствие.       Загадкой номер два был факт того, что у Дэвида вызвало подозрение то, куда он хотел выехать после этой, как оказалось, судьбоносной встречи. А в том, что у Джареда была запланирована ещё одна более опасная встреча, Дэвид был уверен.       Один из подчинённых, более приближённый к его брату, сказал, что Джаред велел ему и ещё нескольким людям незаметно распределиться в небольшом парке под названием «Литтл Айленд», он находился на набережной реки Гудзон, место это располагалось на территории нижнего Манхэттена.       Только вот к чему такая конспирация и предосторожность? Кто же его загадочный друг, с которым он был так предельно аккуратен?       До этого момента Дэвид думал, что знает о своём старшем брате всё, но, как оказалось, никто не может знать всё о другом человеке. Порой мы многого не знаем даже о самих себе.       Его расследование не затянулась надолго. Он опросил всех, кто виделся с Джаредом, собрал показания каждого, кто так или иначе контактировал с ним за последние дни. Даже его секретарша, которая отвечала за расписание Блэка, без прикрас рассказала всё, только вот незадача: ничего из этого не раскрывало личности загадочного господина X, с которым его старший брат хотел встретиться.       Дэвид знал: Джаред был уверен в том, что его последняя встреча состоится, а значит, он был уверен в безвредности человека, с которым он виделся до того незнакомца.       В голове черноволосого возникла путаница, он знал всё, кроме тех двух людей, с которыми у Джареда на ночь были назначены встречи в разное время. Ему было необходимо вычислить личность хотя бы одного из них, а потому Блэк успел запросить записи со всех камер, что работали в ту ночь в том районе. Пока он их ждал, находился в больнице рядом с братом, а точнее настолько близко к нему, насколько позволяли приблизиться медики.       Невозможно представить, какую благодарность он испытывал к врачам. Невозможно выразить словами, как он был благодарен тем, кто молниеносно принялся оказывать Блэку первую помощь.       Как только подчинённые Джареда занесли его в больницу, медики отреагировали немедля, и стоило отдать им должное: уже спустя тридцать две минуты после выстрела Джаред лежал на операционном столе.       Самым сложным для врачей оказалось найти в голове пулю. Она пробила лобную кость, прошла через мозг и застряла где-то в задней части черепа. На номограмме, которую после операции предъявил хирург Дэвиду, они увидели место входа пули и ее путь от лба до затылка.       Все врачи в больнице признали уникальность этого случая. По их словам, после получения такой травмы многие пациенты не выживают, а если точнее, то девяносто пять процентов погибают, только три процента из оставшихся пяти способны восстановить нормальное функционирование мозга и организма в целом. Всего лишь три процента людей имеют возможность после подобного ранения жить обычной жизнью. Сказать, что это цифра пугала Дэвида, это не сказать ничего.       По словам доктора Ру, седовласого темнокожего мужчины средних лет, который оперировал Блэка, пуля по счастливой случайности не задела жизненно важные участки мозга, и хирургам не пришлось удалять слишком много пораженной ткани, что также являлось хорошим показателем. Сама операция заняла куда больше времени, чем ожидал Дэвид. Он не шибко разбирался в медицине и думал, что достать пулю из головы невозможно вовсе.       Однако врачи справились со своей задачей на ура. На протяжении долгих часов они скрупулёзно, методично и крайне оперативно проводили необходимые манипуляции, для того чтобы Джаред выжил.       Одним из главных опасений медиков после операции была возможность отека головного мозга. Чтобы предотвратить этот процесс, нейрохирург Мистер Феллоуз удалил половину черепной коробки, освободив место на случай опухоли мозговой ткани. Костная ткань была помещена в холодильную установку, чтобы ее можно было пересадить обратно после того, как отек спадет. Это могло занять до нескольких дней, спустя время Джареда вновь необходимо было бы оперировать.       В настоящее время, спустя ровно неделю после выстрела, Джаред находится в состоянии искусственной комы, чтобы снять нагрузку с мозга. Время от времени врачи выводят его из комы, чтобы проверить основные реакции, и, как они утверждают, можно рассчитывать на то, что Джаред войдёт в число тех самых трёх процентов. Если же этого не произойдёт — он войдёт в число оставшихся двух процентов.       Участь их заключалась в том, что может понадобиться реабилитация, и, как сказал доктор Ру, для выздоровления будут нужны месяцы, если не годы. Полного восстановления может не произойти по множеству непредсказуемых причин, тогда инвалидность, можно сказать, Джареду будет обеспечена. Доктор заявил Дэвиду, что предсказать, как будет проходить восстановление того или иного человека с подобной мозговой травмой, практически невозможно. Поэтому придётся ждать того дня, когда Джареда выведут из искусственной комы, и только тогда можно будет строить дальнейшие прогнозы. А до этого времени доктор Ру заверил Блэка, что за его братом будет происходить ежедневное наблюдение.       После неутешительного вердикта врачей Дэвида буквально заставили уехать домой, дабы выспаться, да и помыться ему не мешало. Его мысли больше пяти дней были заняты только братом. Про собственную работу он и думать забыл, скинул бóльшую её часть на подчинённых, а сам время от времени решал необходимые важные вопросы. Однако надолго из больницы он не уезжал из-за страха.       Палата Джареда охранялась: как на улице, так и внутри больницы стояла охрана. Дэвид опасался, что тот, кто хотел прикончить брата, захочет добраться до него в больнице. Именно поэтому охрана помещения была неизбежна.       Блэк до сих пор ощущал те чувства, которые испытал, взглянув на своего брата впервые после случившегося. Джаред лежал на больничной кровати, его лицо не выражало никаких эмоций, всё его тело было обмотано какими-то трубками, проводами. Повсюду пиликали приборы, за этими звуками не слышалось даже дыхание старшего брата, а за проводами и трубками он еле-еле мог разглядеть Джареда, настолько много оборудования было вокруг него.       Джаред не был похож на самого себя, он был ни жив ни мёртв, находился на распутье между жизнью и смертью.       Дэвид никогда не забудет тех чувств, которые он испытал, смотря на брата. Его страх переплетался с безнадёгой, казалось, будто впервые в жизни он никак не может повлиять на исход событий, он не может сделать ничего, для того чтобы в одночасье Джареду стало лучше. Впервые в жизни Дэвид понял, что он с радостью повернул бы время вспять.       Неверующий Блэк готов был молиться всем богам этого мира, лишь бы его брат выжил. Он готов был отдать все имеющиеся у него деньги, чтобы однажды Джаред встал с этой кровати и собственными ногами пошёл на выход из больницы к семье. К любящей жене и двум дочкам, которые ждали папу.       Черноволосый не смог сдержать слёз при виде брата.       Дэвид совсем не хотел думать о том, что произойдёт, если он потеряет Джареда, однако эти мысли лезли в его голову с каждым днём всё больше и больше, сводили его с ума. Он даже не мог представить себе, каково это будет — жить без него, без самого, не побоюсь этого слова, дорогого его сердцу человека. В его голове этот исход был просто невозможен, он не мог в это поверить. Не верил, что это может случиться. За всё время своей жизни Дэвид редко задумывался о том, что будет, если он потеряет кого-то из своих самых любимых и родных.       Что будет, если не станет Джареда или Джули?       В обыденной жизни он не замечал, насколько ценны и насколько важны для него эти люди. Однако в такие моменты понимал, что они для него — брат и сестра — были как целый отдельный мир, интересный, местами противоречивый, но такой родной и любимый, что его отсутствие понесло бы страшные последствия.       Дэвид был уверен, что не стань этих миров — разрушится и его.       Он не мог себе этого представить… просто не мог. Мысли не шли дальше, чем «Джаред поправится», «с ним всё будет хорошо».       Невозможно описать словами, как Дэвид любил своего старшего брата. Он обожал проводить с ним время, любил разговаривать с Джаредом и никогда не чувствовал себя каким-то не таким рядом с братом. Рядом с ним он всегда знал, что он достойный человек, что, несмотря на все свои ошибки и не лучшие времена, Джаред будет рядом с ним и всегда поддержит.       Плачевное состояние брата разрывало его сердце в клочья, он не знал, как помочь Камилле, а потому просто был рядом и старался успокоить. Он успевал несколько раз навестить племянниц, пока женщина заезжала домой, чтобы принять душ, и спустя час они оба уезжали обратно в больницу. И если Дэвид мог сидеть там сутками напролёт, то у Камиллы были дети, с которыми необходимо было проводить время, разговаривать, играть, воспитывать. По этой причине к ней переехала Джули.       Это решение было в некотором роде выгодно и для самой Джули, и для Камиллы.       Девушка могла бы помогать Камилле с детьми и при этом не оставаться в одиночестве, ведь те несколько дней, которые Джули провела одна в доме, чуть не свели её с ума. Из-за этого она постоянно рвалась в больницу и не могла остаться одна, даже несмотря на то, что в их квартире по-прежнему жил чёрный кот, которого Дэвид великодушно оставил после ухода Билли.       Он был убеждён, что животное ни в чем не виновато, собственно, и выбрасывать его на улицу рука на поднималась. Более того, котяра был до ужаса приставучим: он спал в кровати Блэка, лежал на его столе, спал на его вещах, даже спал прямо на детективе. Однако в руки не давался, был диковат.       Когда Камилла увидела, в каком состоянии Джули, она предложила ей переехать на время в их дом. Ну, как предложила? С характером Камиллы это был больше приказ, чем предложение. Однако истощенная переживаниями за брата Джули была согласна на всё, лишь бы не чувствовать себя одинокой, лишь бы не думать о том, что её брата вот-вот может не стать…       Безусловно, с собой пришлось взять и мистера Фуфа, имя которого крайне раздражало Дэвида, но и грело душу, ибо эта животина была напоминанием о его милом мальчике, о мерзопакостном эгоисте и циничном гаде, которого он когда-то безумно любил.       Нельзя сказать, что любовь Дэвида прошла навсегда, нельзя сказать, что он на сто процентов поверил словам юноши, и нельзя сказать, что он отрицал факт использования себя. Просто Блэк почему-то был уверен, что если бы Шепли реально так поступил с ним, то он никогда в этом не признался бы. Однако это всего-навсего были его догадки, и он не знал точно, насколько слова Билли правдивы.       Боже, как Дэвид порой материл Билли в своих мыслях…       Но вот кота он не мог позволить себе ругать, поскольку тот был весьма воспитан, ходил на место, ел всё, что дают, да и проблем от него особо не было. Разве что диваны драл, зараза эдакая, но это решилась ежемесячной стрижкой когтей.       В какие-то моменты котяра даже сглаживал одиночество Блэка. После расставания он мог прийти и улечься на него, помурчать и заснуть на его груди, свернувшись в клубочек. А неприятным дополнением к очаровательному пушистому сорванцу было то, что после этого детектив не мог пошевелиться. Чем-то этот кот даже напоминал ему Билли: такой же отстранённый, такой же самодовольный, напыщенный, такой же грациозный и иногда ласковый.       Когда съехала Джули, забрав кота с собой, — а это было уже на третий день после того, как Джареда подстрелили, — Дэвид вообще потерял смысл возвращаться домой. Вплоть до того момента, пока сотрудники и сама Камилла буквально чуть ли не вытолкали его за порог больницы, чтобы тот выспался по-человечески, помылся, а то уже начал походить на бездомного наркомана.       Оказавшись в пустой квартире, Дэвид понял, что он скучает не только по дорогой сестре, но ещё и по мистеру Фуфу. И особенно он скучал по милому мальчику со светлой макушкой, и если кота он немедленно забрал у Джули как только стал жить дома, то юношу он вернуть не мог совершенно никак...       Черт, как же он скучал по Билли. За всё время, что прошло с момента их последней встречи, не было и дня, чтобы Дэвид не думал о Шепли. О милом стервозном юноше с поразительно сладкой улыбкой и ещё более приторной манерой речи, из-за которой голос был шелковистым.       Он скучал по его глазам, по глазам, которые сводили с ума: в одном свет солнца плескался будто в бокале с достойной выдержкой коньяка, а другой поглощал своей небесной глубиной. Дэвид хотел смотреть в эти глаза, он хотел бы умереть в этих глазах, захлебнувшись любовью Шепли, которую тот смущённо скрывал.       Детектив хотел вцепиться в русые, под стать цвету свежескошенной пшеницы в поле, волосы мальчика и страстно оттягивать их от себя, открывая вид на грациозную алебастрового оттенка лебединую шею. Он хотел уткнуться в эту шею и вдохнуть сладостный аромат бесподобного юноши, сжимать его худощавые ладони в своих до побелевших костяшек.       Дэвид хотел слышать его смех, хотел видеть его милое заспанное личико по утрам, хотел видеть, как его мальчик недовольно корчиться, когда старший не уделяет ему достаточно внимания и как ворчит когда этого внимания перебор. Он хотел говорить с ним, хотел обсуждать все мировые темы, хотел рассуждать о философии, поднять проблему того, какие маффины вкуснее. Ему было жизненно необходимо хотя бы раз в день отпустить пошлую шутку или намёк в сторону ворчливого юноши.       И всего этого вдруг не стало.       И всю боль от одиночества он начал ощущать только спустя неделю, когда всё же принял факт того, что Билли не вернётся.       Он скучал настолько, что ни задушевные разговоры с другими людьми, ни качественный и бурный, но до ужаса не нужный и пресный секс не доставляли ему необходимого удовольствия. Сколько ни пробовал, сколько ни пытался, всё было каким-то не таким, всё было неправильно.       Дэвид хотел его, хотел до безумия. Только его и никого больше.       Блэк заметить не успел, как этот мальчик стал его самым настоящим наркотиком, он стал его зависимостью.       Никогда зеленоглазый не испытывал такой животной, дикой нужды в ком-то, в каком-то человеке. Его состояние колебалось между тем, чтобы найти мальчишку и силой вернуть его, и тем, чтобы искать его, а найдя, умолять, чтобы тот больше никогда не уходил. Это было сумасшествием для детектива, он довёл себя до поехавшей во всех смыслах крыши.       Во время секса с другими сознание выдавало образ его мальчика, во время сна ему часто снился Билли, он буквально мерещился ему повсюду, куда бы Блэк ни пошёл.       Это было ничем иным как одержимостью, ломка длилась на протяжении нескольких недель, пока он проходил все стадии принятия собственного горя, она была с ним. И буквально за несколько дней до трагедии Дэвид, казалось бы, вздохнул полной грудью, ему перестал чудится мальчик везде и повсюду, он потихоньку старался находить интересных людей для разговоров, но, увы, никто из них не был так интересен, как Шепли. Однако попытать удачи стоило.       Его попытки наладить жизнь поспособствовали тому, что его состояние правда становилось лучше с помощью других людей, скорее они просто отвлекали его. Но несмотря на это, после того, как он вернулся в пустую квартиру, он почувствовал леденящее одиночество, понял, что первым, кем бы он хотел заполнить это одиночество, был Билли.       Это не было неожиданностью для него, но всё же детектив был уверен, что он вот-вот забудет его. Дэвид хотел в это верить.       Но оказалось, что не забыл, а со временем это начало достаточно сильно раздражать и поражать Блэка одновременно, как и то, что его отец крайне бурно отреагировал на случившееся с его братом.       Под «крайне бурно» я подразумеваю то, что он не промолчал или не сделал вид, что ничего не произошло. Он так же, как и Дэвид, ринулся помогать сыну, нашёл для него лучших специалистов, помог с оформлением некоторых документов, поддержал в такую трудную минуту семью Джареда, не обделил вниманием и Дэвида с Джули, что было невероятно странно для их черствого, как пень, отца. Также он временно взялся за бизнес старшего сына, пока тот не поправится, если это вообще возможно.       Удивлению Дэвида и Джули не было предела: некогда хладнокровный и абсолютно не заинтересованный в их жизни Роберт в одночасье стал будто бы обыкновенным любящим отцом, который хотел помочь своим детям пережить это ужасную трагедию.       Ну ладно, если честно, он не был таким уж обыкновенным. Он был сдержан в своих эмоциях и словах, однако его холодная поддержка, которая не пестрила озабоченностью жизнями детей, на удивление, помогала.       Роберт не ворвался в больницу с криками: «Где мои детки?!», не стал корчить из себя любящего отца, не целовал, не обнимал Дэвида и Джули, не холил и не лелеял их. Он просто положил ладонь на плечо и сказал, что всё будет хорошо, что он обязательно позаботится о них и о Джареде.       Если Джули, которая могла по пальцам одной руки посчитать, сколько раз она виделась со своим отцом, отвергала его поддержку и помощь, то вот Дэвид, который рос с этим монстром в одном доме и всю жизнь пытался добиться признания в глазах Роберта, не мог отвернуться от него просто так.       Он хотел дать непутёвому отцу, который вдруг решил оказать своим детям хотя бы моральную поддержку, шанс. Он хотел верить, что Роберт на самом деле хотя бы немного любит его. Нет-нет, гордится. Он хотел знать, что отец гордится им. Джареда он точно любил и гордился им, но любовь его была совершенно странной, иной, нежели у обычных отцов к своим сыновьям.       Под любовью Роберта подразумевался вечный контроль, строгое, а порой жестокое воспитание и крайне недоброжелательное отношение.       Этого Дэвид совсем не хотел.       Он солжёт, если скажет, что редкие и совсем не продолжительные, но важные разговоры с отцом никак не повлияли на него. Они говорили друг с другом как настоящие отец с сыном, будто бы не было между ними той затяжной вражды. Словно у Роберта не было неприязни к младшему из-за его нетрадиционных связей, словно у Дэвида не было отвращения к отцу, который занимался страшным бизнесом и являлся тираном их семейства.       Одним словом, их отношения стали налаживаться с самого первого дня их встречи в больнице. И вот, с этого момента прошло уже больше двух недель. Большую часть этого времени Дэвид проводил в больнице, советовался с врачами или, дабы угомонить своё волнение за жизнь брата, разбирался с делом.       Успел запросить записи с камеры наблюдения и ждал, когда же сможет их увидеть. Это было невероятно долго, потому что рядом с этим местом были промышленные производства, на которых просто так взять записи с камер видеонаблюдения было невозможно без разрешения владельца предприятия. Его заведомо предупредили, что этот процесс может занять до двух недель, и когда эти сроки практически истекли, Блэк был на взводе. Он готово был поклясться, что если ему не предоставят эти записи в течение нескольких дней, то он заберёт их силой. Воспользуется любым возможным способом, лишь бы заполучить их.       По истечении трёх недель Джареда снова прооперировали и в этот раз окончательно, он всё ещё находился в состоянии искусственной комы, однако его состояние не улучшалось. Оно было всего лишь стабильным, а родственникам, да и самим врачам, хотелось бы видеть положительную динамику.       После этого произошла ещё одна трагедия. Трагедией она, наверное, была лишь для Дэвида. По стечению обстоятельств, которые навалились на Блэка как огромный снежный ком, он не смог справиться с самим собой. Он справлялся с обстоятельствами вокруг себя, он решал проблемы, он действовал, он был решителен и серьёзен.       Только вот справиться со всем банально не реально, и детектив упустил из-под контроля самую важную составляющую. Самого себя.       А он сам желал Билли.       Одержимость юношей возобновилась, он сходил с ума от невозможности прикоснуться к нему, от невозможности услышать его смех, почувствовать его запах. Он вновь хотел найти его, хоть и понимал, что все попытки будут тщетны.       Это было для него настолько необходимо, что Блэк готов был любыми насильственными методами вернуть себе этого сорванца. Он нуждался в том, кто смог бы успокоить его волнение, кто смог бы отвлечь его сердце от терзаний, кто смог бы перевести всё внимание с проблем на себя.       Парень старался выбить Шепли из собственной головы, но ничего не получалось. Прожив в таком состоянии продолжительное время, он неосознанно принял решение, что клин нужно вышибать клином.       В один холодный вечер стоя на террасе и осматривая сумеречный город, которым он не мог насладиться сполна, Дэвид ухватился взглядом за лежащую на небольшой деревянной скамье пачку сигарет. Ментоловых сигарет, которые мог курить только один живший в их квартире человек.       Повторилось та ситуация, которая происходила много лет назад: Дэвид попытался выбить одну зависимость другой. Глупо будет предположить, что из этого могло выйти что-то хорошее. Только вот у него не было сил раздумывать об этом, он просто хотел прекратить эту боль.       Его бывшие пристрастия дали о себе знать, количество выкуренных за день сигарет превышало любое допустимое количество. Он начинал с одной сигареты и заканчивал тем, что за день чрезмерно активной нервной деятельности обнаруживал полное отсутствие сигарет в одной, а то и двух пачках.       Эта нелепая никотиновая терапия продолжалось недолго, после чего сменилась алкоголем. С каждым днём снять стресс и расслабиться хотелось всё больше и больше, соответственно ставки повышались. Напившись в компании друзей он расслаблялся и забывался, но по возвращению домой его составление ухудшалась от выпитого алкоголя.       Начиналось всë крайне безобидно, всего-то один или два бокала виски вечером, чтобы снять накопившийся стресс. Однако вскоре они выросли до объёма бутылки, двух, и безусловно, в состоянии алкогольного опьянения Дэвид был чрезвычайно лёгок, он чувствовал облегчение, забывал о проблемах или полностью отдавался опьянению, засыпая. А если не забывал, то вымещать эту злость приходилось на том, что под руку попадётся.       После одной из таких ночей с похмелья он отправился в больницу разузнать о состоянии брата, а там его увидела сестра, которая по счастливой случайности решила навестить Джареда в то же время. При одном только взгляде на брата она готова была забить тревогу и начала с серьёзных разговоров. Они ни к чему их не привели, разве что нервы друг другу потрепали.       Джули предлагала всë: от предложения переезда к ней и Камилле до совета получить профессиональную помощь специалистов, которые борются с зависимостью. Да, возможно, сложившаяся ситуация не была так страшна, как весь тот жизненный опыт Блэка, однако Джули считала, что все начинается с малого.       Дэвид отказывался жить в одной квартире с ней, Камиллой и детьми, просто понимал, что в его состоянии это будет сделать крайне тяжко, как взобраться на статую Свободы, используя один только вантуз. Дохлый номер.       Он расследовал дело, созванивался с врачами, пытался найти способы помочь брату, расследовал дело и успевал работать. Словом, у него не было свободного времени, а когда оно появлялось, начинались проблемы.       Как только наступал вечер, он уезжал домой, пил от горя, заполнял одиночество алкоголем. А разговоры с отцом перестали интересовать его так сильно, как в начале, более того — на них старший не отводил больше десяти минут. Они не спасали его.       Джули и вовсе не имела никакого влияния на старшего, ведь тот в таком состоянии попросту не выходил с ней на связь, а будучи трезвым он делал вид, что ничего страшного не произошло. Однако девушка была уверена, что человек, который когда-то поборол свои зависимости, вернувшись к ним во второй раз, может не справиться.       Ей было страшно, только вот со страхом и болью брат и сестра справлялись по-разному.

***

      Впервые за долгое время Билли решает выйти из дома на улицу. Безусловно, на то есть веская и крайне неприятная для него причина: у него кончился чай. Да, весь запас чая, который он привозил из Британии, был выпит им одним. Не осталось ни облепихового, согревающего и тонизирующего чая, ни чёрного и крепкого крупного, предназначенного для того, чтобы отойти ото сна, ни даже его любимого красного, который был создан сопровождать его в моменты вдохновения. Всё улетело к чертям собачьим, а учитывая то, что чай и сигареты были для него в последнее время единственными, насколько это возможно, продуктами питания, ситуации обретала катастрофические масштабы.       И вот когда в его организм чай не поступал больше трёх часов, Шепли не выдержал, умылся, накинул чистую одежду, — а ею оказались серые спортивные штаны и чёрная, тонкая, как лист бумаги, водолазка, — и убежал на улицу, попутно хватая с туалетного столика в коридоре грязно-серую накидку на молнии.       Однако пришлось вернуться, ибо, подойдя к лестнице, он вдруг почувствовал холод и шероховатость поверхности под собой. Он посмотрел вниз и с раздраженным выражением лица, под стать тому, с которым многие из нас ползут на ненавистную работу, поплëлся в квартиру. И только набросив на ноги чёрные кеды, вновь выбежал из дома, направляясь в дебри грязного города на поиски своего любимого и, к слову, единственного, куда он любил ходить, магазина чайных товаров.       Путь до магазина был нелёгкий, но он того стоил на все сто процентов, хотя бы из-за того, что по дороге к нему Билли заставлял себя не думать о насущных проблемах, вглядываясь в окружающий его местный колорит.       Местами эта картина завораживала его, местами пугала, а чаще всего вызывала отвращение. На его пути до магазинчика встретились и бездомные, просящие у него денег, и белые воротнички, спешащие с обеда на деловую встречу, и группы подростков, коротающие своё свободное время на улицах Нью-Йорка. Всё же спустя где-то час ходьбы — это учитывая то, что Шепли старался срезать путь, проходя закоулками, потому что хотел успеть до закрытия, — он прибыл в поистине, наверное, самое умиротворённое место в этом проклятом городе.       Магазинчик, не имеющий абсолютно никакого официального названия, находился в обычном спальном районе Нью-Йорка на углу пересечения улиц Колумбия Хайтс и Ориндж-стрит. Однако местные жители звали его Гресс Хаус, что в переводе означало «травяной домик», поскольку там можно было найти сушёные травы и чаи на любой вкус и цвет.       Хозяйкой сего прелестного магазинчика была женщина, хорошо знакомая Билли ещё с детства, седовласая низкорослая дама в больших очках по имени Мишель. Эта чайная лавка досталась ей от отца, который долгие годы был здесь единственным работником, а когда его дети выросли, то и они приобщились к семейному бизнесу.       После его смерти магазинчик перешёл во владение Мишель и её сестры, но та уже давным-давно жила с мужем и детьми в Австралии, а поэтому полноправной хозяйкой этого места стала Мишель. Это была женщина с поразительным рвением к работе, а более удивительными были её бойкость и душевный задор. В свои семьдесят три женщина была невероятно активна в своей жизни, она и на танцы для пожилых ходила, и с подругами в книжном клубе состояла, и даже умудрялась заниматься аква-аэробикой всё с теми же подругами.       Учитывая такую бурную жизнь хозяйки, магазин работал лишь в будние дни с семи утра и до четырёх часов вечера. Но никто и не жаловался, ибо эта женщина вызывала у местных жителей только улыбку и тёплые воспоминания. Она была той ещё болтушкой, именно поэтому Шепли, кажется, знал всю её жизнь с момента, когда она вообще стала её запоминать.       Они стали знакомы благодаря отцу юноши, который часто ходил туда с сыном, дабы купить любимый чай Агнессы и взять на пробу новые сорта. Даже когда Билли вырос, он продолжал ходить сюда время от времени, разом закупался на полгода или целый год.       Более того, одно время он даже работал здесь. Произошло это по причине того, что давным-давно Оскар водил его к психиатру, который посоветовал юноше больше живого общения с людьми. Тогда-то Оскар и подкинул ему идею о безвозмездной помощи старушке.       Продержался Билли, конечно, всего трое суток, но ни копейки от женщины не взял, для него это было просто неудобно и крайне недопустимо. Деньги у него самого были, а брать их у пожилой дамы, которая тяжёлым трудом зарабатывает их, он не мог.       Эта небольшая лавка находилась на первом этаже жилого дома, прямо над ней жила Мишель, а выше и другие жильцы. Внутри все было обито тёмным деревом, на окнах стояло огромное количество зелёных растений в глиняных горшках всех цветов и форм, их можно было увидеть даже висящими по потолком. Тут же была небольшая, покрашенная в цвет зелёной сосны стойка, которая уже изрядно поскрипывала, стоило только облокотиться на неё. Она отделяла работника от клиентов, а прямо за ней по всему периметру стен стояли невысокие стеллажи с банками и пакетами чая всех возможных видов. На верхушках стеллажей стояли то сложенные в стопки книги, то те же самые растения, а некоторые стеллажи были усыпаны разными безделушками: от магического шара до раритетных часов.       На стенах висели различные картины, какие-то искривлённые в разных гримасах деревянные маски, засушенные насекомые, подвешенные в рамочке, так же украшали стены лавки вырезки из газет с хорошими новостями. Если смотреть на это невооружённым глазом, можно было увидеть, что его хозяйка хотела сделать всё, чтобы гости чувствовали себя комфортно и спокойно.       Освещалось помещение с помощью светильников причудливой и искривлённой формы. Источники света были расположены по периметру каждой стены. Именно желтое свечение, исходящее от этих эстетичных загогулин, выполненных из крепкого металла, и озаряло помещение светом.       Боже, а какой же там стоял аромат чая и всевозможных добавок к нему, словами не передать… При одном воспоминании об этом месте на душе становилось тепло, вспоминались ароматы зеленого чая, переплетенные с запахом сушёной клубники. А чего стоил тот самый набор специй для глинтвейна…       Одним словом, магазинчик выглядел очень уютно и по-домашнему, присутствовала даже некая атмосфера волшебства. Да и проводил в этом месте Билли просто волшебное количество времени, выбирая всевозможные новенькие сборы трав или самозабвенно вдыхая ароматы любимых сортов чая.       Он поздоровался с Мишель, которая была занята обслуживанием клиентов. Женщина как обычно помахала ему рукой и улыбнулась. Она лишь на несколько секунд отвлеклась от увлечённого рассказа на Билли, и он, улыбнувшись в ответ, а точнее, выдавив из себя хоть какое-то подобие кривенькой улыбочки, прошёл вглубь небольшого магазина.       Юноша долго выбирал новый чай и быстренько складывал в пакеты сборы трав, которые он брал раньше, обычно покупатели не делали этого сами, но Шепли мог. Он не хотел отвлекать занятую Мишель, а также уже работал здесь и прекрасно помнил зрительной памятью, где и что находится. Обманывать старушку он бы никогда не стал, у него всегда были деньги, более того, он оставлял ей хорошие чаевые, красть смысла не было.       Наконец, когда казалось, что Билли нашёл идеальный новенький сорт чая, он решил взглянуть на похожий сорт, но когда поднял взгляд, его отвлекла чересчур знакомая женская фигура, стоящая неподалёку от него и что-то очень внимательно высматривающая на стеллажах. Он присмотрелся и узнал в этом женском кудрявом образе Джули, которая тотчас же повернулась к нему, Шепли успел разве что плавно отвернуться и медленно направиться к другим стеллажам, стоящим ближе к выходу.       От вида девушки сердце забилось в сумасшедшим ритме, ладони тут же взмокли, а некогда медленные и расслабленные движения стали напоминать пациента дурдома с десятками тиков. Он вмиг вспомнил всё, что так старательно забывал.       Не поймите меня неправильно, юноша был с ней в хороших отношениях. Ни он, ни она не испытывали друг к другу неприязни или злости. Даже Джули, когда её брат и Билли расстались, не злилась на юношу, ведь прекрасно понимала, что иногда люди расстаются. Безусловно, спрашивала у старшего, почему так вышло, на что слышала уверенное: «Он просто не может так». Джули знала, что все их расставания были инициированы самим Шепли, но не знала, что происходило в их отношениях, и не бралась разбираться в этом. Ей лишь было жаль опустошённого после этого брата, на котором лица не было.       Тут же возникает вопрос, почему же мальчик так не хотел видеться с девушкой. Дело было в том, что он лишь старался избегать всего, что болезненно напоминало ему о Блэке. А Джули, являющаяся детективу ближайшей родственницей и по совместительству хорошим другом, напрямую заставляла разум юноши вспоминать о былом.       «Нет, нет, нет. Только не она…»       Шепли незаметно стал отдаляться от девушки в противоположную сторону, однако когда до свободы осталось сделать всего пару шагов — всего пару шагов! — и он оказался бы в другой части магазина, из которой можно сразу выйти на улицу…       — Билли? — негромко окликнул его до боли знакомый девчачий тенор. Он прибавил шаг, меняя траекторию своего направления в другую сторону, якобы не собираясь идти на выход.       «Один черт, я попался», — угрюмо подумал он.       — Стой, — не успел Билли остановиться, как девушка подхватила его под руку и заставила юношу резко повернуться к себе.       Юноша усталыми глазами впился прямо во взгляд девушки, а она, удивлённо распахнув глаза, рассматривала его в ответ. Отличие между ними было в том, что Билли просто уткнулся в одну точку, в её глаза, а девушка блуждала своими взглядом по его лицу. Она заприметила и уставшие глаза, и синяки под ними, и нездоровый цвет лица. Его внешний вид кричал о том, насколько он вымотан.       Между ними тут же повисает неловкое молчание, и первым его нарушает изумлённая болезненным видом Шепли Джули.       — Привет, — говорит она, отпуская юношу. Ответ не заставляет себя долго ждать.       — Привет, — так же тихонько роняет Билли, небрежно поправляя кофту.       — Как ты? — якобы невзначай спрашивает она, пока Шепли перебирает в голове все варианты того, как девушка могла оказаться в этом магазинчике в то же грёбаное время, что и он.       — Всё в порядке, — немного задумавшись, говорит он, запутавшись в собственных мыслях. — Нормально.       — М-м-м, — застенчиво хмыкает Джули, будто бы принимая такой банальный и до одури очевидный ответ. — За чаем пришёл? — заинтересованно спрашивает она, беря в руки одну из круглых баночек с чаем, принимается внимательно рассматривать её содержимое.       Девушка пытается не реагировать на столь удивлённое выражение лица Шепли. Юноша явно не ожидал встретить её здесь, более того, она чувствует, что он и не хотел этого.       — Да, — замешкавшись, говорит он. — Здесь есть чай из Британии.       — Скучаешь по дому?       — Бывает, — кивает он, наблюдая за выбирающей чай кудрявой девушкой, и, поправив бумажный пакет в своих руках, ожидает ответа.       — Я тоже.       — В каком смысле? — эти слова сбивают Билли с толку.       Джули очень любила квартиру, в которой они все вместе жили. Он прекрасно помнил, как ей не нравилось оставаться на ночёвке у подруг. Там, по её мнению, не было ни её любимой мягкой кровати, ни креативного цветастого ковра, ни любимого брата, который поутру может приготовить что-нибудь вкусненькое. Девушка любила свою комнату, она проводила в ней огромное количество времени, делала там всё: от домашних заданий до танцев. В её комнате можно было даже найти пластмассовый скелет человека в полный рост. Шепли до сих пор помнит, что она купила его в качестве подставки под новую шляпку.       Джули сейчас ни за что не съехала бы от Дэвида, разве что её могли заставить.       — Ах, точно, ты же не знаешь, — в миг её выражение лица из бесстрастного и неэмоционального сменяется тревогой и грустью. — В Джареда стреляли, — девушка поворачивается к Билли и угнетенно произносит: — Он был на волоске от смерти. Дэвид очень много сделал для того, чтобы ему помочь. Искал стрелка, звонил в дорогие клиники и советовался с лучшими хирургами. Но когда состояние Джареда стало стабильным, он немного выдохнул, — неприятно хмурится девушка, начиная ковырять ногти на руках, сложенных в замок перед собой. — Понимаешь, у Дэвида появилось немного свободного времени. Сам знаешь, это как игрушка дьявола.       — Можешь не тянуть, — прерывает её рассказ Билли, который не в силах терпеть эту тягомотину, которую девушка считает историей. Он и без неё прекрасно знал о состоянии Джареда, Блэк-старший не интересовал его.       Он как можно скорее хотел узнать, что же произошло с Дэвидом, раз девушка съехала из их квартиры. Он был уверен, что всё дело в Дэвиде, боялся услышать что-то поистине страшное, уже успел придумать в своей голове тысячу вариантов произошедшего.       Он волновался за него. Всегда и сейчас. Эта ситуация не была исключением.       — Дэвид пьёт… И, думаю, скоро это дойдёт до запоя, — бросает девушка ледяным тоном, особенно сделав акцент на его имени. — Поэтому я и съехала окончательно к Камилле, — она вновь отворачивается от юноши, укладывая на полку совсем не интересующий её чай. — Я пыталась с ним поговорить, но он сказал, что я ещё слишком мала, чтобы понять его, — вдруг услышав звонкий звук колокольчика, она слегка ухмыляется, но не отходит от своей роли раздосадованной сестры. — Знаешь, я хотела бы попросить твоей помощи затащить его в больницу, его не помешало бы закодировать. Понимаю, это, наверное, слишком, но что поделать…       Девушка рассказывает в пустоту. Когда она оборачивается, её взгляд устремляется прямо на дверь, за которую только что торопливо вышел взволнованный Шепли.

***

      В Нью-Йорке вечерело, солнце медленно пряталось за горизонт, отбирая от мира сего своё божественное свечение. С приходом темноты город совсем не становился угрюмым и блеклым, отнюдь, он зажигался искусственными огнями, которые на время ночи заменяли жителям солнечную яркость. Кафе и рестораны продолжали работать допоздна, дабы помочь жителям города скоротать время за ужином. Вывески баров и клубов загорались, привлекая к себе необходимое внимание клиентов, которые вместо того, чтобы идти домой, решали заглянуть к ним.       Кто-то торопился домой, кто-то, пребывая в хорошеньком расположении духа, вприпрыжку бежал на встречу с друзьями, которая, возможно, переросла бы в ночную тусовку. Кто-то всё ещё не ушёл с работы, стараясь успеть сделать необходимые дела в срок и не опоздать. Кто-то уже был дома, коротая вечернее время за ужином с родными или друзьями. Одни весь вечер стояли у плиты, чтобы угодить своим домочадцам, а другие не заморачивались и заказывали пиццу из быстрой доставки. Некоторые неспеша прогуливались по городу и паркам вместе со своими домашними любимцами, дабы те поутру не будили их в четыре часа, а потерпели хотя бы до пяти.       Каждый житель Нью-Йорка так или иначе был занят своим прекрасным или никудышным вечером, как и относившийся ко вторым Билли, который сломя голову нёсся в сторону дома Блэка, ожидая застать его там.       Не передать словами, какую злость испытывал юноша к бестолковому детективу, который решил просто, как ему казалось, «забухать» из-за беспощадного количества проблем. Ещё сложнее ему было выдержать ненависть и злость, которую он испытывал по отношению к самому себе. В его глазах Дэвид никогда не был тем человеком, который сдастся на полпути, уж более того, он не выглядел как человек, не способный решить какую-либо проблему.       Блэк был до мозга костей креативным человеком, его мышление было нестандартным, и эта нестандартность приводила его порой к гениальным свершениям, а порой к глупым поступками. Впрочем, он не жалел ни о том, ни о другом.       В тех ситуациях, когда все действовали одним образом, он создавал свою версию решения проблемы; когда все решали задачу примерно одинаковыми способами, Дэвид придумывал десятки других методов решения. Он был чертовым энтузиастом, и Шепли тягостно верилось в то, что Дэвид сдался. Хотя в глубине души юноша понимал, что просто не хочет в это верить.       Всё потому, что при таком раскладе вина лежала бы на нём, ведь именно он не смог предотвратить выстрел в ту ночь. Билли был на все сто процентов уверен, что жизнь Джареда в тот момент зависела от него. Отношения с Блэком и так пошли под откос благодаря самому Билли, юноша был уверен, что детектив ненавидит его.       По сути, именно этого младший и добивался. Нельзя сказать, что он был рад такому раскладу, но ради дела приходилось чем-то жертвовать. В его случае это была любовь. Он очень уж не хотел, чтобы Дэвид любил его после их расставания. Из этого следовало, что парень страдал бы из-за Шепли, чего Билли не хотел. Выход был один, сделать так чтобы после расставания Дэвид его ненавидел.       Возможно, ему было жаль Блэка, который за время отношений с ним многого натерпелся; возможно, он просто не хотел чувствовать вину, не хотел стать ужасным в глазах того, для кого пытался стать прекрасным. И по словам самого Дэвида, он таковым и был… Хотя сам и знал, что это не так.       Да, Билли менялся. Но только для Дэвида. Для остальных людей он был всё тем же жестоким самодуром с завышенным самомнением, по крайней мере, именно так описали бы Шепли приближённые к нему люди, если бы их попросили высказаться о нём без нецензурных выражений.       Это он понял только после того, как их дороги разошлись, понял, что Дэвид не требовал от него меняться в глазах других, он вообще не требовал. Он верил, что юноша может измениться хотя бы в его глазах. И несмотря на то, что Дэвид не настаивал делать этого, но способствовал изменениям, Билли был уверен: не за горами тот день, когда он и к другим будет относиться подобным образом. А этого он действительно не хотел.       За долгие годы расследования Билли уяснил, что люди, по существу своему, — угрюмые самоеды, не имеющие в своём арсенале чувства благодарности. Он понимал, что не все люди вокруг подходят под это описание, он сталкивался исключительно с такими, несмотря на то, что сам всегда испытывал огромное чувство благодарности к тем, кто помогал ему безвозмездно, благодарил словесно, а иногда и материально. В его случае это было банальной воспитанностью, неким этикетом, и исправить себя он не мог.       Тогда Билли наговорил Блэку гадостей, чтобы перебить чувство любви чувством ненависти. Своими словами он хотел заставить Дэвида испытать что-то сильнее его любви, ведь негативные эмоции запоминаются человеком в разы сильнее положительных. Как ни странно, с самим Шепли это всегда работало: ненависть и страх перекрывали все его чувства, которые он так или иначе не хотел испытывать. Он думал, что на Дэвида это подействует, надеялся, что получится, более того — верил, что у него вышло, ибо старший его не искал. Билли точно знал это.       Тогдашняя встреча была неожиданной для него, потому что за то время, на которое Шепли уже успел отстраниться от Дэвида, он не до конца придумал, что сказать ему. Хотя и сильно склонялся к версии того, чтобы просто вызвать у старшего ненависть к себе. Он искренне не хотел этого делать, однако думал, что это неплохая идея, которая сработает с вероятностью в семьдесят процентов.       Нельзя сказать, что он не рассматривал другие способы их расставания, нет, ещё как рассматривал. Но от неожиданности и страха, которые он испытал, увидев дорогого его сердцу человека, его чувства вспыхнули, будто облитая бензином машина, к которой поднесли спичку. Он забеспокоился, что детектив всё-таки может вернуть его, а потому поступил самым радикальным образом.       После сказанных им слов Билли очень долго размышлял о том, насколько они были правильными в сложившейся ситуации. И всё-таки после многочасовых раздумий принял свой поступок. Он считал его правильным, по крайней мере, по отношению к самому себе.       Билли исходил из двух собственных интересов, которые было необходимо удовлетворить, чтобы его положение не стало критичным: не позволить себе измениться до удобного врагам состояния и не позволить кому-либо навредить Блэку по его вине. Он понимал, что в мире всё слишком тесно переплетено, и его страх быть проигравшим граничил со страхом потерять Блэка по своей вине.       После смерти Оскара он хоть и смог справиться с собственными страданиями, но это оставило на нем определённый след. Шепли стал маниакально бояться, что по своей вине может потерять ещё и Дэвида.       Как сказала Эшли: «Ты портишь жизнь каждого, кто рядом с тобой, кто хоть немного тебя любит!»       Эти слова задели его, они были истинной. Несмотря на то, что никакого уважения и благодарности он не испытывал к Эшли и её слова были для него не ценнее пыли на ботинках. Он запомнил их. Они врезались в его память намертво, они заставляли его часами жалеть о своём существовании, они заставляли о многом жалеть, и именно они подпитывали ненависть Билли к себе. Он увидел в них правду, которую старательно избегал. Шепли действительно считал, что из-за него произошло слишком много плохого, что из-за этого пострадало слишком много невинных людей. Он настолько зациклился на спасении собственной шкуры, что обеспечил прочную безопасность только себе, а о дорогих ему людях забыл… И вот последствия.       Он до дрожи в теле боялся, что Дэвид может быть следующим, кого у него отберут, что на его руках останется кровь старшего. Он бы сошёл с ума от горя.       За то недолгое время, что они были вместе, Блэк успел стать для него самым что ни на есть близким человеком. Он ощущался таким родным и любимым, что юноша, казалось, никогда не смог бы его разлюбить, никогда ненависть не смогла бы стать сильнее его любви к Дэвиду. Именно его страх за детектива и страх за собственную слабость заставили его совершить случившееся.       Он не думал ни о чём и о всём сразу, когда возвращался сюда чувства накрыли его с головой, он знал, что возвращаясь всё делает правильно. Шепли не надеялся на принятие, не надеялся на такое же хорошее отношение к себе как ранее, он не надеялся ни на что, он хотел лишь убедиться, что с детективом насколько это возможно всё в порядке. Он хотел увидеть его, посмотреть в его глаза, хотел бы извиниться но понимал, что банальное "Прости" никак не поможет.       Билли на свой страх и риск преодолевает расстояние между первым и вторым этажом, на котором, к слову, тоже не всё как прежде. К своему счастью ещё на лестницу он тут же лицезреет того, кого хотела видеть первым делом, на лестнице словно встречая бывшего спасителя важно восседал Мистер Фуф. Юноша медленно подошёл к нему, дал обнюхать себя, а после погладил цепляясь пальцами рук за красный купленный им же ошейник, который Дэвид так и не сменил...       После обмена любезностями он прошёл дальше на второй этаж и он его не порадовал так же как и первый. Несколько разбитых стаканов чего только стоят, их остатки визгливо похрустывают под ногами Шепли, который предельно осторожно направляется в кабинет Дэвида, ожидая застать его там. Но обламывается, хотя и подмечает, что кабинет старшего прибывает всё в том же идеальном порядке, как и раньше. На святое не замахнулся, рабочее место оставил в покое.       Далее его путь простилается в сторону спальни Блэка, где обычно спал сам Билли, выселив старшего в комнату для гостей. После он позволил и ему спать рядом с собой в той спальне.       Чувства в душе юноши чрезвычайно смешаны, он размышляет о том, в каком состоянии ему удастся найти Дэвида и сможет ли он вообще найти парня. Его волнению нет предела, Билли невероятно сильно нервничает, не зная, как отреагирует Дэвид на его появление, не зная даже и того, как отреагирует он сам на то, что увидит Блэка спустя столь долгую разлуку.       Всё так не предрешено, так не запланировано и неожиданно, Билли этого не любит. Но когда такое раньше происходило рядом с Дэвидом, он чувствовал до ужаса странное спокойствие, будто знал, что в любой ситуации Дэвид найдёт решение. Старший очень быстро ориентировался, в то время как Билли делал это чуть медленнее, порой его решения, принятые в таких ситуациях, были ошибочны.       Билли всю дорогу до дома пытался понять, что он может сказать, размышлял о разных вариациях того, как он может преподнести Дэвиду информацию и какую конкретно. Несмотря на то, что он обдумывал это каждую секунду, пока шёл до дома Блэка, сейчас он не знал, что сказать, оказавшись прямо перед старшим.       Банальный вопрос по типу «Как тебя зовут?» сейчас ввёл бы юношу в ступор, он не знал, что говорить, просто не знал. Точнее, знал, но понять не мог, а стоит ли вообще говорить что-то человеку, которого он любил, только после столь болезненного расставания. С другой же стороны, юноша понимал, что он просто должен угомонить свои мысли и позволить сердцу диктовать ему слова. Это был рисковый шаг, однако за то время, пока Билли учился использовать его хотя бы наедине с самим собой, он успел привыкнуть, что к такому шагу прибегают в весьма сложных ситуациях. А их ситуацию назвать простой язык не поворачивался. Билли научился говорить о своих чувствах вслух, да пусть он разглагольствовал об этом фикусу в углу комнаты или стене, но для него это был большой шаг. Раньше он даже думать о таком смущался.       Билли послал собственный страх к чертям собачьим и приготовился к разным последствиям, к любым словам и действиям в свою сторону, ибо понимал, что заслужил.       Спальня оказывается именно тем местом, где мирно уснул Дэвид после своей многочасовой попойки. В ней витает адский запах перегара, который душит, словно маленький демон, однако эту комнату хотя бы обошёл вихрь бардака, который затронул первый этаж. Если не считать переполненную окурками пепельницу на комоде и полупустую бутылку виски, лежащую у подножья кровати, здесь весьма чисто.       Шепли даже слегка закашливается, когда вдыхает и осторожно приближается к старшему. Детектив лежит на кровати и мирно посапывает, но настолько тихо, что юноше приходится слишком близко наклониться к нему, чтобы услышать дыхание. И как только он делает это, старший поразительно громко всхрапывает, чем заставляет сердце Билли упасть куда-то на дно желудка от страха, а сам светловолосый резко дёргается в противоположную от него сторону.       «Капибара пьяная!» — мысленно восклицает Билли, пока Блэк медленно и лениво переворачивается на бок.       Юноша незаметно для самого себя усмехается: сейчас детектив и правда похож на этого большого и милого грызуна. Только вот Шепли чудится, что капибара пахнет поприятней. Сейчас в его сердце острым ощущением отдается та тоска, которую он испытывал, находясь вдали от детектива, но она не настолько явная, как его ребяческая радость от встречи с ним.       Он облегчённо выдыхает: Дэвид пусть и не в порядке, но, по крайней мере, жив, и Билли идет обратно на первый этаж не в силах удержать собственную жажду порядка. Но до того, как привести свою реформу чистоты в действие, он открывает окно в спальне, дабы зловонный запах алкоголя выветрился.       Такой срач чужд педантичному и брезгливому подростку, который принимается ликвидировать это безобразие. На это он тратит, по меньшей мере, целый час, ведь старается всё делать бесшумно и, соответственно, медленно.       Как оказывается, здесь грязнее, чем могло почудиться на первый взгляд: одно только заполненное до краёв мусорное ведро и целая гора грязной посуды чего стоят. Он хочет убраться, хочет навести порядок хотя бы где-то, потому что в собственной голове сделать это у него не получается, и в глубине души мальчик понимает, что просто тянет время от разговора со старшим. Билли всё так же желает поговорить с детективом, но от этого желания его страх никак не пропадает. Он сбрасывает с себя кофту с водолазкой, находит в комоде старшего футболку на благие размера три больше себя, надевает её и отправляется на уборку сарча.       После того, как чистота наведена, юноша вспоминает о той переполненной пепельнице, напоминающей ему колючую спину дикобраза. Он решает тихонько прокрасться в спальню и забрать последние напоминания об алкогольных приключениях старшего. Билли ненавидит запах алкоголя, он в принципе не понимает состояния алкогольного опьянения поскольку ни разу в жизни не испытывал его. От чего вообще может «излечить» человека алкоголь?       Мальчик медленно и предельно осторожно приближается к кровати и поднимает бутылку. Это сопровождается еле слышным звяканьем. Он крепко зажимает её в руке, чтобы бутылка не упала и не создала лишнего шума, от которого мог бы проснуться детектив. Билли уже намеревается уйти, как вспоминает, что пришёл сюда не только за этим. Он стреляет глазами в сторону комода, на котором стоит злополучная пепельница, и делает несколько шагов вперёд, приближаясь к ней.       Но вдруг засматривается на мирно спящего Блэка: его рот приоткрыт, глаза блаженно закрыты, будто он сейчас там, во снах, наслаждается просмотром неизвестной ему, но до ужаса интересной киноленты. Он неспеша дышит. Оказывается, запаха перегара от самого парня нет, разве что лёгкий шлейф выпитого в малом количестве алкоголя. А означает это, что весь тот срач Дэвид учинил не за один вечер. Вероятность того, что старший пил несколько дней подряд, скапливая вокруг себя пустые бутылки, пачки сигарет, окурки и прочий мусор, увеличивается в разы. По-другому юноша не может объяснить количество пустых бутылок, то есть колличество выпитого алкоголя и качество запаха от Дэвида сильно рознятся, ведь оказывается, что от него не пахнет перегаром. Возможно, этот запах и присутствовал в небольшом количестве, но открытое окно и свежий воздух сделали своё дело.       Возможно, так и было. Возможно, он пил на протяжении нескольких дней, а вчера просто не смог и в рот вломить злосчастное спиртное пойло. С младшим такое бывало, даже он иногда не мог пить кофе, которым накануне чуть не передознулся, ну, это если утрировать. Билли знал, что такое возможно.       Он отрывается от повторного изучения чудной внешности старшего, о которой уже успел позабыть за время их разлуки, и все-таки переводит своё внимание на пепельницу. И стоит ему только протянуть руку в её сторону, как заспанный Дэвид открывает свои глаза и, видя перед собой мальчишку, моргает, чувствуя, что перед ним всего лишь глюк или он ещё спит.       Билли замирает, его страх усиливается, сердце, кажется, бьется так, что может дать фору загнанному в угол запуганному кролику. Он видит, как Дэвид пытается сфокусироваться на его силуэте, как пытается собрать по кусочкам размытое изображение того, кто стоит пред ним. И когда всё-таки это случается, его брови искривляются в грозной форме, а челюсти в один миг сжимаются, будто он терпит страшную боль.       Юноша долго обдумывал, что сказать и как это сделать, но, стоя сейчас перед Блэком, буквально в десятках сантиметров от него, он забывает всё напрочь. Кажется, что забывает собственное имя.       — Привет… — стараясь достойно держаться, несмотря на лютый страх, говорит юноша, но его голос еле заметно подрагивает, а неуверенный тон чувствуется за версту. Страх Билли основан лишь на том, что он боится говорить, раньше мальчик и рта открыть не мог, даже когда хотел, а сейчас учился переступать через это. Хотел говорить, боялся, но хотел.       Он настолько взволнован, что не успевает даже заметить, как спустя пару секунд ему в лицо прилетает тяжёлый кулак старшего.       — Ай! — шипит он, хватаясь за скулу.       Удар заставляет его повалиться на пол и неожиданно выронить бутылку, которая чудом не разбивается. А старший тяжко поднимается с постели, хватаясь за голову, которую пронзила острая боль. Спросонья в его представлении юноша перед ним был не более чем фантазией, глюком. Но стоило позволить глазам сфокусироваться, как он понял, что это слишком реалистично для того, чтобы быть видением, некой фантазией. Потому, когда он ударил юношу, а тот не исчез, охнув, повалился на пол и выронил бутылку из рук, Дэвид понял, что Билли перед ним настоящий, самый что ни на есть настоящий.       — Да, я заслужил. Но… — тут же говорит Шепли, чуть потирая место удара. Оттого что Блэк врезал ему, мальчишка пугается, но сейчас вдруг чувствует некое облегчение, будто это помогло ему развязать язык и он начал говорить хотя бы что-то. Он сидит на полу, схватившись за щеку, в которую секунду назад его ударил детектив, и смотрит на старшего, что незамедлительно перебивает его, не давая даже договорить.       — Что ты здесь забыл?! — в его тоне мало что дружелюбного. Только сильная хрипота из-за внезапного пробуждения, и слышится всё отчётливее прокуренный голос парня, переполненного злобой. Дэвид зол, это понял бы даже глухой и слепой. Билли сразу понимает, что разговор у них по душам вряд ли завяжется, а потому решает, что стоит отползти подальше, чтобы, поднявшись на ноги, детектив не пнул его.       А смог бы?       Впрочем, Шепли ожидал многого.       — Я… Я хотел... — медленно отстраняясь от Блэка в другую сторону, говорит он. — Погоди, погоди…       — Какого чёрта?!       — Боже мой, ты никакой, — срывается с уст младшего. Он видит, что Дэвид не пьян, по крайне мере, не алкоголем, он злиться, страшно злиться. Это опьянение совсем иного рода: он опьянён злостью и ненавистью к Билли, и он имеет на это право, имеет право злиться, ведь то, что тогда сделал Шепли, вряд ли могло бы вызвать другие эмоции кроме злости и боли.       — Я не собираюсь с тобой говорить. Проваливай отсюда! — поднявшись с постели, громко говорит он.       — Дэвид... Не говори, хорошо. Но я... Я хочу... — приблизившись к прозрачной балконной двери, Билли поднимается с пола и пытается сложить рой слов в мало-мальски адекватное предложение, чтобы хоть немного угомонить ярость старшего, но выходит, честно признаться, дерьмово.       Блэк приближается к нему слишком быстро и, ухватив за шею обеими руками, медленно прижимает к стеклянной двери позади, не волнуясь о том, что она может разбиться. Он делает это так медленно будто пытаясь справиться с собственной яростью и отступить чтобы не причинить ему боли, но его злоба оказывается так сильна, что здравый смысл не перекрывает её сполна.       — Зачем ты пришёл? — приблизившись к лицу юноши, выплёвывает он слова, пока младший хватается за его руки, пытаясь разжать хватку, но бесполезно. Детектив вцепляется в него так, как каждый из нас цепляется за свои болезненные, но такие местами счастливые воспоминания.       — Я…       — Ты издеваешься надо мной? — будто обезумевший, говорит он, медленно опускаясь ниже, пока юноша не оказывается посаженным на пол, а Дэвид сам не стоит перед ним на корточках.       — Дэв… Подо… — пытается юноша образумить Блэка, который, кажется, собрался его убить. Билли слаб перед ним не только потому, что парень в целом сильнее младшего, но ещё и потому, что такое поведение сбивает его с толку. Он не ответит, не ответит ему тем же ведь понимает, что заслуживает.       Дэвид, который никогда прежде не позволял себе грубости, который всегда был крайне тактичен и чувственен с ним, сейчас душил его. Он держал шею Билли в руках, словно ожидая, что вот-вот услышит заветный хруст костей, что жизненный свет глаз младшего угаснет, а его тело обмякнет как бесформенный пакет. Когда-то эти самые руки с любовью поглаживали его макушку, крепко обнимали перед сном, страстно прижимали к себе, а сейчас…       Билли знает, что заслужил эту ненависть.       — Почему ты?.. — стиснув зубы, горько шепчет Дэвид, ощущая пощипывание от солёных слез в глазах. — Почему именно ты свалился на мою бедную голову?.. — говорит он, смотря на такое любимое лицо юноши, искривлённое в гримасе боли, которую он сам же дарил сейчас мальчику. Самому дорогому, самому любимому и красивому мальчику, которого он когда-либо встречал в своей жизни. Дэвид чувствовал злость, сумасшедшая ярость распространялась по его крови, не позволяя скрыться от неё, а он и не пытался.       Именно эта ярость заставляла его руки сжиматься с каждой секундой сильнее и сильнее, именно она заставляла ударить Билли. Но она ли заставляла его лить горькие слезы?       Совсем нет, той причиной, по которой глаза его были на мокром месте, была любовь, так и не забытая любовь к этому милому комочку харизмы, который поступил с ним крайне жестоко.       Дэвид много думал о том, почему же юноша сделал это, долго не мог понять его намерений, а после решил, что он и не поймёт. Блэк очень часто не понимал Шепли, часто не видел той логики и смысла, которые видел младший, и это заставляло страдать от сомнений. Он боялся, что плохо знает мальчика. Его страшил факт того, что когда-нибудь они станут друг для друга чужими людьми. Поэтому-то он и научился заставлять мальчишку говорить, научился развязывать ему язык, и благодаря этому младший медленно, но верно открывался ему.       Однако, посмотрев на ситуацию с другой стороны, Блэк понял, что дело совсем не в нём. Дело не в том, что Дэвид перестал с ним разговаривать или разучился располагать к диалогу, совсем нет. Суть была в том, что юноша закрылся в себе. Он спрятался в свой мирок ещё с момента смерти Оскара. Именно он не позволял старшему поговорить с ним, именно он сторонился Блэка, избегал долгих разговоров или тактильного контакта, он запрещал это самому себе, а вскоре запрет был наложен ещё и на Дэвида.       Билли всегда был для него настолько непредсказуемым, что он мог ожидать чего угодно от этого безумца. Чего угодно, но не тех слов, которые Шепли сказал ему в тот день…       Это стало точкой невозврата.       Всё в их отношениях шло к завершению, ведь последние несколько недель их тащил на себе только Дэвид. Отношения — это работа двоих людей. Детектив и тогда это знал, но из-за состояния юноши он давал ему поблажки и просто старался не трогать лишний раз, потому что знал, в каком состоянии пребывает его милый мальчик, он знал, что Билли не мог за одну ночь исцелиться от боли утраты. Знал он также и то, что сам подвёл его, когда оставил одного в момент восстановления, после того как младший чуть не умер. Чувство вины заставляло его прощать юноше всё и брать на себя его роль в отношениях, но это ничего хорошего не принесло. Он так сильно пытался уберечь его, что причинял себе боль лишь бы она не коснулась Шепли.       Если раньше оба были так или иначе заинтересованы в этих отношениях, то после смерти Оскара весь интерес со стороны Билли пошёл на спад. Блэк понимал, что, кажется, той любви, что была между ними раньше, он не вернёт, потому медленно начинал сдаваться. И в этот момент Шепли проявляет к нему интерес, тот же, что и раньше, он смотрит на него мерцающими глазками, такими же, какими смотрел раньше. И это даёт Дэвиду стимул не опускать руки.       В этот же день Билли исчезает из его жизни.       Нет, словами не передать, какую злость он к нему испытывал в тот момент. Дэвид всеми силами старался спасти их отношения, а Билли просто взял и ушёл, дав понять, что спасать было нечего. Ведь ничего по-настоящему и не было.       Даже после этого он хотел увидеть его, как в трезвости, так и в пьяном бреду. Он жаждал заполучить его обратно, но знал, что этот упёртый баран не дастся ему. Он хотел то ударить Шепли, оставив на его идеально белоснежном личике красную отметину, то хотел страстно поцеловать. Детектив с болью в сердце признавал, что любви между ними никакой и не было, ибо юноша был тем человеком, который никогда и никому не откроется, который никогда никому не дастся и который никогда не сможет полюбить. Но Дэвид так и не смог это признать.       Дэвид верил, что Билли смог. Несмотря на то, что младший натворил, он знал, что этот сорванец любил его. И Блэк любил в ответ. Он любил в Билли всё: его характер, его голосок, его аккуратные пальчики с короткими ногтями. Он был без ума от его мягких волос, был предан только его розоватым губам и влюблён был лишь в одни глаза, и принадлежали они Билли Эрнесту Шепли.       Сейчас эти глаза зажмуриваются от боли, сейчас ровный светлый тон его кожи становится розоватым от недостатка кислорода, покрасневшие уста его пытаются вдохнуть хоть капельку заветного воздуха, но тщетно.       Дэвид так пристально смотрит на Билли, он так заворожен его неприступной красотой, он засматривается так, что и думать о чем-либо ещё забывает. Он резво ослабляет хватку, позволяя младшему добраться до кислорода и оттолкнув детектива от себя он глубоко вздыхает.       Билли наконец-то вдыхает полной грудью и, запыхавшись, тут же выдаёт:       — Джули сказала, что тебе плохо. Я… — говорит он и, чуть закашлявшись, вновь вдыхает. — Я хотел помочь.       Родной хрипловатый, но от этого не менее сладостный голосок отрезвляет Блэка, он сию секунду убирает руки, последним рывком его злости становится удар кулаком прямо в стекло рядом с юношей.       Детектив отстраняется, обрушиваясь на пол всеми костями, будто безжизненная кукла, пока Билли, вздрогнувший от треска стекла рядом с ухом, запрокинув голову назад, всё так же пытается надышаться.       — Я заслужил… Понимаю, — кряхтит он, упираясь руками в пол. — «Прости» не поможет, понимаю, что не поможет. Но можешь хотя бы сорваться на мне, — предлагает он.       Билли не хочет, чтобы детектив занимался саморазрушением. Он боится потерять Блэка по собственной глупости, исходя из собственного эгоизма, он всегда боялся этого. Дэвид не заслуживает того, что сейчас происходит с ним, и юноша думает, что если старший выместит свою злость на виновнике трагедии, то ему станет легче.       Однако предложение мальчика Дэвид слышит по-своему и потому, нахмуриваясь ещё сильнее, косится в его сторону. Юноша не глупец, чтобы не понять, о чем думает старший, и торопится исправиться.       — Нет-нет, не в этом смысле! — восклицает он, махая руками перед собой. — Ударь ещё раз, вдруг поможет. Давай бей! Пожалуйста вымести это на мне, — пихнув старшего раздухарившийся Шепли,— Можешь накричать на меня если тебе станет легче. Чего ты молчишь?! Сделай что-нибудь, я не хочу чтобы ты так страдал... — потирая шею, объясняет Билли, повышая голос на последних словах. Ему себя уже давным-давно не жаль, эта боль от удара хуже ему не сделает, ведь он и не такое мог вытерпеть.       — Сделай же что-нибудь! Дэвид! – крикнул на ошарашенного детектива юноша но тот молчал.       Шепли верит, что если Блэк пару раз треснет ему, то старшему, возможно, станет легче, но и тут юноша ошибается, ибо его слова производят на черноволосого совсем иной эффект. Блэка будто молнией прошибает от осознания того, что он сделал и кого ударил. Не то чтобы Дэвид этого не понимает, просто ярость, как всем известно, ослепляет нас, и если раньше такую ярость и неумение контролировать свои эмоции списывали на вселившегося в человека беса, дьявольские проделки, то в наше время в этом винят самого человека, который не в силах совладать со своими внутренними чувствами. К слову, это и есть истинная причина. Сейчас это считается отсутствием контроля над собственными эмоциями, вседозволенностью и глупостью.       И сейчас Дэвид не мог совладать с собой.       — Боже… — опустошённым от эмоций голосом шепчет он, смотря на свои ладони. — Я ударил тебя.       — Нет, нет! Всё хорошо. Я понимаю тебя.       — Нет, я ударил тебя, ударил, ударил тебя… — с каждым словом его голос утихает всё сильнее и сильнее, будто вместе с ним пропадают и последние силы старшего. Он зарывается пальцами в собственные волосы, желая их вырвать, он сжимается и чернеет изнутри, словно жухлый лист, он осознаёт всю свою испорченность.       — Дэвид, всё в порядке, — приблизившись к детективу, пытается утихомирить его юноша, аккуратно обхватывая своими тонкими и горячими ладонями лицо Блэка. Он слышит, как тяжело ему дышать, чувствует, как в сумасшедшем ритме загоняется его сердце, и видит, как Дэвиду хотелось бы исчезнуть, навсегда…       «Неужели это я довёл его до такого состояния?» — шокировано смотря на Блэка, задумывается мальчик. Перед его глазами мелькает тот Дэвид, который научил его любить, тот Дэвид, который сражал наповал своей харизматичностью и бесстыжестью. А сейчас перед ним кто угодно, но не тот самый заботливый и дорогой сердцу детектив, и эти изменения — его, Билли, рук дело.       Его сердце обливается кровью от одного только вида этого забитого и уставшего от собственной дерьмовой жизни детектива. Совесть Шепли сейчас сжирает его же изнутри, она обгладывает каждую косточку, разрывает каждую мышцу и смакует ядовитый вкус юношеской плоти.       — Господи, на кого я стал похож… — протягивает Блэк испытывая страшную вину за то, что позволил себе сделать.       — Дэв, — зовёт его Билли, приподнимая голову старшего в попытке заглянуть в глаза, но тот уводит взгляд. Он медленно заставляет Блэка сесть на пол и, забравшись на него, крепко, словно страшась потерять, обнимает, поглаживает по спине. Он видит, как старшему плохо, видит и пытается немного помочь ему выйти из этого предистеричного состояния. — Всё в порядке. Мне не больно, всё хорошо, — шепчет Билли ему на ушко.       — Я не хотел бить тебя, — с сожалением в голосе отвечает ему Дэвид, чьë дыхание медленно, но верно начинает восстанавливать былой умиротворенный ритм. Парень чувствует, как в тёплых и нежных объятьях этого грубияна ему становится так легко, как никогда и ни с кем не было.       — Хотел, — всё же заставив старшего встретиться с собой взглядом, утвердительно кивает Шепли, а Блэк вновь отводит глаза и утыкается лбом прямо в худощавую грудь мальчика, сидящего на нём. —Ты хотел, это нормально после того, что я сделал. Мне не больно, мне совсем не больно. Всë хорошо.       — Я хочу тебя ударить.       — Ударь, — разрешает младший, но детектив лишь отрицательно качает головой словно прогоняя из собственных мыслей это низменное желание. — Я переживу. Бей, Дэвид... Мне ничего не будет.       — Нет, нет, я не могу, — сокрушается тот, блуждая от ледяного чувства ненависти до пылкой страсти, которая сопровождается диким желанием наконец-то взять этого недотрогу, который сбежал от него как последний предатель. — Я не могу.       — Можешь! — кивает Билли, пытаясь вывести Дэвида на эмоции, с которыми сейчас старшему сложно совладать. Он всё крепче хватается своими тонкими пальчиками за его угловатое и остарое лицо, он всё более пристально смотрит ему в глаза, — Ударь меня.       — Нет, — упирается Дэвид, всё теснее прижимаясь к грудной клетке юноши.       — Давай, — провоцирует его младший, — Ударь.       Дэвид чувствует болезненный и одновременно будоражащий его укол ненависти к мальчику, но эти чувства быстро сменяются на заведомо обреченную на провал любовь.       Он чуть приподнимает голову, желая прийти в себя, но перед глазами открывается картина, соблазняющая его взбудораженный разум красотой и теплом милого мальчика. Донельзя соблазнительная тонкая шея предстает пред ним, на юноше лёгкая водолазка, ткань которой сжимает детектив на его спине и боках. С каждой секундой он всё больше и больше успокаивается, однако навязчивые мысли о том, что он ударил юношу, не дают ему покоя.       Это случилось только что, прямо сейчас, Дэвид не совладал с собой, а такого с ним не было слишком давно, он даже и позабыл какого это поддаваться своим эмоциям и позволять им брать верх над разумом. Если быть точнее, такое нередко происходило, когда он пил. Блэк провёл параллель между собой сейчас и с собой тогда и, к своему великому сожалению, понял, что был похож на того Дэвида, от которого так старался убежать все эти годы.       Он хотел ударить Билли, он это знал, но не должен был позволять себе этого. Хотеть и позволить то, что хочешь, это две разные вещи, и он всегда старался соблюдать эту грань. Хотеть Дэвид может чего угодно, но позволить сделать это что-то он порой не может из худо-бедно адекватных соображений.       Однако сейчас его дикое желание позволить себе ударить юношу, который, к слову, совсем не против этого и только подначивает его, возрастает в разы. Детектив не понимает, почему Шепли так яростно просит его ударить, почему он успокаивает детектива со словами: «Всё в порядке. Я переживу». Неужели он думает, что это поможет Дэвиду избавиться от ярости? А впрочем, уловив эту мысль, детектив теряется во времени, его взгляд сфокусирован на одной лишь бледной шее, на давным-давно знакомом запахе лёгких ментоловых сигарет и какой-то еле уловимой сладости.       Он самозабвенно вдыхает этот аромат, его мальчик пахнет терпко и сладко одновременно, он всегда так пах. Как в самую первую их встречу так и сейчас... Безумное чувство дежавю врезается в сердце раскалёнными осколками, заставляя трепетать и болезненно кровоточить. Это медленно, но верно заставляет разум Дэвида забыть о той нервотрёпке, какую они устроили за всё прошедшее время. Тоненькие и такие тёплые руки, поглаживающие спину… Он зарывается проворными пальчиками в чёрные волосы и медленно перебирает их, заставляя забыть всё, успокоить и в этой хрупкой тишине слышится одно лишь: «Ударь меня».       Дэвид, как в забвении, вновь загорается той яростью, какую испытывал к этому мальчишке, но по-настоящему ударить его не может. Пусть язык отсохнет, но сейчас он правда не может.       Колеблясь между нежеланием наносить значительный вред и жаждой принести юноше боль, ту же самую боль, которую тот принёс ему, детектив не успевает понять, как приближается ближе к костлявому плечу Шепли и в одно мгновение вгрызается в шею, вдыхая такой родной и горячительный для его сознание запах младшего. Парень исполняет собственную прихоть, его зубы пронзают хрупкую белоснежную кожу на плече несносного юнца, который, не скрывая боли, шипит, громко ахает от того, чего он никак не мог предвидеть.       Билли рассчитывал даже на то, что детектив захочет ударить его по лицу, чем угодно, да хоть ногой или шваброй, не суть, но кусаться… Шепли не думал, что он настолько сильно заставил Блэка рассвирепеть из-за его выходки, что тому прошлось дойти до стадии животной ярости.       Старший и раньше покусывал его, но тогда больно не было от слова совсем, он испытывал разве что щекотку, но никак не боль, от которой кислородом давишься, он не ощущал ведь те покусывания были некой безобидной игрой. А сейчас... Он укусил так словно оторвать кусок от него хотел.       Проходит всего пару секунд адской боли, и всё заканчивается. Кажется, что цепкие зубы детектива впиваются в него, как волчья пасть в тушку кролика, и он не собирается отпускать его вообще. Это длится для юноши целую вечность.       Дэвид отстраняется, прижимаясь макушкой к груди младшего.       — Лучше бы ударил, — спустя пару минут со слезами на глазах говорит юноша, сдерживая желание пропищать данную фразу. Он не в силах даже пошевелиться, чтобы не тревожить рану, которая, как он чувствует, начинает медленно кровоточить и пульсировать.       — Я так скучал, — прижимая младшего ещё крепче к себе, отвечает ему неожиданно успокоившийся Дэвид. Он так спокоен и мил сейчас, что не сразу скажешь, что минутой ранее хотел прикончить мальчишку, которого сейчас крепко сжимает в своих объятьях.       — Я тоже скучал, — отвечает юноша, утыкаясь в макушку старшего, который тут же осознаёт смысл сказанных им слов и с удивлённым видом поднимает на него взгляд. В глазах детектива виднеется надежда, и Билли вдруг понимает, что сделал то, чего не планировал вовсе. Ему кажется, что детектив готов простить его, готов принять обратно, лишь бы светловолосый был рядом с ним.       — Ты скучал? — с удушающей сердце мальчика надеждой в голосе спрашивает Блэк, вглядываясь в такие родные, бездонные и просто невероятные глаза напротив.       — Я с ума сошёл... Я с ума сошëл... — шепчет ему в ответ младший поглаживая пальчиками его лицо.       — Из-за меня? — чуть подкидывая брови вверх, задаёт он вопрос, на который и так знает ответ.       Билли скучал по нему не меньше, чем он сам, значит, всё это было ложью, все его слова о ненависти и использовании оказались ложью. С души Блэка сваливается непомерный груз, когда мальчик напротив уверенно, но тихонько кивает и, приблизившись к лицу старшего, трëтся о его щеку своей, проявляя некую сладкую ласку к детективу. Он прижимается к Дэвиду настолько тесно, будто боится потерять, будто хочет удостовериться в том, что рядом с ним сейчас тот самый настоящий Дэвид, которого он знал раньше и никогда не хотел терять. Дыхание его становится громче обычного о жадно вдыхает запах старшего, возбуждённо водит по его скулам и шее своими пальцами буквально провоцируя старшего на большее чем просто объятия.       Блэк берёт лицо мальчика в свои руки и, внимательно заглядывая в его глаза, что мерцают от слез как два бриллианта, не видит даже намёка на ложь. Они полны сожаления за слова и действия, которые Билли уже не может исправить; они полны боли, которую он пережил за последние месяцы без старшего. В этих глазках нет гнилой темени от лжи, в которой растворился юноша после их расставания. Он был с этой дрянью всегда на «ты», он слишком часто прибегал к ней, чтобы держать лицо перед самим собой, и в конечном итоге она стала ему правдой, о чём Шепли, горько жалеет. Но об этом позже.       Блэк ласково поглаживает щеки младшего, утирая с них выступившие слезы, и, медленно приблизившись, мягко касается его губ, на что юноша не отвечает совсем никак. Младший останавливает свои руки на шее детектива и замирает. Дэвид же отстраняется, не убирая руки от мягкого личика юноши, всё так же надеется на то, что Билли останется с ним. Он вновь заглядывает в его глаза, но не успевает понять, что же видит в них, ибо юноша резво обхватывает его лицо, как это сделал старший, и совсем не робко, а как никогда уверенно целует его.       Этот поцелуй более страстный, нежели предыдущий. Он разжигает в груди обоих маленький потухший уголёк в яркое пламя, способное перерасти в целый пожар.       Билли хочет заявить о себе, о своих чувствах и своём истинном я. Он долгое время раздумывал, старался это принять, и у него вышло. Именно сейчас он засовывает свою гордость, предрассудки и глупые отговорки куда подальше и со всем своим рвением к их любви целует Блэка. Ведь теперь, спустя время, он знает, что любит этого чëртового парня, что он верит ему как никому другому и что только Дэвид может быть к нему настолько близок.       Черноволосый на секунды теряется от такого запала юноши, но, не в силах устоять перед этим негодником, поддаётся его ласке. Он вмиг смекает, что именно этот как никогда горячий поцелуй и стал ответом на его немой вопрос. А потому пылко отвечает младшему, прижимая светловолосого мальчишку к себе, — что сводит того с ума, — всё ближе и ближе, будто желая услышать хруст его костей под своими руками, будто преследуя цель стать с ним одним целым. А Шепли только сильнее поддаётся его грубым рукам, что не собираются сегодня церемониться с ним.       Юноша так соскучился по касаниям Блэка, что сегодня готов простить ему любую грубость, ибо он слишком долго не чувствовал разгоряченных рук старшего на себе. Не ощущал, как тот заботливо поглаживал его по голове и спутывает волосы на светлой макушке или как игриво порой мог шлёпнуть по бёдрам. Он забыл, как ощущал его дыхание на своей шее, когда старший в шутку покусывал его. Он давно не смотрел пристально в его глаза, ловя в них искорки страсти, давно не следил за движениями его рук и не мог забыть, как до умопомрачения безрассудно позволял старшему одаривать себя поцелуями и ласками.       Все эти воспоминания держали его на плаву в последние месяцы, пока юноша не видел Дэвида. Они же заставляли его задуматься о том, смог ли бы кто-то ещё заставить его испытывать всё то, что он чувствовал рядом с Блэком. И от одной только мысли, что его тела касаются руки кого-то другого, что какой-то мужчина шепчет ему на ушко умилительные постельные прозвища, что кто-то, кроме самого Дэвида, позволяет себе бесстыдно пользоваться возбуждением юноши, Билли бросало в дрожь от страха. Одновременно с этим он чувствовал тошноту, комом поднимающуюся к горлу от омерзительности этих выдуманных сцен, что разлагались в его голове.       Того, что юноша чувствовал к Дэвиду, он не чувствовал ни к кому больше. Каким бы невероятно красивым и соблазнительным человек перед ним ни был, Билли просто не чувствовал ничего, кроме ненависти и раздражения, которые испытывал ко всем вокруг. Он не испытывал ни любви, ни нежности, даже банального чувства возбуждения в нём не было. Тогда он задумался, почему же он не может провести ночь хоть бы с кем-нибудь, чтобы удовлетворить собственные потребности и забыть о детективе. Но ответ не заставил себя долго ждать: Билли испытывал к Дэвиду далеко не только сексуальное влечение, совсем нет.       Юноша испытывал к зеленоглазому глубокое чувство привязанности, которая граничила с заботой и изнеженной любовью. Он хотел нежности только от него, хотел, чтобы только Дэвид целовал его, чтобы только его руки касались юного тела и только он видел бы Шепли перед собой в столь раскрепощённом и беспомощном состоянии. Сложностью было то, что он не испытывал того чувства безопасности, спокойствия и беспечности, какое ощущал рядом с Блэком, ни с кем другим.       Билли не умел доверять людям, но научился верить Дэвиду. Он знал этого человека и прекрасно был осведомлен о том, что старший никогда не позволит себе совершить в сторону своего милого мальчика то, что не побрезгуют сделать другие. Из-за настолько явного чувства безопасности и некой подростковой беспечности Шепли и мог довериться Дэвиду. Именно поэтому он мог забыть обо всём вокруг и упасть в объятья чуткого детектива, который непременно не позволил бы ему думать о чём-либо кроме него самого.       Именно так Билли и сделал: он поддавался горячим рукам старшего, он остервенело впивался в его губы и сжимал в своих ладонях скомканную на спине рубашку Блэка. Ему казалось, что его бросает из жара в холод, он вновь испытывал те самые ощущения, разливающиеся в груди то щекотливым пощипыванием, то мощным ударом по нервной системе.       Юноша вцепляется в чёрные волосы старшего и, задыхаясь от возбуждения, стаскивает с него рубашку вырывая пуговицы, пока сам Блэк наслаждается диким рвением своего милого мальчика. В это время старший ловит каждый взбудораженный желанием вздох своего возлюбленного, каждое резкое и нетерпимое движение. Такой Билли, истосковавшийся по близости, нравился ему ничуть не меньше, чем тот изнеженный и избалованный, словно кисейная барышня, вечно краснеющий Билли, каким он был с ним ранее.       Дэвид только сейчас полностью понимает, что юноше без него было столь же невыносимо существовать в этом мире, как и старшему без Билли. Он ощущает, что его милый мальчик стал легче, чем был ранее, замечает он и слезы на его глазах, когда он смотрит на него. Сколько же боли и сожаления он видит в этих прелестных глазках совершившего глупость Билли, из-за которой он же сам и страдал. Дэвид обязательно заставит мальчишку рассказать, почему он так сделал, почему просто ушёл от проблемы, в то время как Блэк пытался её решить.       Ну, а пока, как юноша и предлагал, детектив собирается сорваться на стервозном и слишком уж изнеженном Шепли, который, на удивление, сейчас довольнее и податливее мартовской кошки.       — Бут... — вдруг отстранившись, говорит Дэвид, упираясь рукой в стеклянную бутылку позади себя, желая прерваться, чтобы убрать её.       — И черт с ней, — притягивая за ворот детектива к себе и впиваясь в его губы, шипит мальчик, второпях яростно отшвыривая бутылку ногой в сторону. С треском стекла задора в обоих становится в разы больше, а с уст Блэка срывается удовлетворительный смешок. Оба даже не успевают заметить, как оказываются на мягкой постели, забывая о разбросанной в разные стороны одежде, о разбитой бутылке, о пахучей пепельнице, стоящей рядом с ложем. Из головы вылетает всё, о чем за последнее время думал каждый из них.       Сейчас нет никаких проблем, никакой ненависти, никаких секретов, между ними сейчас только любовь, вожделение и безусловная отдача друг другу. Они вдруг забывают обо всех проблемах вокруг, концентрируясь лишь друг на друге. И это сводит с ума обоих, каждый из них знает, что он может спрятаться от всего в объятьях любимого и оставаться там так долго, как только захочет.       Дэвид хочет вечности вместе с этим юношей. Билли хочет хотя бы день, ещё один день, час, минуту рядом с ним, лишь бы не прощаться.       Дэвид был для Билли первым во всём. Он был первым, кому юноша смог доверять; он был первым, кого Билли полюбил; первым, кто одаривал его шею и ключицы поцелуями. Дэвид был первым, кому исцелованный, изласканный вдоль и поперек, раскрасневшийся и тяжело дышащий юноша прошептал на ухо: «Ещё». Был первым, кто без лишних колебаний повалил на кровать, крепко стиснул в объятия и не получил за это пулю в висок, а именно такая дальнейшая судьба ждала любого выродка, кто позволил бы себе совершить в сторону Шепли хотя бы один процент того, что позволительно Блэку. Позволял он многое, и нельзя сказать, что что-то из этого было ему не по душе. Если бы так и было, то он непременно отказал бы старшему.       В столь интимном плане прямолинейность Шепли всегда была кстати, ибо не приходилось старшему выслушивать часовые пояснения того, что ему не нравится или нравится. В таком состоянии юноша перед ним был самой настоящей открытой книгой, он говорил, чего хочет, говорил, чего не хочет, благодаря чему Блэк всегда знал, что ему нравится, мог сопоставить их желания, которые, к слову, были на удивление схожи.       Однако, кое-что порой не давало старшему покоя: это была упёртость, её у этого мальчишки было не отнять даже в таком деликатном деле он был хлеще барана. Упёртость, бывало, мешала самому Дэвиду, но и здесь они умудрились договориться. Один не умел и не хотел подчиняться, а другой желал видеть подчинение хотя бы в небольшом объёме, и когда не получал его, игра насыщалась грязными и нечестными путями получения покорности. Это пришлось по вкусу обоим, так нашлась их личная золотая середина.       Однако сегодня этой золотой середины не существовало, оба позабыли о ней, и это принесло им то самое удовольствие, что отдаётся болью в суставах и мышцах на утро.       Дэвид прислонил два пальца к шелковистой коже на подбородке младшего, который восседал на нём, наслаждаясь горячими поцелуями на своей шее. Но лёгкий жест Блэка вынудил его опустить голову, и старший впился в чуть приоткрытые губы с требовательным глубоким поцелуем, пока юноша уместил одну ладонь у парня на предплечье, а другую на макушке, где невольно тянул детектива за густые чёрные пряди.       Оба не были смиренны друг перед другом в эту ночь, оба изголодались друг по другу настолько, что лёгкие травмы из-за неосторожности, как укусы, синяки или царапины, казались романтичным шармом. Оба дорвались до того, чего так долго желали, и они не хотели останавливаться на полученном.       Дэвид хотел всю ночь слышать шелковистый голосок своего изящного мальчика, хотел слышать, как со временем в нём появляется вымотанная хрипотца. Хотел до самого утра выслушивать до одури соблазнительные непристойные выражения на французском, которые он не понимал, но чувствовал их опошленный смысл. Хотел видеть затуманенные желанием глазки светловолосого сорванца, которые он блаженно закатывал, он хотел свести его с ума, хотел заставить утомиться настолько, чтобы завтра с утра он даже и думать не мог о том, чтобы и шага сделать в сторону входной двери.       Его аккуратненькие пальчики порозовевшие на кончиках, его аристократично бледная кожа, мягкая словно ангельская плоть и грациозные, но стеснительные повадки будоражили разум. Для кого-то молодой человек был слишком смазливым, слишком сладким, утончённым и изнеженным на вид, а его характер чересчур колким и нахальным, но для Дэвида он был самым настоящим произведением искусства. Блэк считал, что именно так выглядела бы муза совершенно талантливого и безумного художника. Он бы написал Билли таким же, каким он был в реальности не меняя ничегошеньки. Не стал бы исправлять шелковистые румяные щёчки переходящие в точечные скулы, не посмел бы тронуть кистью аккуратные ровные зубки по верхнему ряду которых тот в порыве страсти проводил своим поганым язычком.       Он был для него словно личным наркотическим веществом от которого старший не был бы против получить передозировки, его тоненькие руки, мягкие волосы, великолепный носик на котором красовалась миниатюрная родинка и худощавое тело подростка... Всё это сводило с ума. Лишь взглянув на исключительно красивого юношу Блэк буквально готов был провалиться под землю от того насколько же пошлые мысли начинали заполнять его голову. Однако он знал, что если все эти мысли воплотились в реальность, то они принесли бы его милому мальчику только нескончаемое удовольствие       Дэвид никогда, черт возьми, никогда в жизни не встречал столь совершенного тела, столь прекрасной плавной фигуры, столь манящих покусанных им же губ... Он обожал рассматривать обнажённое тело своего милого, терпеть не мог когда тот скрывался под одеялом, но знал, что делает он это не от стеснения, а от холода.       Он был таким хрупким, таким хлипким будто деревце готовившиеся к смерти, будто вольный журавль и одновременно таким сильным. Если бы Дэвид хотел то с лёгкостью мог бы сломать этого мальчишку пополам одним ударом, но грубости позволить не мог. Ох, только не с ним. Молодой человек не мог ничего поделать со своей любовью к Шепли и младший это понимал настолько прекрасно, что вскоре после того как они стали встречаться научился виртуозно издеваться над Блэком. Точнее над его бурлящим в венах возбуждением, он научился управлять им настолько хорошо, что если младшему и хотелось близости то даже не сказав ни слова он мог лишь взглянуть на Дэвида и тот знал все его желания. Азартная ухмылочка, невзначай отпущенный жест утонченной рукой в сторону старшего, случайно грациозное движение с явным подтекстом, вот как Шепли говорил "я хочу тебя". Он никогда не будет просить, ох, нет... Он сделает так чтобы его просили...       И Дэвид получил то, чего так желал. Юноша позволял и ему, и себе вытворять всё, что только взбредёт в их взбудораженные вожделением умы. Он крепко сжимал своими ладонями хрупкие ноги Шепли, игриво, по-собственнически покусывал его молодое упругое тело, от нежности переходя к грубости, и наоборот. Он искусно проводил языком по его утончённой бледной ноге, он покусывал шелковистую кожу оставляя на ней розовые пятна, он нежно стелил, но грубо брал желанное от чего мальчик только усмехался, словно издевательски скалился провоцируя старшего на большую грубость. Сегодня он хотел чтобы Дэвид был грубом, он хотел спрятаться в его злости и страсти от всех и вся.       На удивление, желания Блэка как никогда кстати совпали с желаниями Шепли, который легко поддавался на все провокации и запросто провоцировал сам. Этой ночью он был словно глина в руках опытного гончара. Да, моментами она отказывалась поддаваться рукам мастера, но после недолгих умелых ласк сдавалась. Светловолосый так сильно хотел старшего, что сам не успевал заметить, как он растворяется в объятьях парня, что силой вжимал его в белоснежную простынь, словно желая потерять там молодое, гибкое и такое любимое тело. Младший дразнил, играл, кусался, хохотал и умолял, он то невинно смотрел в возбуждённые глаза Блэка заставляя того стать жёстче к себе, то страстным взглядом ставил его на место беря инициативу в свои хрупкие руки.       Каждый из них наконец-то получил то, чего хочет. Они получили друг друга на целую ночь, желая, чтобы она никогда не заканчивалась, чтобы им не пришлось проснуться поутру и узреть ту самую страшную реальность, от которой они наивно спрятались в объятиях друг друга.       Ни Билли, ни Дэвид даже не задумывались о скором приходе утра…       То утро дало о себе знать во всех смыслах: от ярчайшего летнего солнца, которое, не смущаясь окон, проникало сквозь них в спальню, щекоча своими лучами носы лежащих в обнимку влюблённых, до уличных звуков обезумевших за окном граждан, которые по привычке своей были шумными, как и всегда. Однако в такое умиротворённое утро казалось, что люди и сигналы машин перешли в фазу ультразвука.       Билли, уже давным-давно проснувшись, лежит в объятиях горячего тела старшего, даже не допуская и мысли о побеге от него. Он попросту устал бегать, ему осточертело прятаться от Дэвида, прятаться от самого себя, от реальности, вся та ложь, в которую он сам пытался поверить, разбилась вдребезги, стоило только ему узнать, что детектив в опасности. Он сломя голову ринулся к Блэку, наплевав на свою ложь, проигнорировав все свои опасения и послав куда подальше все свои страхи, из-за которых он не мог спокойно любить.       Он сдался этому зеленоглазому джентльмену.       Поутру голова его не занята ничем кроме сокрушений о том, как же он мог так легко вернуться к старшему. После, поняв, что самобичевание ни к чему хорошему не приведёт, он задумывается о другом. Эти другим оказывается то, что ощутил юноша, только проснувшись, — боль, насколько же сильно ломило всё тело после столь бурной ночи. Дело было не в том, что они перестарались, хотя, возможно, и это тоже было причиной боли в мышцах. Однако в первую очередь причиной тому являлось то, что за последнее время в жизни юноши не было практически никакой физической активности, только умственные нагрузки, из-за чего тело так и ломило. Это был первый раз в жизни юноши, чтобы он практически не нагружал себя физически, и как оказалось, нагрузки ему необходимы ежедневно.       Обычно он загружал себя бегом, ведь в основном это и было необходимо для юноши, боевые искусства которому не дались от слова совсем. Его максимум был в отражении и избегании любых атак противника или в лёгких, точно в яблочко, ударах, на что-то большее его не хватало. А вот бегать ему приходилось частенько, столь же часто, сколько и на лету принимать дальнейшие решения. Поэтому бег граничил с препятствиями в виде стен, столбов, лестниц, крыш домов и так далее. Гибкость, скорость, быстрая ориентация в местности и нестандартный взгляд на ситуацию — всё это спасало его во многих ситуациях, а драться приходилось крайне редко. Такие нагрузки не только держали его в тонусе, но и воспитывали в юноше ловкость, проворность, скорость движений или решений.       И лишив себя подобного на несколько месяцев, он вскоре понял, что так продолжаться не может, но даже тогда подняться с постели раз в неделю и сделать что-то большее не мог. А когда смог, то, выйдя на улицу, ощутил некую уязвимость из-за собственной слабости, он знал, что был слабее обычного и мог пострадать, но всё же решился на пробежку.       Даже во время физических нагрузок его мысли были заняты Блэком, что привело к травме по невнимательности, и после подобного он бросил какие-либо попытки вернуться в привычное ему русло. Всё вокруг было таким ненужным без Блэка.       Дэвид, проснувшись, первым делом проверяет наличие на его постели Шепли и, только убедившись в том, что юноша, будто приклеенный к нему, не ушёл, спокойно выдыхает и блаженно прикрывает глаза. Однако тут же вспоминает всё то, что происходило между ними за последние месяцы. Блаженство и лёгкость как рукой снимает, на смену этим чувствам приходят тревога и неуверенность. Детектив не уверен в том, что юноша не уйдёт позже, например, сегодня вечером или через неделю, а тревожит его всё: от эмоционального состояния мальчика до скопившегося количества его проблем на один квадратный миллиметр. Дэвид не видел его ужасающее долго, отчего даже представить боится, что за это время натворил этот сорванец.       Детектив как никогда пристально следил за заголовками даже самых непримечательных газет, за новостями по тв и за слухами ближайшего к нему общества. Он хотел бы найти хоть что-то новенькое в медиапространстве, что могло бы быть делом рук Шепли, но никаких новых новостей так и не было. Радикальные протесты угомонились, они перетекли в мирные митинги, каких-либо продвижений в делах ранее объявленных политиков, пользовавшихся услугами Bloody Bird не было.       Всё стояло на месте, и неожиданно для самого себя Дэвид понял, что без кричащего на все стороны о творящемся беспределе анонима его последователи не имеют веса. Людям, что заинтересовались темой распущенности власти и жестокого обращения с несовершеннолетними благодаря Билли, без его кричащей и жаждущего справедливости личности мог прийти каюк. Им был необходим постоянный информатор, человек, который знал, как идти вперёд, человек, который был опытен в расследованиях и умел докопаться до истины и заставить всех вокруг понять её.       Вот каким был Шепли, и без него люди, уверовавшие в простую, но уродливую правду, теряли свой запал.       — Хочешь поговорить? — поглаживая обнажённое плечо юноши, лежащего практически на нём и уткнувшегося в его грудь, вдруг спрашивает Дэвид хриплым ото сна голосом, и в ответ получает положительный кивок. — А можешь? — уточняет старший, на что слышит напряжённое молчание, а спустя несколько секунд и ответ.       — 30% на 70%.       — Давай хотя бы 30%, — делая вид, что задумался над выбором, отвечает Блэк.       — Я случайно встретился с Джули, которая попросила помощи, чтобы упечь тебя в центр реабилитации алкоголиков. И вот я здесь, — монотонно вещает юноша последовательность вчерашних событий, из-за которых он сейчас лежит в объятиях зеленоглазого.       — Сжалился?       — Испугался...       — Испугался чего? — непонятливо хмурится Блэк на прозвучавшие слишком болезненно слова младшего.       — Того, что ты можешь исчезнуть, — чуть тише признается тот, но Дэвидом эти слова воспринимаются не так чувственно, какой в них смысл закладывал Шепли, а потому он тут же еле слышно усмехается.       — Как ты недавно.       — Нет, не так, — приподнявшись, противится юноша предположению Блэка. — По-настоящему, что исчезнешь и я никогда больше не смогу найти тебя… — он вдруг начинает мяться, не в силах сорвать со своего языка заветные слова, которые так хотел сказать старшему, которые с горем пополам он смог сказать пару раз хотя бы в своей безмолвной квартире. — Я… Эм… Ох черт, тяжелее, чем я думал, — ругается он, раздражаясь от своего фонетического поноса.       Да, в его представлении признаться Блэку даже в своих мыслях ему было тяжело, что уж говорить о том, чтобы сказать всё это в реальности самому Дэвиду, смотря в его болотистого цвета глаза.       — Что, прости? — не понимая, что пытается сказать ему Билли, резко бросает в его сторону детектив. Юноша решает подняться и, укутавшись в половину одеяла, сесть рядом с полулежащим Дэвидом, посмотреть на него, чтобы увеличить вероятность правдивых в его признании мыслей, ведь, глядя в разные стороны, ему легче солгать, а этого он не хочет. Не сейчас.       — Я вдруг понял, что ты один из немногих людей, после кончины которых я смогу вспомнить только хорошее… — выдавливает он из себя пока Блэк мысленно восклицает:       " Я, что должен принять это за комплимент?!"       А юноша только обречённо вздохнув, опускает голову, закрывая лицо руками и бубня: — Боже… Как тяжело-то оказывается говорить это тебе, а не стене или фикусу в углу комнаты…       — А ты попробуй смотреть в глаза, — немного рассеянно лепечет Дэвид и уверенно приподнимает личико своего милого мальчика, заставляя того встретиться с собой взглядом. Но спустя пару секунд юнец жалостливо сводит брови и умоляюще пищит:       — Я сейчас умру…       Это вызывает у детектива тёплую полуулыбку, ибо его игривый комочек харизмы, кажется, пытается раскрыть его скромной персоне свои душу и сердце. Блэк убирает руки, но глаза юноши так и застывают в районе очей старшего, что говорят о его решительном, пусть и боязливом настрое.       — Я… Я нуждался в тебе, — улыбка Дэвида сходит на нет. — Я… Я хотел, чтобы ты был рядом, я думал, что хотел бы тебя любого, лишь бы ты просто был рядом. Любишь ты меня, испытываешь отвращение или пусть ненавидишь — не важно, лишь бы ты был рядом со мной. Ведь даже если бы ты ненавидел меня, но был рядом, то я был бы живее, чем когда тебя не было, — запутавшись в клубке собственных мыслей, пытается Шепли донести до старшего свою искреннюю правду.       После, забывая обо всём страхе перед нежными и романтичными словами и беря свою смелость в кулак, продолжает:       — Я очень хотел любить тебя, хотел заботиться, хотел... Но мне было страшно потому что я боюсь людей, я годами принуждал себя ненавидеть всех желая обезопасить себя. Но... оказалось, что я просто запрещал себе меняться. Я выверил до миллиметров тот образ, тот характер, тот смысл жизни, которому я следую. Я боялся, что изменившись проиграю...       С тобой мне было страшно с того самого дня нашего знакомства, ведь я боялся, что я способен на привязанность. Но вскоре она стала любовью. Я боялся, что это станет моей слабостью. Я боялся обзавестись слабостью, боялся того, что я привыкну к тебе, что из-за своих чувств я отвлекусь настолько, что могу сделать что-то глупое или принять необдуманное решение. Боялся и того, что ты станешь рычагом давления на меня и кто-то захочет этим воспользоваться, — совершенно не фильтруя свой поток мыслей, волнительно рассказывает он о своих чувствах и переживаниях.       У Дэвида медленно от удивления открывается рот.       — Из-за тебя я менялся, и это была твоя вина. Ты хоть заметил, как сильно я менялся? Я с каждым днём становился мягче, податливее, добрее и человечнее, в некоторых случаях я не действовал так радикально или жестоко, как раньше. Ты делал меня лучше. Мне это не нравилось, потому что я таким быть не должен. Понимаешь, это… это не для меня — быть таким хорошим, как ты, понимаешь? — наивно задаёт он риторический вопрос, на который Дэвид не отвечает.       Пусть Билли и делает небольшую паузу, якобы позволяя дать старшему ответ, но на самом деле короткая тишина между ними лишь для того, чтобы составить разбросанные по его разуму слова воедино.       — Я боялся, что из-за изменений проиграю, но больше этого я боялся, что ты можешь пострадать из-за меня. Я хотел отвести внимание от тебя, я не хотел, чтобы с тобой что-то случилось по моей вине. Поэтому ушёл, я думал, что так смогу решить проблему, что так смогу предотвратить своё становление размазней, но, оказавшись один, понял, насколько это была плохая идея. Я вдруг не хотел есть, спать, вообще делать что-либо, я не мог даже подняться с постели. Мне было тяжело думать о чем-либо кроме нас… кроме тебя. Мысли были заняты тем, что бы я хотел сказать тебе, в чем бы признался, — хмурится мальчик, нервно вздыхая. — Мне было так плохо, и я не мог понять почему…       — Отчего же ты страдал? — не успевает Билли закончить, как старший тут же задаёт интересующий его вопрос, чтобы юноша не успел придумать ложь в ответ. Да, сейчас Билли выговорился ему, позволил себе сказать всё, что накипело, но даже в этих словах мальчика он заметил неправду. Ненамеренную, нет, эта ложь была той, в которую он сам себя заставил поверить, чтобы скрыть от себя неугодную правду.       Блэк хотел избавиться даже от этой лжи.       — Я не знаю.       — Ты знаешь, — твёрдо отвечает ему детектив.       — От любви… — словно боясь пораниться от собственных слов, нежно, невинно говорит младший. — От тоски…       — Нет, — в ответ столь же аккуратно слышится голос Дэвида, который полон готовности вправить этому мальчишке мозги.       Ему больно смотреть на то, как Билли бегает от самого себя, больно смотреть, как юноша верит в собственную ложь, которую придумал ради того, чтобы не поддаваться истине, которая так пугает его. Парень не хочет, чтобы юноша продолжал мучиться, и собирается эту ложь искоренить, ведь только тогда у них будет шанс на настоящие отношения.       — Ты страдал от того, что кто-то заставил тебя почувствовать то, что априори делает человека другим. То, что кто-то заставил тебя снять маску, которую ты даже наедине с собой годами снять не мог. Ты не смог принять собственную слабость передо мной, именно это и делало тебя слабым. Но когда всё же ты смог принять её, то меня уже не было рядом и радоваться у тебя не было сил... Твои страдания были из-за того, что ты не мог отличить правду от собственной лжи. Ты страдал от того, что не мог набраться смелости, чтобы быть самим собой, чтобы взглянуть правде в глаза.       Ты заврался настолько, что твоя ложь стала для тебя правдой, что свою маску ты стал воспринимать как себя настоящего. Прежде всего, ты ушел потому, что не мог принять себя настоящего и боялся, что твои изменения повлияют на ход расследования. Ты боялся проиграть... А если бы это случилось, то рухнула бы самая главная цель твоей жизни. И только во вторую очередь ты не хотел, чтобы пострадал я, а если точнее, ты просто не хотел испытывать чувство вины и тоски.       Даже сейчас ты лжёшь, говоря о том, что первым делом боялся за меня. Ты прикрываешься благими намерениями, якобы хотел спасти меня от смерти, а отношения от провала. Но ведь ты к этому и вёл нас намеренно. Ты не спасал. Да, может, тебя это и волновало, но в первую очередь ты думал о себе, думал о своих слабостях, о своём благополучии в этой ситуации и о своём положении. И потому ты решил устранить из своей жизни причину своих изменений, чтобы не проиграть.       Каждое слово даётся Блэку с трудом, и, когда он видит на широко распахнутых глазах юноши сверкающие слезы, ему становится всё сложнее и сложнее. Но несмотря на то, как больно, возможно, сейчас он делает Билли, он знает, что это необходимо для них обоих, и слезы на глазах младшего тому подтверждение.       Дэвид ближе к себе притягивает за руку мальчика, который, как безвольная кукла, поддаётся, и, так же пристально смотря в его глаза, как никогда серьёзно говорит:       — Ты сам для себя незнакомцем стал, а я-то тебя знал прекрасно, тебя настоящего... Это противоречие убивало тебя, потому что в твоём представлении никто не может знать тебя лучше, чем ты сам. Но я знал. Если ты хоть ещё один раз соврешь себе или мне, клянусь, я сделаю так, что ты никогда больше меня не увидишь.       Сказанные Дэвидом слова откликаются в сердце юноши болезненным эхо и расползаются по каждому миллиметру его тела, словно кровь, бегающая по венам, или паразиты, поедающие его плоть. Глаза Билли застыли на лице старшего, он наконец-то услышал правду, но не от самого себя, а от человека, которому он доказывал, что тот недостаточно хорошо знает его. Которому пытался внушить, что никакой любви к нему и не было, которому он причинил боль, которым рисковал, наплевательски относясь к его жизни, будто она не ценнее упаковки жевательной резинки.       Юноша готов был подписаться под каждым словом Блэка, который был так внимателен к его персоне, что заметил то, что отказывался замечать сам Шепли. Билли, безусловно, был эгоистом, и к этому он себя приучал долгие годы. Он вырабатывал в себе то самое чувство превосходства собственной жизни над жизнями других, чтобы не жалеть, не горевать по душам умерших незнакомцев на его пути. Это качество эгоизма, равнодушия к цене чужой жизни и жажда не быть простым человеком привело его туда, где он находился сейчас. Оно долгие годы спасало его и одновременно губило оставшиеся крупицы человечности его души.       Именно человечности юноша пытался избежать, ведь, пока он оставался человеком, пока проявлял к другим людям присущие человеку чувства и шёл у них на поводу, он был слаб. Он испытывал жалость, грусть переживания и волнения за других людей раньше, и ни к чему хорошему это не привело, поскольку тогда он начинал жертвовать собой в угоду других.       Билли не хотел жертвовать собой, он хотел, чтобы ради него жертвовали другие, ведь только его жизнь имела значение. И сейчас юноша поистине сожалеет о том, что привил себе столь бесчеловечное чувство равнодушия ко всему вокруг. Он сожалеет потому, что это чувство равнодушия наконец-таки коснулось самых близких ему людей: Оскара и Дэвида. Он проявил равнодушие и невнимательность к обоим: первого потерял, а второго собственноручно попытался угробить, лишь бы угодить себе. Только когда он перешёл эту грань, когда Дэвид указал ему на это, он осознал, насколько чудовищное чувство им овладело.       — Я не буду врать… — Дэвид чувствовал, как в груди мальчика перед ним всё колыхалась, прямо-таки тряслось, как его тихий голосок дрожал, как он со слезами застывшими на глазах честно клялся.       И Дэвид верил. Билли хочет познакомиться с собой настоящим, даже если будет больно, даже если будет сложно, он всё равно хочет это сделать. Ведь он только сейчас понял, что жизнь в собственном обмане — не жизнь вовсе.       — Ты любил меня?       — Да.       — Ты любишь меня до сих пор?       — Да.       — Ты лгал, когда говорил, что пользовался мной?       — Да, — всё так же положительно отвечает Билли, жалостливо глядя невинным чистым взглядом светлых глаз на детектива перед ним, который голыми руками вырывает из него признания, чтобы добраться до его души и сердца, ибо они лгать не могут. По его щеке стекает первая слеза, уста чуть приоткрыты словно готовы отвечать на самые тягостные вопросы и дальше.       Дэвид знает, что именно сейчас он знакомиться с собой настоящим, ему так страшно, ему так больно от этого знакомства с самым близким но одновременно неизвестным ему человеком. С самим собой.       Он видит, как больно, неуютно и неприятно юноше от его слов. Но излечение бывает крайне болезненным, порой более болезненным, чем сам недуг. Это и есть их случай.       — Ты пытался заставить себя скрывать собственные чувства от самого себя?       — Пытался.       Каждый ответ, Дэвид ловит каждый ответ и запоминает его на всю жизнь, потому что сейчас юноша перед ним как никогда честен, а в первую очередь перед самим собой. Такое бывает редко, если не впервые.       Это болезненно, это неприятно, и по Шепли видно, что он бы никогда в жизни сам этого не сделал, что никогда бы не стал ковыряться в собственных столь забытых и болезненных проблемах. Однако это и есть путь к тому, чтобы стать самим собой, а не той лживой, грязной версией себя, которая привлекает нас своей силой, своей неуязвимостью и непокорностью. Иногда даже она, даже эта сильная версия нас самих даёт трещину, и вот тогда под оболочкой лжи виднеемся истинные мы.       — Я верю, что тебе было плохо без меня. Но знал бы ты, какого было мне… — обдумав слова Билли, отвечает Дэвид, сдерживая самого себя, дабы по его щекам не покатились горькие слёзы боли и обиды, которые ему принёс этот запуганный самим собой юноша.       Несмотря на то, что заветные солёные ручейки так и не текут по его щекам, при одном только взгляде в его зелёные, наполненные влагой глаза становится понятно, какую боль он переживал. Старший прекрасно видит, что Билли осознаёт ещё и то какую боль ему предстоит пережить в будущем. Он всё понимает.       — Я верю, что ты испытал боль, верю, что ты тосковал. Я с пониманием отношусь к тому, почему тебе так тяжело даётся доверие. Я верю и в то, что ты принял свою любовь ко мне, — как можно ласковее и безобиднее говорит ему Дэвид, но, всё же не удержавшись, медленно и крепко цепляется рукой за одеяло, в которое укутан мальчик, и резким рывком притягивает к себе, сокращая расстояние так, что между их лицами нет и десяти сантиметров личного пространства.       Дэвид понимающий, чуткий и заботливый, но даже его можно довести до ручки, до такого состояния, что он может проявлять грубость и агрессию. Этого и добился Шепли, который тут же вздрагивает от столь жестокого касания детектива и испуганными глазами глядит на него.       — Но теперь я спрошу ещё раз. Что стало катализатором твоего ухода? Учти, если ты соврëшь, я вышвырну тебя за порог, не постесняюсь…       Страх в глазах светловолосого тут же пропадает, ведь он согласен рассказать правду, согласен разобраться во всём, что происходило между ними и о чём они оба умалчивали, потому что он только сейчас понимает, что у него нет больше сил лгать. Даже самому себе.       — В один вечер ты оставил меня одного в своём кабинете, зазвонил телефон, и твой технарь сказал, что отследил транзакцию из Лондона. Получателем оказался банковский счёт твоего брата.       — Ты подумал, что я всё же оказался фальшивкой... Подумал, что я не любил тебя, а использовал?       В ответ юноша кивает. Он делает это так наивно, словно ощущает всю банальность собственной логики.       «До чего же ты сам собой запуган, насколько же зациклен на себе и веришь в то, что каждый второй хочет тебе навредить».       Дэвид и раньше обращал внимание на эту проблему, но никогда бы не мог предположить, к чему это их приведёт.       — Ты до последнего момента не верил мне?       — Я не верил себе. Всю жизнь бегство было единственным выходом для меня... Я не знал, что бегу от себя... – смотря в пустоту по щекам мальчика льются беззащитнве слезы, Дэвид не старается даже небрежно скрыть и свои слезы от признаний мальчика.       — Давай так, — серьёзно говорит Дэвид, угомонив весь вихрь своих чувств, и с холодной головой готовится разъяснить юноше выход из сложившейся ситуации. — Если ты готов верить мне, позволить себе быть настоящим рядом со мной и не разыгрывать тут представлений, можешь остаться. Я всё так же буду любить тебя. Если нет, то мы оба остаёмся при своём. Оба свободны: я от тебя, ты от меня.       Первые несколько секунд оба смотрят друг другу прямо в глаза, Дэвид уже готовится к тому, что прямо сейчас его милый мальчик встанет и уйдёт от него прочь, навсегда. Билли же даже мысли не допускает об этом. Он молча и очень крепко обнимает детектива, позволяя себе расплакаться перед старшим.       Он согласен, согласен на всё, лишь бы Дэвид был рядом, лишь бы ни он, ни старший больше никогда не испытывали той муки, которую каждый из них пережил вдали от дорогого сердцу человека.       — Хватит этой лжи, от неё ничего хорошего не происходит. Нам нужно поговорить, — заключает Дэвид, обхватывая хрупкого, слегка дрожащего младшего в ответ, и крепко-накрепко прижимает его к себе. Он вдруг чувствует, как с его души падает огромный камень. — Я полагаю, тебе есть что сказать.       — Ты воняешь, — в слезах отвечает ему Билли, и эта неожиданная перемена в настроении юноши заставляет Блэка рассмеяться по-настоящему, искренне.       — Издеваешься?       — Чуть-чуть... Прости меня... Пожалуйста. Прости, — всхлипывая, говорит Билли, стараясь обнимать Дэвида как можно крепче и крепче с каждой секундой, лишь бы почувствовать, что он на самом деле здесь, что старший никуда больше не уйдёт и сам юноша никуда от него не сбежит, что бы ни произошло.       — Я так страшно скучал... Дэвид, ты просто не поймёшь как без тебя мне было плохо... Прости меня, пожалуйста прости. Ты мне нужен. Ты ужасно мне нужен, – крепко накрепко обнимая старшего плакал парень не стесняясь как можно ближе прижиматься к старшему.       Билли страшный эгоист, это истинная правда, которую он сам никогда и не скрывал. Но он и не нарцисс, это легко заметить по его маниакальной самокритичности: он не восхищается собой, боится самого себя и ненавидит самого себя достаточно, для того чтобы в какой-то момент начать прятаться от того чудовища, каким он себя сотворил.       Это чудовище может любить.       Но сколько же боли пришлось выдержать, чтобы в конечном итоге признаться в том, что это любовь…

***

      На следующий день в половине пятого Билли, сидя за столом в гостиной, расслабленно рассматривает виднеющиеся за окном многоэтажные здания. Он задерживает взгляд на окнах, в которых кого-то видит, засматривается на медленно летящие облака. Он, не замечая быстротечности времени, столь же лениво, как и передвигающиеся по небу белоснежные облака, наблюдает за миром, находящимся по ту сторону окна.       Одним словом, Шепли как будто наслаждается своим бесполезным времяпрепровождением, за которое раньше имел привычку ругать себя. После тяжёлого разговора, на который ему было совсем не просто решиться, Билли чувствует себя опустошённом, будто бы из него выжали все жизненные соки. Однако эти пустота и спокойствие в его душе — успокаивающие, он чувствует, что по-хорошему устал от общения с Блэком, и не только общения. Впрочем, чувство облегчения и беззаботности, которое он испытывает с Блэком, не может его не успокаивать. И несмотря на это, Билли приходится всё же вспомнить о том, что на их тогдашнем разговоре всё не закончилось, им предстоит такой же, если не сложнее, диалог об их лживых или попросту не сказанных словах.       А пока юноша рассматривает поистине обворожительный пейзаж за окном, он вспоминает, что занят совершенно не тем, на что отвлекается. И после этого замечания к своей персоне переключается на более полезное занятие.       Он внимательно и одновременно нехотя вглядывается в экран компьютера перед ним, на котором транслируется записанная камерами видеонаблюдения погоня. Точнее, он рассматривает частичные фрагменты догонялок, происходящих между ним и неизвестным, выстрелившим в Джареда.       Поутру, когда они пили кофе, Дэвид поведал ему об этих записях, которые принёс вчера вечером Джастин. Друг не нашёл Блэка на первом этаже и побоялся подняться выше, дабы не смутить хозяина этого дома, и просто оставил их в гостиной. Тогда Шепли отставил недопитый кофе, включил музыкальный канал на телевизоре, чтобы мало-мальски расслабиться, и, схватив диски с записями, принялся просматривать. Однако, как и ожидалось, там его не ждало ничего невероятного.       Спустя час Билли наскучило смотреть безмолвное чёрно-белое кино, и он отвлёкся на записывание в своём блокноте новых мыслей о расследовании. А записать было что, ведь сейчас юноша планировал ввести в курс дела детектива, для чего было необходимо преобразовать всю ту ахинею, разбушевавшуюся в его голове, в структурированный текст и безобидно преподнести Блэку. Безобидно это стоило делать, потому что Билли подозревал, что отец Дэвида, возможно, связан с этой организацией.       Не будем забывать: мужчина занимался работорговлей, и немудрено, что он скупал рабов в разных местах. Возможно, именно он был перекупщиком последних вариантов из Bloody Bird. Система, в которой состояла эта организация, была тесно переплетена с баснословными деньгами и безвольными рабами, которые, в свою очередь, вели к Роберту Блэку.       Билли свыкся с фактом того, что отец Дэвида занимается настолько чёрным бизнесом, но он не мог ничего с этим сделать. Шепли не мог контролировать такой масштабный и выстроенный в идеальную форму безнаказанности бизнес, ведь он всего лишь человек. Он не способен на такое, это должен делать не он, а те высокие политические шишки, которые, вместо того чтобы пытаться контролировать и держать этот грязный бизнес в узде, охотно им пользуются. О дивный мир…       Спустя несколько часов непрерывной работы юноша замечает, что он уже не только пишет, но и просматривает волнующие его статьи, газетные вырезки на компьютере детектива, выписывая из них то, что может пригодиться. Казалось бы, он лишь начал с того, что невзначай решил просмотреть записи с камер видеонаблюдения, ожидая найти детали, которые мог упустить во время погони, но его занесло чуть дальше. А потому слегка уставший Шепли отвлекается на мягкое и до безобразия прелестное создание, крутящееся у его ног, — на чёрного котёнка, который по непонятным причинам решил вымахать до размеров средней собаки. Билли гладит котяру, а из-за услышанной им мелодичной песни, неожиданно заигравшей по телевизору, которую он крайне любит, Шепли окончательно расслабляется и похрустывает пальцами рук, очередь переходит на спину и шею.       — Это отвратительно, — сокрушается Дэвид, с наигранно недовольным выражением лица присаживаясь на диван напротив юноши, который громко похрустывает своими суставами.       На это Шепли тихо посмеивается, заканчивая свои жестокие репрессии в сторону чуткого на слух детектива. Он устало зевает, открывшиеся глаза сверкают так ярко, что отражаются в мониторе компьютера светящейся синевой, которая привлекает к себе взгляд старшего. Признаться, Дэвид уже долгое время задумывается о том, как так происходит, что глаза юноши светятся. Ему до ужаса интересно услышать, на что же способны такие глаза. И он решается спросить:       — Как это получается? — удобно усевшись, стреляет он своим озорным взглядом на уставшее создание, сидящее напротив него. Всё же Дэвид успел не хило так соскучиться по этому сорванцу. Каждый раз, когда он смотрит на него, его уста невольно озаряются лёгкой полуулыбкой.       — Хрустеть?       — Нет, то, что они светятся, — поправляет себя детектив.       — Я не знаю. Никогда не знал ответа на этот вопрос. Когда впервые заметил за собой такое, испугался и сказал родителям. Они тогда не то чтобы поверили, просто… — на секунду он задумывается, словно вспоминая нужное ему слово, и, выдохнув, говорит: — Я был ребёнком с весьма бурной фантазией, поэтому они поговорили со мной об этом и забыли. Это случалось вновь и вновь, но, присмотревшись, я решил, что не стоит говорить об этом родителям. Вскоре я как-то не особо боялся, было больше интересно, я стал изучать мир не так, как другие, потому что в моих глазах он выглядел иначе. Шли годы, я многое узнавал о своих глазах, но несмотря на то, что прошло уже много лет, я до сих пор не знаю, что со мной и какие ещё способности своих глаз я пока не обуздал. И Оскар не знал, и никто не знает.       — На что они способны?       Билли задумчиво вдыхает и, поудобнее усевшись на стуле, принимается нервно подчиняться своей привычке ковыряться в ногтях во время столь личных разговоров. Он размышляет о том, что может рассказать Блэку, что в его представлении старший имеет право знать о его более чем превосходном зрении. На этот вопрос быстро находится ответ. Пусть он и скомкан, как брошенное в мусорное ведро неугодное творение критичного к себе художника, но он есть.       — Ну, я могу определить твою точную группу крови, твой возраст и различные физические недуги. Могу взглянуть на твою одежду и определить, из чего она сшита, могу узнать, что скрывается в теле человека и кто стоит за его спиной. У меня нет слепых зон, как у вас, я знаю, что происходит за моей спиной, если мне это необходимо. Я вижу самые уязвимые участки тела человека, никогда не бью наугад и не стреляю куда попало. К примеру, могу увидеть, что у тебя металлическая спица в руке, и прицелиться именно туда, потому что это место предыдущей тяжёлой травмы. К слову, всегда знаю, какое у тебя оружие при себе, куда ни прячь, я всё равно буду его видеть, как и твои кости, мышцы и нервные окончания. Я всегда вижу самые уязвимые места человеческого тела, я их выучил, я всегда знаю, где слабое место. Я попаду точно в цель насколько бы далеко она не находилась... Я всегда и всё вижу, — крайне обречённо для человека с таким феноменальным зрением говорит юноша.       Каждый из нас может подумать, что было бы весьма кстати иметь такие же способности, но только не Билли, у которого они уже имеются. Как оказывается, такие глаза несут в себе не только хорошее, умение видеть то, что ты хочешь, и то, что тебе необходимо, приходит лишь с годами. До этого момента юноша прекрасно помнит, что ему приходилось видеть насильно, он помнит, как был ребёнком, который порой видел то, что ему не стоило видеть. Это происходило по вине зрения, которое просто не позволяло ему иметь слепых зон.       В то время, когда мальчик ещё только начал знакомиться со своей особенностью, он не умел перевести взгляд в другую сторону и отвлечься от того, что он видит. Этому он научился спустя долгие годы. Он не мог, как любой другой человек, просто перевести взгляд и не смотреть на то, что ему не нравится. Когда мальчик делал так, он всё равно видел происходящее за своей спиной, и только закрыв глаза, Билли мог хотя бы на некоторое время успокоиться. Успокаивал он себя тем, что увиденное им его не касается, что этого теперь нет, как и страха.       Многие замечают в такой особенности только хорошие её стороны, считают это зрение преимуществом, божественным даром или чем-то ещё, но они не особо задумываются о том, что с ним невероятно тяжело жить, что такое зрение нужно научиться контролировать, чтобы оно не стало самым главным врагом. Это не даётся так легко, как может показаться. На то, чтобы совладать со своим зрением, Билли понадобилось около пяти лет, и только по истечению этого времени у юноши получилось обуздать свою странность, которая всё же иногда брыкалась и своевольничала.       Дело в том, что его зрение, его глаза, по словам Оскара, были будто бы отдельной частью его тела. Вполне себе самостоятельной частью. И то, что они могли взять и загореться на пустом месте, было нормой для юноши до определённого возраста. Они могли озариться свечением в момент страха, эмоциональных переживаний, неприятных или даже болезненных ощущений. А после того как отношения между ним и Дэвидом стали более близкими Шепли узнал, что они загораются при выбросе в организм гармонов, так скажем счастья. К слову, и сам Билли, и Оскар отметили перемены в поведении Шепли после активации его глаз: его внимательность и реакция повышались, его сосредоточенность на чëм-то становилась в разы выше, и в момент включения зрения друг заметил, что организм юноши выбрасывает немалую дозу адреналина. После этих исследований оба пришли к выводу, что зрение Шепли изначально создано именно для целей самозащиты. Как и почему так вышло, они не разузнали. Более того, после слов друга об индивидуальности его глаз Билли стал относиться к своему зрению не как к незначительной части себя, а как к отдельной личности, с которой он в конце концов сумел поладить.       — Это преимущество.       — Безусловно, — удовлетворенно кивает младший, переводя взгляд обратно на монитор, и что-то медленно записывает в своём обшарпанном блокноте.       — Но иногда ты не видишь очевидных вещей, — загадочно и одновременно вальяжно говорит Дэвид, и через пару секунд Шепли бросает в его сторону непонятливый взгляд, на что старший только усмехается. — Тогда на улице ты подписал петицию? — спрашивает детектив, и юноша, признаться честно, теряется от такого вопроса и сперва даже не понимает, о чём говорит Блэк.       Но в его памяти ярким всплеском отображается тот день, когда они, казалось, навсегда разошлись по разным жизненным путям. Тогда Билли прогуливался по улицам Нью-Йорка и заметил скопление людей, которые поддерживали идею пересмотра законов.       — Нет, но я видел, какой ажиотаж был вокруг этого.       — Жаль, а я старался. Почему не подписал? В таком деле важен каждый голос.       — Я просто тогда… — юноша вдруг смущается от того, что почти дал пройти мимо себя такой важной информации. Он замолкает, недоверчиво косясь в сторону Дэвида, а после спрашивает: — Твоих рук дело?       — Я связался с несколькими фондами, защищающими права детей и подростков, собрал у работников и волонтёров заявления, направил их вместе с твоими анонимными статьями в детским фонд ООН. Они одобрили заявление на создание петиции о поправках в Конституции. Я немного помучился с получением нужных бумаг на руки, и вот они разместили эту новость на своём сайте и выделили средства из бюджета для её распространения и организации мероприятий для огласки этой темы.       — Как? — сокрушаясь в догадках, без злости интересуется Билли.       — Скажем, у меня есть там хорошие связи через одного человека, он был мне должен, — отвечает ему Блэк и, видя ни капельки не изменившийся любопытный и слегка недоверчивый взгляд младшего, понимает, что его вопрос касается не того, как детектив создал эту петицию, юноше начхать на это.       Его интересует то, как Дэвид прознал, что Билли хотел создать её с помощью других, дабы не марать руки и не отвлекаться на столь бюрократическое действо. Впрочем, мальчик знает ответ, лишь хочет убедиться в собственной правоте.       — Именно этого ты и добивался. Сам не стал ввязываться в эту авантюру, а потому натравливал народ, который бы занялся созданием петиции. Ты не тот человек, который будет рисковать собой, когда можно рискнуть кем-то другим. Зачем тебе руки марать, когда это может сделать кто-то другой? Поэтому я помог тебе.       — Спасибо, — с еле уловимой ноткой разочарования благодарит юноша детектива.       Билли — приверженец жертв во имя себя, но не ради других, однако, несмотря на свою позицию, он не рад тому, что ради него рисковал Дэвид. Блэк — исключительный случай.       — Не за что, — будто не замечая грусти своего милого мальчика, безразлично отвечает старший. — Новая статья? — чуть помолчав, спрашивает детектив, заглядывая в блокнот Шепли.       — Думаю, это последняя, — не отвлекаясь, говорит Билли, и между ними возникает ожидаемое каждым молчание.       Оно длится не так долго, как хотелось бы обоим, ведь светловолосый юноша не может удержаться, чтобы поведать старшему причины своих душевных терзаний.       — Я умолчал, что подозревал тебя в том, что ты выдал местонахождение больницы, где погиб Оскар, — совершенно спокойно сообщает он Дэвиду свою тайну, о которой ему всё же приходится сказать.       Тайными эти мысли были по одной простой причине: Билли разобраться с этим хотел самостоятельно, а Блэк даже и подумать не мог, что юноша будет подозревать его в столь ужасном поступке. Безусловно, он был готов на подозрение со стороны юноши, так как его проблемы с доверием к людям подразумевали, что если произойдёт ситуация, в которой хотя бы на 1% может быть виновен Дэвид, то Билли задумается и не упустит ни одного процента вероятности причастия старшего к случившемуся.       — Почему именно я? — без капельки удивления в тоне спрашивает Блэк.       — О её местонахождении знали сотрудники, я, Оскар и ты. Я стал подозревать, что именно ты привёл их туда в ту ночь. Возможно, сам того не зная, а возможно, осознанно.       — Поэтому ты шарахался от меня как от прокажённого, — грустно усмехается Блэк. — Странно, что ты подозревал меня, у меня ведь нет мотива.       — Я на самом деле долго не мог найти весомого мотива. Поэтому понял, что ты мог быть посредником. Стал подозревать твою семью. Джареда в первую очередь. А когда услышал, что суммы поступают на его счет, то просто ушёл, чтобы не раздувать из этого не пойми что. И только после того, как я разобрался со всем детально, встретился с Джаредом.       — Ты виделся с ним? — тёмные брови детектива хмурятся в недоверчивом и даже подозрительном жесте.       «Ох, а он держит своё слово», — восклицает в своих мыслях Билли, сердце которого приятно ёкает из-за честности столь опасного человека, как Джаред, он весьма польщён его молчанием.       — Да.       — Когда? — чуть громче, чем хочет, интересуется Дэвид, чья теория о том, что Шепли никак не может быть причастен к случившемуся происшествию, рушится, как рушится жизнь каждого из нас, когда в ней появляется зависимость.       — Наверное, больше месяца назад. Мы с ним поговорили, я заручился его помощью и ушёл, — коротко бросает он, показывая Блэку тем самым незначительность этого события, а после угрюмо понимает, что поскромничал и ему стоит поведать целостную историю.       — И как ты заставил его помогать тебе?       — Я разузнал, что в его окружении имеется крыса. И деньгами, которые приходят на его давным-давно закрытый счёт, распоряжается именно она. Я сказал ему об этом. Зная Джареда, я решил, что не хотел бы видеть его в числе своих врагов. Как союзник он мне импонирует намного больше. После этого разговора я ушёл, и он сказал, что свяжется со мной через несколько недель. Я попросил его действовать крайне осторожно, не особо доверял ему, как и он мне, поэтому каждый день присматривал за ним. Я хотел быть уверен, что он останется жив к моменту нашей встречи, ведь если бы крыса прознала, что мы с ним, так скажем, в сговоре, она незамедлительно прикончила бы его.       В ту ночь он позвонил мне, видимо, пришло время поговорить. Сказал, что ближе к часу ночи он позвонит вновь и назначит точное место встречи. За эти несколько недель я хоть и проникся к твоему брату как к человеку, однако доверять ему больше не стал. Я решил, что не стоит оставлять его ни на секунду и проследить за ним в последний день, в день, когда мы должны были встретиться. Я ехал за ним хвостом, но не был заметен ему, потому что двигался по другой улице. После прибытия забрался на крышу здания, напротив того, куда зашёл Джаред. Он пробыл там меньше часа, и за считанные секунды до того, как он вышел, я увидел его. Он был как я.       Мальчик, будто удаляясь из реальности, вмиг замирает, словно тот человек вновь болезненно и беспардонно вгрызается в его собственные очи своим горящим взглядом. Он вновь ощущает глаза незнакомца на себе так отчётливо, будто тот стоит прямо за его спиной и пожирает своим диким взглядом. Он чувствует пристальный взгляд на себе так явно, что невольно вспоминает звук выстрела и, скрывая свой страх, слегка оборачивается. Осознав, что ему попросту кажется, юноша поворачивается лицом обратно к старшему.       — Дистинктив, Дэвид. Его глаза были как мои, он дистинктив группы зрения. Он прицеливался в сторону Джареда, а после посмотрел на меня. Я замер. Я не верил своим глазам, не верил, что вижу такого же, как я. Да, его лицо закрывала маска, но глаза — их я видел отчётливо. Краем уха я услышал, как хлопнула дверь, боковым зрением увидел, как твой брат сделал несколько шагов к машине. После тот человек отвёл взгляд и выпустил пулю в твоего брата, я успел выстрелить в ответ и сбил её, счёт шёл на миллисекунды. Но он снова взглянул на меня, и я словно остолбенел, руки и ноги не слушались меня, я не мог пошевелиться, тогда он наспех выстрелил во второй раз. После произошло вот это, — заканчивает свой рассказ Шепли, легонько кивая головой на монитор компьютера, где транслируются записи с камер.       — Кем был этот человек?       — Я не видел его лица, не слышал голоса… Но я знаю, потому что под моими ногтями остались частицы его крови, — юноша тяжело вздыхает, на несколько секунд удаляется в коридор, но возвращается с маленькой белой флешкой в руке. — Хелена Хармер Смит.       Открывая нужную, именуемую «?» папку, Шепли спокойным и уравновешенным тоном начинает свой рассказ.       — Эта девушка родилась в Новой Зеландии, в 1981 году, в 1995 была объявлена пропавшей без вести. По словам матери Хелены, похитили её прямо-таки за несколько секунд. Её показания: «Я просто пошла, чтобы выкинуть банку из-под газировки в мусорку на другой стороне улицы, она была буквально в метрах десяти от детской площадки. Это заняло всего минуту, не больше. Клянусь, я оставила её без присмотра всего на минуту, а после того как обернулась, Хелена пропала из моего поля зрения, её не было на том месте, где я её оставляла».       — Ты думаешь, это их рук дело?       — А ты думаешь иначе? — опускает Билли короткий мешок в сторону детектива. — Они прознали про нас с Джаредом. Эта крыса ближе к нему, чем я думал, — задумчиво произносит юноша, закусывая нижнюю губу.       — Значит, Джаред правда мог дать тебе весомую наводку. Его попытались убрать, это только подтверждает, что он мог выдать тебе слишком сильные карты, вплоть до истинной личности хозяина организации, — произносит вслух Дэвид свои банальные мысли, что уже давным-давно были поняты мальчиком, который изо дня в день каялся за собственную невнимательность и самоуверенность.       Для Дэвида факт того, что Джаред обладал столь ценными мыслями, но ни капельки не поведал о них, заставляет ощутить горестный укол вины в самое сердце. Эти мысли могли бы пригодиться ему в расследовании. Детектив понимает, что в силу работы и разного жизненного ритма они редко встречались с Джаредом, но никогда он не придавал этому такого огромного значения, какое придаёт сейчас. Да, они виделись, могли даже встретиться несколько раз за неделю. Братья из вежливости перекидывались банальными фразами по типу: «Как прошёл твой день? Всё ли хорошо у твоей семьи? Как твоё здоровье?» Порой их разговоры заходили далеко за рамки базовых вопросов, и они рассуждали о жизни, выпивали вместе, что было бонусом к столь приятному времяпрепровождению, но ещё чаще они встречались по работе.       Однако ничего из вышеперечисленного не удовлетворяет интерес Дэвида к мыслям своего брата сейчас, ибо он понимает, насколько опрометчивой была его незаинтересованность в собственном старшем брате. Сейчас он понимает, что стоило бы говорить с ним чаще, проводить больше времени друг с другом и быть честнее, однако он этого не делал из собственных соображений: он считал, что у него с братом слишком разные жизни и старшему просто будет неинтересно то, чем живёт его младший брат. Дэвид сокрушался в раздумьях о том, что в какой-то момент Джаред не сможет принять что-то касающееся своего младшего брата, хотя, казалось бы, он уже принял всё, что только мог.       В сердце Блэка-младшего всё равно закрадывались неприятные, горькие на вкус сомнения. Это было глупостью, они зависели от того самого ожидания, что он якобы знает своего близкого человека так хорошо, что вполне себе может предугадать его реакцию и отношения к тому или иному делу.       Данное суждение — гнусная ложь или, если будет угодно, беспросветная глупость, которой порой мы прикрываемся.       Все те ожидания от человека, которого Дэвид, как сам думал, знал, это не больше чем ложь самому себе ради того, чтобы избежать неудобного контакта с ним. Люди годами закованы в эти предрассудки словно в позолоченные цепи. С одной стороны, они делают нашу жизнь удобнее, так сказать, ослепляют блеском своей позолоты, разрешают не поднимать с самыми близкими людьми самые тяжёлые темы и не обсуждать их, дабы не создавать конфликта и ненужных дебатов, в которых один из оппонентов может оказаться глупцом. Порой прикрыться словами «Я и так знаю, что он думает, я уверен в том, что он скажет мне» — спасение для избалованного удобствами нашего мира мозга. Но с другой стороны, в один момент эти цепи приводят нас к тому, что мы не знаем того человека, с которым живём в одном доме, с которым когда-то являлись самыми близкими родственниками и хорошими друзьями.       — Почему этот ублюдок оказался исключением? — шёпотом произносит молодой человек, мысленно сокрушаясь. Он вновь прокручивает в голове тот самый судьбоносный вечер, который поразил его своей несправедливостью.       — Что ещё скрывал? — проигнорировав задумчивого на вид мальчика, спрашивает детектив, тем самым дав молчаливой паузе между ними продлиться чуть больше времени.       — Помнишь, мы говорили о наркотических веществах? — спрашивает Билли.       Блэк с первых секунд не сразу понимает, о чём говорит юноша, но, чуть подумав, вспоминает их разговор на балконе. Тут же утвердительно кивает:       — Да, помню.       — Щепетливая тема, но нам необходимо вновь поднять её. Дело в том, что когда-то я искал то, что сможет избавить меня от боли и кошмаров, которые я переживал почти каждый день. Конечно, самое простое, что приходило на ум это вещества, которые бы повышали мою работоспособность и гасили мои мучения... Казалось бы, сны, силуэты, тени порой кажутся нереальными, но если бы ты видел их моими глазами, то убедился бы в том, что они реальнее настоящего человека. И все как один заставляли меня испытывать дичайшее чувство страха. Оно загоняет в угол, пожирает разум, и единственное, чего ты хочешь, — это избавиться от него… Это как болезнь, она делает тебя слабым, грустным и не пригодным к существованию. Я готов был пойти на совершенно сумасшедшие способы по его искоренению.       Один из них — употребление наркотических веществ, которые должны были сработать на мне, как и на любом другом человеке. Я проверял разного рода вещества на себе, желая сбежать в этот мир грёз, но, как оказалось, его врата закрыты для меня. Большая часть из них не влияет на мой организм так, как влияет на организм обычного человека. Можно даже сказать, что в каком то смысле я не подвластен наркотическим веществам. Другая часть возымела на меня эффект некого успокоительного, другое вещество максимум, что вызвало, это перевозбуждение нервной системы. Я не испытал и меньшей доли того, что чувствует обычный человек под действием данных препаратов.       Когда я только загорелся идеей, то воспользовался помощью Оскара. Мы оба понимали, что попробовать все созданные человеком за тысячи лет наркотические вещества банально невозможно. Их слишком много. Некоторые из них достать будет просто нереально по причине того, что они не в обиходе на сегодняшний день. Поэтому мы выбрали те вещества, которые на данный момент востребованы в наше время в США.       В исследованиях Оскар отслеживал реакцию моего организма на психоактивные вещества. Мы испытывали на мне наркотики разных групп: от опиатов до амфетаминов и метадона. Должного эффекта не показал ни один из них, для моего организма они не несут больше вреда чем банальная таблетка от головы или сироп от кашля. Кроме расслабления, мой организм и нервная система не ощутили ничего в полной мере. К сожалению Оскар не успел найти причину моего имунитета перед веществами. После его смерти я захаживал в лабораторию, где он работал при бюро судебно-медицинской экспертизы, и в один из своих визитом забрал оттуда все научные исследования, которые он сделал за всё это время. Я не оставил там ни гроша. Как говорится, от греха подальше.       — Возможно, вы подбирали неправильную дозировку этих веществ, — внезапно подаёт голос детектив, чем вызывает у младшего нервный смешок.       — Мы заведомо превышали нормальную дозу, постепенно, по началу на пять процентов, после на десять, пятнадцать и так далее, в конечном итоге доза была превышена на все сто процентов. Оскар посчитал, что этого более чем достаточно. Нормальный человек уже давно бы в ящик сыграл с такими экспериментами. Но не я. Невозможно попробовать всё, и одно из веществ мы действительно так и не успели изучить поскольку на тот момент им не торговали в США, но оно было распространено в Китае. Сейчас его уже завезли в Мексику, а от туда и в сюда. Его-то Оскар и обнаружил на моей одежде, в которой я был в Лондоне. Это он написал в своём личном блокноте для исследований. Я нашёл его в куче бумаг, которыми изобиловал кабинет. В день смерти он не успел сказать мне, что это такое… Ему не позволили.       — Что это? — заинтересованный словами юноши Блэк невольно дёрнулся в его сторону. Желание узнать ответ на свой вопрос шло впереди его тактичности.       — Синтетический психостимулятор класса катинонов, он представляет собой дезметиловый аналог пировалерона и является представителем нового класса α-пирролидинофенонов. На крупном рынке наркоторговли он стал фигурировать относительно недавно, но объёмы его продаж уже успели подскочить, особенно в Мексике. И это несмотря на то, что данное вещество никогда ранее не популяризировалось для употребления так как сейчас. Альфа стоит в разы дешевле того же самого героина, кокаина или метамфетамина, а вот эффект несёт крайне схожий. Потому за короткое время его нахождения на рынке он уже успел полюбиться многим, особенно барыгам, ведь продают его не в самом чистом виде, он дешёвый и его легко подмешать в другие вещества чтобы понизить их себестоимость. Альфа- это наркотик грязный, что повышает смертность у его пользователей. Минимальная дозировка значится от одного миллиграмма, но передозировку взрослый человек может получить уже при употреблении трёх миллиграмм этого препарата. Вещество сейчас подмешивают в более дорогие наркотики. И я уверен, что в будущем оно будет популярно как самостоятельное вещество, но, а пока его или им же разбавляют, делают из него грязный наркотик и порой люди употребляющие Альфу не могут определить точную дозировку ведь каждый раз на руки они получают товар в котором соотношение примесей и самого активного вещества каждый раз меняются. Думаю ты прекрасно знаешь о чём я говорю поскольку твоя семья крайне успешно фигурирует в схеме наркотрафика в этой стране. В простонародье это вещество носит название соль, флакка или сокращённо альфа-пвп. Его крайне легко обнаружить в крови, а яркий эффект от него длится совсем небольшой промежуток времени, где-то до часа, однако психоделическое состояние употребившего может продолжаться вплоть до шести часов. А вот в крови он остаётся очень продолжительное количество времени. В зависимости от его дозировки он может оставаться в нашей живительной жидкости до десяти дней. Это вещество выглядит как самая обычная соль, несмотря на это, несёт в себе страшный вред для организма человека и его психологического здоровья. Альфу вводят инъекционно, вдыхают или употребляют перорально, — закидывая ногу на ногу, говорит лишённый каких-либо эмоций на собственном лице Шепли.       Невооружённым глазом видно, что юношу тема губительных веществ совсем не трогает до глубины души, более того — она не вызывает у него того ужаса, какой можно увидеть на лицах каждого из нас. Он не подвластен этой зависимости, а потому совершенно не испытывает к ней мракобесных чувств. Возможно, по причине того, что мракобесием эти вещества он не считает, поскольку видит в них совсем иной смысл, видит возможности и обширную тему, которую можно фундаментально изучить, превратив всеобщую слабость в собственную сильную карту.       — При попадании этого препарата в организм человека он блокирует обратный захват норадреналина и дофамина. Он моментально добирается до центральной нервной системы, препарат заставляет людей двигаться непроизвольно, дёргаться и корчиться в неестественных позах. От большой дозы человек перестаёт контролировать своё тело, происходит смещение суставных концов костей, что внешне отражается в виде деформации сустава. Этот препарат примерно в десять раз сильнее кокаина или героина, стоит дешевле и дозировку при употреблении имеет меньшую за счёт чего и становится популярным.       Употребляющие его не чувствуют боли, и в ходе исследований учёными в Китае было обнаружено, что у тех, кто употребляет альфу, просыпается необычайная сила, а прийти в себя они порой не могут даже спустя несколько недель после употребления. Очень часто у принимающих альфа-пвп возникает религиозный бред, слуховые и зрительные галлюцинации. Им кажется то, чего нет, им слышится то, чего быть не может, и они пребывают в бредовом состоянии. Альфа активирует в мозгу человека реакцию «Бей или беги», часто превращая его в самого настоящего монстра. Это вызывает параноидальные, бредовые фантазии, то есть мозг просто придумывает причины, чтобы начать борьбу с чем-то или кем-то, дабы выжить.       — Вероятно, это он и есть, — вспоминает Дэвид неприятнейшую ситуацию, случившуюся с Билли в Лондоне.       — Нельзя утверждать, не проверив, — совершенно поглощённый собственным умиротворением, говорит юноша. Слова звучат крайне безобидно для Шепли, однако для детектива, сидящего напротив него, они возымеют кардинально противоположный эффект.       — Ты не будешь этого делать, — строже, чем хотел бы сам Блэк, противится он сохраняя спокойствие .       — Хорошо, тогда найди для меня дистинктива зрения, который употребит это вместо меня, чтобы мы понаблюдали за его реакцией…       Наступает недолгое молчание, парень с волосами цвета вороньего крыла мнется, ибо он с удовольствием нашёл бы такого для Шепли, чтобы тот не рисковал собой. Только вот незадача: парень совершенно не знает, как найти такого человека и как в принципе отличить дистинктива от обычного человека. Билли устало вздыхает.       — Мне нужно знать это. Мне необходимо знать, на самом ли деле этот препарат имеет такое сильное влияние на дистинктивов. Дэвид, если я не узнаю сейчас, то в будущем эта глупость может стоить мне жизни…