Bloody Bird.

      — Мне нужно будет уехать на пару дней, — говорит Билли, пока его ладонь, будто впитав в себя всю уверенность и расслабленность старшего, отстраняется от его волос, которые мальчик уже битый час заботливо то запутывал, то распутывал своими грациозными пальчиками. Дэвид, лежащий на коленях Шепли, наслаждаясь вечером, проведённым наедине с младшим, блаженно открывает глаза и встречается с ним взглядом.              — Куда?              — Нужно разобраться с кое-какими мелочами касательно географических карт Аляски, нужная мне карта находится в Алабаме, Бирмингем, я съезжу туда на пару дней, — рассказывает юноша о причине своего отъезда, поддерживая диалог.              — А я только стал привыкать к тому, что ты уделяешь мне пару десятков минут в сутки. Как же я буду скучать по этой роскоши, — потянувшись и сонно зевая, язвит детектив, намекая на то, как мало времени ему уделяет вечно занятой расследованием амбициозный и до жути колючий по характеру юноша.              — Я авансом уделю тебе время, ворчун, — подбадривает младший недовольного от сложившихся обстоятельств Блэка. — У меня завтра целый день свободен, точнее занят тобой.              — О Боже мой, — ошарашенно восклицает старший, театрально вздыхая, словно он кисейная барышня прошлого века, узнавшая о наличии нахальной любовницы у своего ненаглядного муженька. — Неужели список семи чудес света пополнился ещё одним! Я бы с радостью разделил с тобой этот знаменательный день, но… Прости, крошка, я работаю завтра до ночи, у меня важное совещание с рекламщиками, — всем своим видом источая недовольство и пренебрежение ко времени, выделенному ему, и к самому чувству юноши, Дэвид поднимается и отправляется в сторону кухни, оставляя одновременно разочарованного и удивлённого светловолосого позади себя.              — Вот как, — только успевает проговорить внезапно погрустневший мальчик, прежде чем Дэвид останавливается. Взглянув на своего милого, юркими шажками подкрадывается к нему и, встретившись с расстроенными от грубости и нетактичности старшего глазками Билли, он улыбается во все свои островатые зубы.              — Просто на лицо твоё хотел посмотреть, — еле сдерживая хохот, признается Дэвид, уворачиваясь от летящего в него снаряда в виде диванной подушки. Она попадает прямо в цель, отчего старшего охватывает приступ заливистого, но такого доброго смеха.              — Говнюк ты, Блэк, — бурчит Шепли, сдерживая нежную улыбку, и старший мгновенно заключает его в объятья, из которых он даже и не пытается вырваться.       — Как ты мог поверить, что кучка прокуренных рекламщиков для меня важнее самой сладкой глазастой пиявки в лице тебя? — хохоча, задаёт он Билли вопрос, в ответ на который получает укус прямо в руку от своей ненаглядной душеньки — ворчливого Шепли, который после очень податливо нежится в руках старшего, даже не пытаясь скрыть лёгкой улыбки от наслаждения этими касаниями.              Блэк обожал, когда юноша был так ласков с ним, что, к слову, случалось крайне редко, ибо в остальное время инициативу проявлял сам Дэвид. Билли же делал это незаметно, порой слишком аккуратно, а иногда даже когда старший спал и юноша был уверен, что его нежных объятий он не заметит.              Дэвид солгал бы, если бы сказал, что никогда не притворялся спящим, дабы насладиться тем, как ночью ластится к нему юноша, жаждущий быть как можно ближе к тёплому телу старшего. Он не то чтобы в обыденной жизни был любителем тактильных ощущений, в основном он как раз таки не любил, когда его вечно пытаются коснуться, да и сам этого часто не делал. Давался в объятия детектива он редко, столь же редко и сам требовал этих касаний. Но вот стоило им уснуть, как в душе Билли тут же просыпался изнеженный лаской и заботой мальчишка, который хотел буквально слиться с Блэком в одно целое.              Знал бы он тогда, что Дэвид лишь притворялся спящим.       

***

             Январский мороз приятно покалывал кончики пальцев, не спрятанные в тёплые варежки, пощипывал красные щеки и игриво кусался за курносый носик мальчика, весело шагающего по мëрзлой траве. А еле моросящий дождик неприятно крапал на волосы Билли, создавая некое подобие украшений из хрустальных капелек воды, совсем скоро замёрзшей на его русых волосах.              Он, укутанный в темное пальто и заботливо обмотанный матерью в серый кашемировый шарф, аккуратными шажками, то и дело поторапливаясь, следовал за своим высоким отцом. Леденящая не только душу, но и всё тело погода одновременно завораживала своей холодной красотой и приятно опоясывала душу блаженным, замершим здесь на века спокойствием.              Серые оттенки неприступной, почти заброшенной местности сплетались воедино со всё ещё зелёной, пусть и медленно погибающей травой, которая от мороза хрустела под ногами словно жжёная домашняя карамель на зубах. Это место поистине можно было назвать призраком средневековья, здесь было мало новых построек, а если и были, то создавались они по образу и подобию старых зданий, дабы не портить вида деревни.              А самой яркой краской на блеклом, но колоритном горизонте были домики местных жителей, они все как один имели красную черепичную крышу, по которой в звонком манифесте отплясывали капельки ледяного, кристально частого для этих краёв дождя. Зиму здесь таковой назвать было сложно, температура не опускалась ниже семи градусов по цельсию, а редкий снег чаще всего сменялся моросящим на протяжении нескольких месяцев дождём. Местные, привыкшие к успокаивающей сердце и душу музыке природы, не обращали на неё внимания, не восхищались и трепетно не запоминали, дабы навсегда запечатлеть её в сердце. Однако для Билли эта редкая кашеобразная симфония заставляла искать в ней образы, смыслы, историю. Она заставляла просто глубоко вздохнуть полной грудью и остановиться.              Казавшаяся на первый взгляд замёрзшей навсегда природа подавала признаки жизни изредка пролетающими по затуманенному серому небу певчими птицами, поющими о своем меланхоличном настроении, резвыми зайцами, скакавшими на опушках леса, и ещё более резвыми хищниками, которые охотились не только на диких зверей, но и домашних животных по ночам. Облысевшие деревья, окружающие деревушку со всех сторон, одновременно пугали и завораживали своими растопыренными в разные стороны острыми ветвями. Они так крепко держались толстыми корнями за землю, что никакой, уж тем более сегодняшний лёгкий, пусть и пробирающий до костей холодом ветерок был им нипочем. Лишь их кроны изредка покачивались от сильных порывов ветра, предупреждая о новом потоке холодного воздуха и подсказывая каждому, что сейчас стоит по уши зарыться в свой шарф и держать шапку, дабы та не улетела прочь.              Единственная в округе католическая церковь угрюмо стояла в одиночестве на отшибе от всех, расположившись на возвышенности малонаселённой деревни Англии. Она не удивляла своим масштабом, не шокировала роскошью внутри себя. Это была самая скромная церковь, которую видел мальчик, она не вызывала никаких чувств, но подозрительно грела душу своей простотой. Честно признаться, скромной здесь была не только церковь, люди в целом жили весьма спокойной и размеренной жизнью, не злоупотребляя благами цивилизации, не завышая требования к жизни, ценили то, что у них уже было и не рвались сломя голову за чем-то бóльшим. Это так просто… Они просто наслаждались своей жизнью, не самой богатый, не самой красивой, не самой удачной и далеко не самой идеальной, но они наслаждались и были благодарны.              У каждого жителя был небольшой ни капельки не вычурный, но ухоженный дом, далеко не у каждого была машина, однако многие могли похвастаться содержанием мелкого домашнего скота. И даже сейчас, спускаясь с небольшого холма, мальчик издалека видел, как старый сгорбленный мужчина, опирающийся на тонкую трость, пасëт овец вместе со своей чёрно-белой собакой, которая преданно следует за хозяином.              Билли, всю жизнь проживший в Лондоне и Бирмингеме, а главное в дорогих районах для граждан с высоким достатком, был поражён серости и простоте этой деревни. Однако она безумно притягивала к себе, заставляя желать без устали изучать её бесконечные горы и равнины, на которых паслись овцы и лошади казались краем земли. Это место осталось в его сердце навсегда с самого первого раза, как он посетил это застенчивое, суровое и угрюмое место. Мальчик тянулся к мрачным видам природы.              — Опять ты шапку снял, — повернувшись к сыну, сказал черноволосый, выпуская пар изо рта и с лёгкой улыбкой на губах склонился перед мальчиком на колено, дабы надеть шапку обратно на голову непослушного ребёнка.              — Но она мне на голову жмёт.              — Билли, она даже мне на голову не жмёт, как она тебе может жать-то? — хмурится отец, заботливо поправляя волосы и, несмотря на протесты сына, напяливает ему шапку прямо на голову.              — Может, у меня мозг выпирает, — ëрничает Билли, чем вызывает широкую улыбку на устах отца.              — Это тебе не грозит. Ты же шапку снимаешь, так все мозги отмёрзнут, — заключает Винсент и, поднявшись, продолжает свой путь в сторону полупустой деревни.              — Это же не правда, — неуклюже поправляя шапку, вроде утвердительно , а вроде вопросительно отвечает мальчик.              — Поди знай, — хмыкает мужчина.              Херджест Ридж от слова совсем не был самым населённым местом Великобритании, как раз таки это была местность, пропитанная одиночеством и умиротворением. По сути своей он являлся большим продолговатым холмом, пересекающим границу между Англией и Уэльсом в Соединенном Королевстве. У его подножия находилась деревня Гладестри, в которую порой приезжал Билли со своими родителями. Это было неким видом семейного отдыха, чаще всего они посещали это место ради близкой подруги Шантэль, которая жила на совсем небольшой ферме с мужем и двумя детьми. А приезжали они, чтобы провести время с обожаемыми сыном, животными и двумя простыми друзьями, а родители вдоволь насладились отдыхом вдали от дома.              Небольшое относительно других поместье семьи Шепли находилось на окраине Лондона в районе Кингстон, однако загородный дом, где больше всего времени летом проводил Билли вместе с родителями, располагался в Бирмингеме. Обычно именно оттуда летом семья выбиралась в гости к подруге матери в деревню. После переезда в Америку Билли страшно скучал по этим местам, и родители приняли решение увозить сына обратно на родину каждый год, дабы он проводил там все свои летние каникулы. Это осчастливило мальчика и заряжало мотивацией на целый год скучного домашнего обучения.              Практически в часе ходьбы от деревни располагалась небольшая католическая церковь, в которую Винсент пришёл вместе с сыном, дабы удовлетворить его интерес к воскресным службам.              — Пап, — зовёт Билли Винсента, который тут же чуть сбавляет шаг и вопросительно хмыкает. — А почему мы поехали именно в эту церковь? В городе же недалеко от дома есть красивые и популярные церкви. Туда все ходят, — спрашивает наивный мальчик.              Не подумайте, богатые католические церкви импонировали ему ничуть не больше, чем простые деревенские. Напротив, простая церковь вызвала в его душе куда больше симпатии и интереса из-за отсутствия большого количества народу и вычурного внешнего вида. Он с детства не любил шумные компании и сторонился больших скоплений людей, ведь банально стеснялся и был очень застенчив перед новыми знакомыми. Ещё по дороге сюда ребёнок задался вопросом, почему им пришлось ехать так далеко, когда в родном Бирмингеме они могли зайти в любую католическую церковь, находящуюся в получасе ходьбы от дома.              — Билли, если хочешь увидеть что-то настоящее, никогда не смотри на то, на что смотрят все вокруг, ведь там ты правды не найдешь. Отправляйся на поиски истины туда, куда никто не смотрит, в самую глубь, в дебри, и там ты на самом деле можешь найти её, а главное понять. Чтобы увидеть что-то настоящее, это нужно искать там, где нет больших денег, ведь деньги — это искусственный материал, который заставляет людей уподобиться ему. В искусственном нет истины, — объясняет отец маленькому сыну, который в свои семь не совсем понимает смысл сказанных слов.              Все-таки Билли ещё не вышел из возраста «почемучки», он часто задавал абсолютно неожиданные и не по годам важные вопросы, и его глаза невинно сверкали, желая узнать ответ, который он быстро запоминал, и тут же мальчик переходил к другим вопросам.              — Но все ходят в те церкви, потому что хотят найти в ней веру… Если это неправильно, то значит, чтобы сделать что-то правильно, я должен делать это не так, как все? — уточняет мальчик, хватаясь за покрасневшую ладонь отца и внимательно рассматривая её, потому как та кажется ему просто огромной по сравнению с его детскими ручками.              — Почти. По сути, ты можешь сделать то же самое, что и все, но по-другому. Ты можешь найти веру в Бога, но не в церкви.              — Зачем? — хмурится мальчик.              — Потому что так ты будешь более независим от мнения большинства, будешь проворнее и хитрее других. Ведь вместо того, чтобы дойти до цели так, как идут к ней все, ты придумаешь свой путь, а значит, будешь избавляться от стандартного мышления и можешь найти истину. Тебя будет тяжело понять обычным людям, а это хорошо.              — А почему ты не носишь крестик? — выслушав серьёзного отца, задаёт Билли совсем другой вопрос, ведь желание узнать больше мудростей от своего, как всегда считал мальчик, умного отца сильно давит на его чувство любопытства.              — Крестик… — задумчиво произносит мужчина. — А почему я должен носить крестик?              — Потому что ты католик, а все католики вокруг носят крестик, — наивно полагает Билли, и отец, отвлекаясь от созерцания хмурого пейзажа, переводит свой взгляд прямо на мальчика.              — Я не делаю этого, потому что мои личные принципы и убеждения касательно религии стоят выше мнения католической общественности. Чтобы быть неподвластным чужим злым языкам, необходимо ставить собственную точку зрения на первое место. Мой тебе совет, сынок, никогда не делай того же, что делают все вокруг тебя, делай по-другому.              — То есть, прежде чем носить крестик, я должен решить для себя, правда ли он мне нужен, как и всем другим? — пытается понять его сын, и Винсент, остановившись, присаживается на корточки, дабы наглядно объясниться.              — Билли, крест должен быть не здесь, здесь или здесь, — тычет он пальцем в грудь сына, а после указывает на руку и сердце, дабы показать места, где чаще всего люди носят крест или другие его проявления. — Крест всегда должен быть тут, — тише говорит Винсент, указывая на висок задумчивого и молчаливого Билли, который с интересом слушает отца. — Ты всегда должен помнить, во что ты веришь. Почему ты веришь, для чего ты веришь, что для тебя эта вера значит и есть ли смысл в том, чтобы верить, а главное, ты не должен лгать себе, дабы быть таким же, как и все, — объясняет он и, выпрямившись, продолжает путь, медленно посвящая сына в свою понятую лишь с годами мысль.              — Если ты будешь помнить об этом тут, то тебе никогда не придётся носить крест где-то ещё. Ношение креста напоминает глупым людям о том, во что они верят, он в некотором роде усиливает их веру. Также ношение креста заключает людей в определенную социальную ячейку, к которой они хотят принадлежать и всем вокруг продемонстрировать свою принадлежность к ней. Глупых людей от ужасных поступков иногда спасет крест, который несёт в себе напоминание о том, что грешно и что за грехами всегда следует кара божья. А порой их не спасает даже крест, и они молят о прощении, и бог их простит иногда за усердные молитвы, а иногда за щедрую оплату прощения.              — Деньги? — одновременно разочаровано и расстроенно говорит мальчик, не ожидавший, что в мире так тесно переплетаются между собой вера и деньги. Однако благодаря учениям родителей давно понимает, что здесь взаимосвязано совершенно всё: любовь и ненависть, деньги и власть, душа и плоть. Но вера, он думал, что вера недосягаема…              «Меня словно окатили ледяной водой. Почему же в мире всё решают деньги?»              — В католической церкви есть документ, такая бумажная грамота об отпущении грехов, и название ему индульгенция. Это такая грамота, и выдаётся она церковью от имени папы римского за особую денежную плату. За эти деньги человек получает освобождение от наказания за грехи, в которых грешник уже покаялся и вина за которые уже прощена ему. Вот почему в простонародье говорят, что богача бог благословит, а бедного казнит, — подобранная на земле палка ломалась и крошилась в руках негодующего мальчика, который насупился от несправедливости и, уткнувшись взглядом в траву под своими ботиночками, ломал палку, внимательно запоминая слова отца.              — Крестик никогда не покажет, что ты верующий, Билли. Походы в церковь не покажут этого, покупка этой, прости господи, индульгенции, молитвы, пожертвования церкви, ничего из этого не покажет, что ты веришь. Это лишь аксессуары, но не знания, не вера. Человек, который этот крест не носит, либо не верит, либо наизусть знает, во что он верит, и помнит об этом он всегда, без сторонних напоминаний. Потому что интеллект и образованность сильнее любой материальной вещи.              — Я должен знать больше, прежде чем сделать что-то большее? — уточняет мальчик свой вывод.              — Именно. Всё начинается с нашего мозга, и лучше дать ему время всё обдумать в деталях, придумать собственное решение, а не торопиться и поступать так же, как и все, лишь бы поскорее сделать.              — Хорошо, — кивает Билли, поднимая взгляд на отца, который остановился на секунду, дабы прикурить. — Но я не понял только одного.              — Чего же? — заинтересовано бурчит Винсент с сигаретой в зубах, прикрывая пламя зажигалки от промозглой, ветряной погоды.              Увидев, как отец закурил, мальчик улыбнулся, ибо знал, что по приезду домой ему вновь предстоит наблюдать комичную сцену между родителями. Мальчик сразу подумал о том, что дома матушка почувствует от отца запах сигарет и вновь будет проводить с ним забавную беседу о том, чтобы он не курил при ребёнке.              «Сколько раз я просила, не кури при нём!» — с выражением явной активистки на каком-нибудь митинге произносила Шантэль каждый раз, когда чувствовала от мужа запах табака. На что отец очень часто улыбался и под видом сдавшегося солдата просил прощения, обещая, что постарается не делать этого снова.              Однако, когда Винсент закуривал при своём сыне, он мысленно забывал о просьбе любимой и собственных обещаниях, ведь курил он при Билли крайне редко. Это случалось исключительно на свежем воздухе и при удобном для сигаретки случае, а таких моментов было немного. В отличие от Шантэль, которая являлась ярым противником курения и поистине хотела огородить сына от этой дрянной привычки, Винсент никогда этому не противостоял, ибо знал, какого это — курить годами, знал, как приходит привычка и, увы, понимал её последствия.              Однако всегда говорил: «Если уж начнёт курить и привыкнет, то что поделать, не мне судить его». Винсент как никто другой был прекрасно осведомлён о последствиях столь пагубной привычки и играть с сыном в запреты не хотел. Он, конечно же, сталкивался с вопросами от сына о том, почему мужчина курит, и отвечал всегда одно и то же: «Это моя зависимость, Билли», далее шёл продолжительный монолог отца о зависимостях и вреде курения, и только после того, как он объяснял сыну обо всех возможных последствиях, отец напоминал, что выбор всегда только за ним самим.              Винсент был мягок с сыном, потому что тот был на удивление спокойным ребёнком, он слушался, а когда нарушал какие-либо правила, всегда объяснял, почему он это сделал, и после такого наказывать ребёнка не хотел никто из родителей. Винсенту в своё время родители запрещали курить, но подкрепляли они этот запрет не аргументированной беседой о вреде курения, а подзатрещиной. Мужчина же сына и пальцем не мог тронуть, как и жена, даже когда во младенчестве он сильно капризничал. А не могли они этого сделать по той простой причине, что знали, как легко будет нанести ему непоправимый вред, как легко можно потерять его доверие и как трудно после этого будет заполучить его обратно. Они берегли сына. ведь знали, что никто больше уберечь его от этого мира не сможет.              Моменты, когда сын мог вывести их из себя и довести до белого каления, были столь же редкими, как Рождество, поскольку он обладал умиротворённым и спокойным темпераментом, а также весьма застенчивым и не скандальным характером. Родители готовы были поклясться, что у них растёт золотой ребёнок, в которого они изо всех сил оба вкладывались. В доме никогда не было ругани, уж тем более драк или каких-то потасовок, и это несмотря на боевой характер матушки Билли. По сравнению со спокойным и сдержанным отцом, она была очень яркой и громкой личностью, которая из любого дела сотворит настоящее приключение. Но сейчас не об этом…              — Это ведь несправедливо. То, что бог прощает плохим людям страшные поступки за усердные молитвы и не наказывает их, — это не справедливо. И то, что обычные люди пользуются этим, продавая его прощение за деньги, это же… — эмоционально рассуждает мальчик, готовый закричать от безумия этого мира, от обиды. От того, что люди даже маленькую капельку его внутреннего мира в лице веры опорочили, окрасив её в тот же чёрный цвет, какой он видел вокруг себя. Вера всегда представлялась ему чем-то светлым и добрым, чем то, что создано, дабы помогать и учить людей, может, это так и есть. Вот только теперь в глазах Билли все производные в материальное от веры опустилось ниже уровня моря. — Это так не честно.              — В Библии есть наказания за грешные поступки, безусловно, есть, но вот насколько этичны эти наказания в наших реалиях? Вопрос. Сейчас на это есть закон. Закон наказывает тех, до кого доберется, а если у этого человека есть деньги, то закон обойдёт его стороной, — вдруг мужчина, чуть согнув колени, тычет пальцем в сторону виднеющейся деревушки, где на территории одного из домов пасутся лошади. — Как вот та лошадь обходит дерево, сквозь него же она не пройдёт. Закон пишут люди… Он часто бывает не честным, но всё же несёт в себе совсем маленькое ядрышко справедливости, которой нам так не хватает в нашем мире.              По сути, религия — лишь старинная форма правления государством, в ней так же есть правила, которые нельзя нарушать, наказания за нарушения этих самых правил. В ней предписано то, как нужно жить, верить, любить, работать и так далее, она больше похожа на руководство по эксплуатации человека, нежели на нынешнюю форму закона. Но раньше она была законом, только в данных реалиях она выглядит местами пугающе и комично, ведь мир прогрессирует. Абсолютно все люди грешат, все ошибаются, но не все просят прощения, не все хотят исправиться.              Многие люди продолжают верть в чудо, порой божья помощь и есть это самое чудо… Знаешь, иногда мы верим не для того, чтобы быть порядочнее или стать частью новой, более хорошей, по нашему мнению, ячейки общества, и не для того, чтобы кому-то понравится. Иногда мы верим, потому что больше не во что верить, мы верим, когда ничего сами сделать не можем, когда сил действовать больше нет. Мы начинаем верить во всех богов, когда понимаем, что ничего больше от нас не зависит и контроль более принадлежит не нам. Тогда мы перекладываем ответственность за что-то, что не в силах исправить самостоятельно, на высшие силы. И надеемся, что случится чудо и они помогут. Для некоторых людей вера — спасение, а для некоторых — гибель… — задумчиво смотря в даль, вещает мужчина сыну, который жаждет задать крутящийся, будто юла в его голове, вопрос.              — Значит, любой человек, кем бы он ни был, может оказаться плохим? — зацикливаясь на ранее сказанных словах Винсента, спрашивает мальчик, поторапливаясь за отцом.              — Да, но не все люди плохие. Нужно лишь научиться сортировать их на фальшивых, лживых, притворных и на настоящих людей. Более того, мои слова могут показаться тебе странными, но любая вера хороша лишь до того момента, пока она не становится фанатизмом, одержимостью, — объясняет отец.              — И священник может оказаться плохим? — удивлённо и даже заинтересовано смотрит на него Билли, жаждущий подробностей от отца, который тяжело вздыхает.              — Билли, если человеку для того, чтобы быть хорошим, необходима мотивация раем и адом, то мне искренне жаль такого человека. Ведь он будет хорошим не потому, что убивать, воровать, истязать и тому подобное это плохо. А потому что у него есть бог, который так сказал, который накажет его за оплошность, бог, сказавший ему, что это грех. И этот же бог простит ему этот грех за усердные молитвы или получение наказания. Верующие люди очень опасны, их нужно обходить стороной, сынок, ведь у них есть бог, и он может простить им всё.              — Почему? — негодует мальчик.              — Потому, что бог создан любить всех от мало до велика, прощать ошибки, учить, наставлять на путь верный.              — Нельзя любить всех, ведь это означает прощать всем даже самые ужасные поступки, — возмущённый такой нечестной истиной мира сего забавно злиться мальчик. — Помнишь, мама говорила, что без плохого не будет хорошего и без хорошего не будет плохого? Значит ли это, что если ты любишь человека, то ты можешь и ненавидеть его? — спрашивает Билли, пытаясь понять Винсента, который предостерегает любопытного и всё ещё по-детски наивного сына.              — Это тяжелая тема для разговора, мальчик мой. Правда тяжелая. Думаю, мы могли бы поговорить с тобой об этом лет через пять или десять. Но ты подчеркнул прекрасное замечание, — улыбнувшись, говорит отец, проводя ладонью по волосам проницательного мальчика. — То, что говорила мама, это истинная правда, даже есть такая поговорка: «От любви до ненависти один шаг», не помню, от кого я её услышал, — задумавшись, рассказывает Винсент, но, быстро поняв, что в его памяти имеется явный провал в лице этого неизвестного человека, отбрасывает свои раздумья на задний план. — Только даже эта народная поговорка не касается нашего всевышнего, он любит всех.              — Может, поэтому он создал нас, чтобы мы умели ненавидеть и наказывать тех, кто не заслужил прощения Божьего, — наивно озвучивает Билли свои мысли, на которые Винсент лишь тепло усмехается, погладив сына по макушке прикрытой тёплой шапкой.              — Может быть, сынок, — соглашается мужчина, отходя от сына непозволительно далеко, пока тот всё скорее и скорее подгоняется за отцом.              После столь долгой прогулки ботиночки кажутся мальчику невероятно тяжёлыми, он бы с удовольствием снял их, дабы порезвиться босиком на замёрзшей траве, но подумал, что расстроит этим отца и может заболеть, а болеть мальчик не любил совсем. Шаг Билли с каждой секундой ускоряется, и вот наконец оказавшись рядом с небольшим амбаром, стоящим при чьём-то жилище, Билли настигает отца и берёт его за руку, дабы тот больше не уходил так далеко от мальчика.              — Не тебе судить их. Ты не имеешь на это права… — вдруг остановившись, холодно говорит мужчина странным для него голосом, в этих неожиданных словах Билли улавливает раздражение и даже злость, чего ранее никогда не слышал от Винсента. Он вздрагивает и затихает, ибо резкая перемена настроения так же не была присуща его дорогому отцу.              — Что? — неуверенно и тихо спрашивает у него Билли, почувствовавший, как по коже пробежались мурашки, а рука, которой он держался за мужчину, вмиг ощутилась ледяной, и сердце тут же стало тяжелее стокилограммовой гири.              — Не тебе решать судьбы людские. Ты не божество! — с каждым сказанным словом голос отца становился необыкновенно чужим настолько, что мальчик стал бояться.              — Папа? — напуганно глядя на отца, зовёт его Билли, аккуратно вырвав свою руку из ладони Винсента. Неожиданно весь мир вокруг мальчика расплывается в хаотичных тёмных красках, а сделав пару шагов назад, отец разворачивается и с нечеловеческой силой хватает мальчика за грудки своими ледяными руками, от чего глаза того немедленно наливаются слезами, а с уст срывается отчаянный вскрик. Ведь перед очами Билли предстаёт совсем не дорогой его сердцу отец, а совершенно незнакомое и пугающее своей уродливостью, искривлённое в ярости лицо, сияющее чернотой, какую не каждый может себе представить. Пугающая рожа корчилась от злости, глаза её угрожающе горели синим пламенем, а звериный оскал пробирал до самых костей.              Мальчик видел не любимого папу, а нечто, которое сочетало в своём образе что-то от человека и что-то совершенно зверское, абсолютно жестокое. Он было вот-вот сейчас готов был разорвать маленькое и беззащитное создание перед собой в клочья, но по неизвестной причине пока ещё не готов был это сделать.              — Ты никто и судить тебе некого, кроме самого себя, поганое ты отродье, — сквозь зубы прорычал ему в лицо грубый голос, этот чудовищный тембр пугал его до чёртиков, отчего мальчика одолела дрожь, а из глаз ручьём потекли слезы. Но зверь перед ним не останавливался. — Ты ничтожество, ты погрязнешь в своих грехах, испорченный мальчишка, — рявкает оно, отшвыривая младшего в сторону, а слабое от ужаса тело, рухнувшее наземь, неуверенно поднимается, испачкавшись с ног до головы в мëрзлой грязи.              Стоит лишь Билли поднять взгляд на это уродливое существо, как оно тут же вновь принимает образ Винсента, вдруг при моргании перед глазами мелькает уже не отец, а это страшное создание. Каждую секунду образ перед ним постоянно меняется, а в это время вокруг них земля медленно поднимается ввысь вперемешку с постройками, животными, машинами. Деревья с корнями вырываются из плена многовековой земельной ловушки и парят в небесах. Неожиданно поднявшийся ветер бессовестно сносит всё на своём пути, заставляя вертеться в вихре безумного вальса, который кружится вокруг чудища и мальчика, вцепившегося в землю с такой силой, что кончики пальцев стали кровоточить от того, как отчаянно он цеплялся за почву, надеясь, что она спасёт его.              Незнакомое создание стало приближаться, а в вихре откуда ни возьмись возникли уродливые, до боли знакомые силуэты изувеченных чучел животных, которые без устали методично бросались в мальчика громкими словами.              — Грязный, — хором шептали они, словно листва, шуршащая под ногами.              — Грешник, — подхватывали другие, пока Билли старался взглядом поймать сущность родного отца, который то и дело исчезал. Очи одолела страшная боль, будто тысяча раскалённых игл прокололи его глаза, добираясь до самых костей черепной коробки. Но мальчик продолжал смотреть, утирая кровоточащие глаза рукавом грязного и жёсткого шерстяного пальто, которое с каждой секундой всё больше и больше пачкалось в крови. И вдруг отец остановился прямо напротив Билли, а позади него возникло то самое чудовище, очи которого сияли столь же ярко, как и глазки мальчика, и кровоточили точно так же, как и глаза напуганного ребёнка. Острая рука этого урода, похожая не железное копьё, потянулась в сторону груди Винсента, смотрящего прямо в глубь глаз дорогого сына. Он с сожалением смотрел на Билли, даже не пытаясь сопротивляться, даже не думая и пошевелиться, в то время как мальчик понимал намерения страшного создания, стоящего позади отца, и вопил от невозможности предотвратить вот-вот случившееся убийство.              — Папа, — вопил Билли не в силах подняться и отвести взгляд от огромного, чёрного как смоль лезвия, входящего в спину отца. — Нет! Нет! Не надо! Не-е-ет… — в последний раз кричит мальчик так сильно, что глохнет на считанные секунды от собственного голоса, ярчайший свет слепит его, сжирая с потрохами прошлую картину. Но открыв глаза, он неожиданно замечает, как молниеносно картина перед ним сменяется на забытую годами страха немую сцену, которую он хотел бы забыть навсегда.              После шумного вихря, пронзительного крика и всплеска яркого света тишина тёмного помещения, освещаемого лишь камином, пронзает слух мальчика, и только спустя время он оглядывается по сторонам и понимает, где находится. Осознание, горько и медленно тянущееся, будто ветви металлической колючей проволоки, сковывает его сердце страхом, оковы сжимаются сильнее. А липкая жидкость под его босыми ногами является отнюдь не прозрачной водой, а тёмной, алой словно бутон розы в зимнем саду, кровью, следы которой находят свой исток у смиренно лежащих на полу собственной спальни тел родителей Билли.              Крик застывает в горле.              Слезы более не текут из глаз, навеки иссыхая, а картина медленно плывёт в разные стороны, будто эта немая сцена, ничто иное, как мираж, словно оазис среди одинокой пустыни. Мальчик падает на колени, протягивая руки к телам мамы и папы, он ухватывается ладонями за холодные руки родителей, горько проливая болезненные слезы об утрате любимых.              — Не верь! — шепчут голоса эхом, отдающимся в сознании ребёнка. Пространство вокруг искажается настолько, что Билли теряет в нём всё: от пола, украшенного дорогим ковром, стен и роскошной люстры до родителей, постепенно исчезающих навсегда.              — Убийца…              Полушипение вновь затуманивает разум, подпитывая нереалистичные ведения мальчика, голова которого внезапно закружилась, словно он был под действием наркоза. Перед глазами мелькали то кадры из прежней счастливой жизни, моменты детства, то кровавые события последних лет. В итоге эти болезненные галлюцинации со временем становятся все быстрее и быстрее настолько, что мальчик, дрожащий от страха, не может разглядеть и частички страшных картин перед глазами. Видения всë больше и больше походят на жуткий спектакль уродов, танцующих в неестественных формах перед его глазами, одно страшнее и противнее другого.              — Не верь… Он знает… — уже воют голоса, окружившие мальчика, а пространство вокруг превращается в некое грязное кровавое месиво, которое растекается прямо по юному телу, обжигая своими порочными касаниями шелковистую светлую, будто лебединые перья, кожу. Всё вокруг не имеет ни объяснения, ни смысла, оно настолько искажено страхом, изуродовано паранойей и паникой, вырывающийся из груди мальчика, что личины не имеет.              — Грешник…              В одночасье звуки становятся громкими, словно безжалостно визгливые крики чаек на перроне. Голос всё громче и громче повторяет «грешник», словно издеваясь над сошедшим с ума от страха мальчиком, старательно закрывающим руками уши.              И вновь картина перед его глазами меняется с чего-то непонятного и совершенно сумасшедшего на холодную бесчувственную палату, в которой он провёл 365 мучительных дней.              Сидя в углу помещения, мальчик зажимал уши и корчился от боли, разрывающей черепную коробку, но, убедившись в тишине, что пронзительным лязгом разразилась в его голове, он поднялся и, как когда-то давно, попытался открыть дверь. Она, как много лет назад, легко поддалась ему, но Шепли замер и тут же вспомнил, что следовало после того, как он вот так просто смог выйти из палаты.              Стоит ему об этом вспомнить, как моментально его хватают несколько сильных пар рук, а светлые коридоры больницы проваливаются во тьму, мерцая лишь теми же самыми кровоточащими очами, которые смотрели на него ранее. Грязные, совершенно отвратительные руки небрежными касаниями сжимают его за кисти, ноги, зажимают рот, дабы заглушить крик, рвущийся из горла. Конечности швыряют его на пол больничного помещения, оставляя на юном теле чёрные отметины. А крики, издевательский хохот, абсолютно злые комментарии в адрес мальчика заставляют его собраться духом, подняться на ноги и бежать изо всех сил в попытке скрыться от этого гула незнакомых голосов.              Из ниоткуда появившаяся рука хватает его за ногу, отчего мальчик валится на грязный пол, глаза намокают от слез, и, ухватившись за разбитую коленку, он болезненно шипит.              — Аха-ха, как псина скулит! — верещит один голос, заставляя подняться и продолжить побег, но вновь его останавливает жуткий хохот мучителей, жаждущих увидеть ужас в его глазах.               — Не любишь иглы? Мы это исправим, — шипит темнота, и Билли ощущает себя привязанным к ненавистному ему креслу в загадочной лаборатории, чувствует болезненный укол безжалостной иглой прямо в глазное яблоко, и боль от этого несравнима ни с чем, что он когда-либо испытывал.              — Это не больно. Не бойся.              Перед глазами мелькают руки, обтянутые белыми перчатками, щипцы, пробирки с неизвестным ему содержимым, щипцы, а свет от световых боксов слепит настолько, что всё перед ним окрашивается ярким белым светом, в котором неизвестный силуэты кажутся лишь бликами. Он вновь проживает этот ужас, с ним вновь происходит то, о чем он старался забыть долгие годы, что он пытался скрыть от всех и вся. Молодой человек считал, что всё, произошедшее с ним, — совокупность факторов, одним из которых являлась его собственная позорная слабость и немощность, чего он никогда не хотел показывать чужим глазам. Он помнит всё и ощущает самый большой страх в своей жизни, страх того, что всё это случится с ним снова…              — Урод! — с отвращением в голосе выплёвывает в его сторону безликий санитар, забрасывая беспомощное тело мальчика в белую комнату, комнату для наказания за провинности, больше похожую на карцер, где он проведёт не один день в одиночестве.              — Они же не люди, их не жалко, — пнув онемевшее от неизвестных препаратов тело ребёнка, откликается второй, не выказывая и капельки сожаления к созданию, лежащему у его ног. Созданию, которое проведёт несколько дней в холоде, без еды, воды, человеческого общения и доступных каждому человеку коммуникаций, которое каждую новую минуту будет надеяться на то, что эта минута последняя.              — Он всё знает, — спустя время оказавшись в собственной палате, слышит мальчик громкие слова, смысл которых не понимает и устремляет взгляд в окно, за которым рыдает испуганный Дэмиан. Мальчик, до жути крепко схватившийся за металлические решётки, безуспешно пытается прорваться к бьющемуся в истерике другу, который с каждой секундой вопит всё громче и громче, покрываясь неким голубым свечением. Лишь спустя несколько секунд замечая, как кожа Дэмиана покрывается корявыми волдырями, свежими кровоточащими ранами и уродливыми повреждениями, Билли осознаёт, что это огонь, огонь причудливого сизого сияния, сжирающий заживо его друга.              Из ниоткуда в памяти всплывают кадры их прошлого разговора, когда Дэмиан, смотря на Билли большими и напуганными глазами, точно забитый зверь, спрашивает дрожащим голоском:               — С тобой такое делали?               — Нет, хозяин запретил, — отвечает ему мальчик, переносясь в реальность, где он объят огнём, загубившим его дорогого друга с ног до головы, покрытого кровоточащими ранами. Алая живительная жидкость стекает по его изуродованному телу и лицу, глаз не видать за плотным напором крови, которая с каждой секундой словно сжирает мальчика. А огонь незамедлительно испепеляет друга до самого последнего кусочка, обозлённо бросаясь на Билли, который этого жара от него не чувствует совсем. Его руки, пальцы, тело обдает безжалостным холодом, проникающим под самую кожу мальчика, глаза которого вспыхивают столь же ярко, как и пламя вокруг него.              — Хозяин запретил!              — Хозяин запретил!              — Хозяин запретил!              Хохочут голоса вокруг, отправляя его в момент смерти Оскара, из ниоткуда возникшего перед ним. Друг, сгоревший заживо, исчезает, на смену ему приходит видение Оскара, лежащего на холодном больничном полу, мальчика оглушает его же убитый горем крик, затмевающий надоедливые голоса, твердящие только одно:              — Хозяин запретил!              В один миг шум и гам вокруг него прекращаются благодаря возникшему перед ним то ли звериному, то ли человечьему чёрному мужскому силуэту.              Безликое создание пронзает грудь юноши той же самой иглообразной чёрной конечностью, которая принесла смерть Винсенту. Незнакомый силуэт, приблизившись к шелковистому детскому искривлённому в ужасе личику и как наяву сквозь зубы шипит:              — Ты ошибся. Кролик…              Просыпаясь в холодном поту, первое, что в силах сделать юноша, так это попытаться вдохнуть полной грудью и избавиться от липкого, словно грязь, ощущения удушения. Он чувствует, как в груди тлеет лживое чувство безопасности, оно, как и чистый разум, съежилось и потемнело от страха, будто осенний лист. Билли готов поклясться, что был бы он сейчас на ногах — удрал бы прочь от этого ничтожного чувства, сжигающего изнутри его оболочку из плоти, словно прогнивший с годами отравленный террариум.              Каждый вдох и выдох даётся с трудом, будто лёгкие отказываются принимать грязный городской отравленный кислород как едкое топливо для собственной же работы. Но Шепли продолжает запихивать его в себя насильно, несмотря на ноющую боль, пульсирующую в каждом участке тела.              — Билли, — слышит он неожиданно отозвавшийся в сердце теплом приятный и родной голос. Тревога моментально начинает отступать, испугавшись того, кто защитит душу юноши от её злых умыслов, словно хранитель леса убережёт обитателей его от разрушительной силы человеческой. Тогда в темноте он разглядывает взволнованное лицо Дэвида, вцепившегося в его плечи, и одним рывком сократил расстояние между ними, заключая старшего в крепкие объятья. Он схватился за него так, будто молодой человек был его единственным шансом на спасение из вечного мрака, частью которого он стал.              — Тихо… тихо, — повторял испугавшийся детектив, сердце которого чуть было не остановилось, когда он проснулся из-за того, что услышал, как юноше вновь стало плохо. Он видел Шепли в таком состоянии не первый раз и даже не в третий, молодой человек часто замечал такое за Билли. То, что подобное могло произойти с ним, когда он спит, было одним из последствий всего, что ему пришлось пережить в своей жизни.              Если он бодрствовал, то ещё мог походить на обычного человека, но когда засыпал, шанс того, что Шепли приснится кошмар и он вновь начнёт задыхаться и биться в немой истерике был примерно 90 на 10. Блэк научился подавлять подобное состояние юноши. Он знал, как нужно его успокоить, и в скором времени это стало нормой, а в конце концов он привык к тому, что такое случается.              Он просто просыпался и тут же открывал окно, дабы дать юноше подышать свежим воздухом, остудиться, возможно, позволить закурить, обнять и успокаивающе поглаживать по спине, держать за руку и просто говорить с ним. Но главным аспектом было то, что самому необходимо сохранять спокойствие, чтобы он чувствовал безопасность. Более того, если бы Дэвид каждый раз показывал то, насколько сильно напуган и волнуется, то вряд ли Шепли спокойно отнёсся бы к этому.              Парень был уверен, что Билли начнёт делать всё для того, чтобы он больше не увидел его постыдных приступов. Но старший хотел знать о нём всё, хотел знать, как помочь ему в такие моменты, он хотел, чтобы юноша доверял ему и не чувствовал себя каким-то ненормальным из-за того, что с ним происходит. Блэк никогда не хотел, чтобы его милый мальчик чувствовал себя ненормальным рядом с ним.              И когда такое случалось, Дэвид знал, что делать, но несмотря на всё, он невероятно пугался каждый раз как в первый.              — Чш-ш-ш… Не бойся. Я тут, всё хорошо, — крепко прижимая к себе мальчика, говорит он, пытаясь усмирить его бешеное дыхание, как у загнанного в тупик оленёнка. — Всё хорошо. Ты дома. Всё в порядке, — также отчаянно часто повторяет эти слова Дэвид, пытаясь как можно скорее успокоить Билли в своих объятьях.              Детектив не мог понять, насколько тяжело его мальчику в такие моменты, он не мог понять и того, чего юноша так сильно боится. Очевидно было лишь, что приснился ему кошмар, но каким был он, этот кошмар… Этого молодой человек не знал никогда, потому что Шепли тщательно скрывал то, что ему снилось.              Он никогда не рассказывал об этом, но Дэвид был готов поклясться: всё, что снилось ему, уже когда-то происходило с ним в жизни, и он понимал, почему Билли так сильно боится. Он боится своего прошлого. К сожалению, Давид знал о некоторых вещах, случившихся с Билли, когда тот был ещё ребёнком, и он готов был поклясться, что даже сейчас, будучи взрослым и психологически состоявшимся человеком, он не смог пережить всего того, что смог выдержать когда-то маленький мальчик.              Дэвид, не отрываясь от Шепли, чуть отстраняется и присаживается, чтобы позволить юноше прижаться сильнее к себе и практически залезть к старшему прямо на руки. Он прикладывает ладонь ко лбу Билли, без устали повторяя, что всё хорошо, что он в безопасности, он дома…              — Боже мой… Не бойся. Вот так… Я рядом, — нежно произносит взволнованный Блэк.              — Я ошибся, — слышится шепот, и Дэвид чувствует, как воздух с жаром накаляется прямо внутри его легких, он пробует вдохнуть, но едва ли последующая реплика Билли позволяет ему это сделать.              — Ошибся…              Дэвид молчит.              Юноша, только рьяно скрывая позорные слезливые глаза от старшего и уткнувшись ему в плечо, мысленно ведет монолог с самим собой, который всё больше и больше заставляет его предательски рыдать.              Тогда отец разговаривал с маленьким ребёнком…              Спустя много лет после его смерти меня мучили вопросы: «Что бы он сказал мне сейчас, своему повзрослевшему сыну? Любил бы он меня, зная, во что я превратился? Был бы я так же дорог ему, как был дорог тогда? Понял бы он меня?       

***

             Неделю спустя              Вернувшись из собственной эдакой командировки, которая продлилась чуть больше, чем он пообещал Дэвиду, Шепли решил не осведомлять старшего о своём возвращении. Всё же он любил награждать черноволосого эффектом неожиданности и лицезреть его шокированную и недовольную физиономию, которая шла в комплекте с выпученными из орбит глазами.              По возвращению молодой человек решил пустить корни в диван и немного развлечь себя чтением, однако весёлого в этом процессе было немного. А всё дело было в том, что читать Шепли предпочитал научную, медицинскую, историческую или религиозную литературу. Он обожал открывать для себя неизведанные ранее темы, чувствовал нетерпение перед тем, как разузнать всё об этих областях, раздеть их до костяка и насладиться полученными знаниями.              Всё из вышеперечисленного являлось грязным сгустком человеческих пороков, чужими грехами Билли подпитывал собственную уверенность в том, что он делает всё правильно, и, конечно же, брал на заметку то, что следовало бы переработать. Он любил перемывать исторические косточки, ведь когда-то давно все эти знания и поступки были записаны и переданы следующим поколениям, дабы показать им: «Эй, смотрите! Вот так лучше не делать, потому что будут вот такие последствия» или «Мы ошибались, будьте умнее, глядя на наши ошибки».              А вот делало ли молодое поколение вывод из исторических данных, судить вам…              Всё же Билли придерживался точки зрения того, что новое поколение правда делало выводы из случившихся ранее событий, однако не всегда эти выводы были верными и вели в лучшее будущее. Юноша, в свою очередь, никогда не любил быть участником истории, он был по натуре наблюдателем, ему было крайне интересно наблюдать за творившимися в мире событиями и иногда добавлять в них что-то от себя. К счастью, он имел достаточно связей и средств для того, чтобы весомо влиять на подобные события, дабы изменить ход будущего.              Так, к примеру, он поступил всего пару лет назад сразу после трагедии башен-близнецов в Нью-Йорке. Поистине ужасающее событие произошло 11 сентября 2001 года и повлекло за собой ряд крупных митингов, общественный скандал и изменение политики в отношении стран, которыми заправляли личности, связанные с организацией, по всем признакам являющейся виновником этих событий Аль-Каида. Безусловно, наряду с этими событиями граничили всепоглощающий траур по жертвам теракта, и ненависть, вспыхнувшая в сердцах миллионов людей, дала ему фору, чтобы действовать.              Громче этого события не могло быть ничего, и Билли это прекрасно понимал, а потому делал всё для того, чтобы по истечению времени люди поскорее забыли об этом и обратили свое внимание на то, что он хочет, чтобы они видели. Все же даже спустя годы перевести фокус внимания с такого жуткого события на что-то иное было нелегко. После 11 сентября у народа пошатнулась уверенность в собственном правительстве, оно не смогло защитить их тогда, и они боялись, что это повторится вновь, они были злы, в душах их пестрила ярость, ведь никто не понёс наказание за случившееся… Пока.              Даже спустя год граждане всё так же не могли оправиться от той страшной трагедии, спустя ещё год на месте башен был пустырь, огороженный чёрным полотном, под которым, Билли был уверен, в будущем обязательно возведут монумент. Дабы памятник этот напоминал людям о скорби и боли, которую они испытали частично из-за халатности и безразличного отношения власти к себе. А пока этого не случилось, и в СМИ всё ещё пестрили заголовки о том, кто же конкретно мог оказаться организатором теракта, какой был его истинный смысл, и кто может состоять в сговоре с организацией террористов.              Юноша, признаться, был шокирован не меньше, чем вся общественность, он так же, как и миллионы людей, узнал об этом событии из утренних новостей. И, что греха таить, тут же связался с тётушкой, которая находилась в Британии, за тысячу километров от Нью-Йорка, и Оскаром, который, слава богу, к тому моменту даже не поднялся с постели. После расспросов о том, почему юноша так взволнован и даже напуган, он сказал лишь: «Включи новости».              Этот день стал тяжёлым для каждого, кто видел происходящее по телевизору и понимал, что всё это происходит взаправду на расстоянии десяти километров от их дома. Для кого-то день этот стал вторым днём рождения, для кого-то днём, когда он потерял всё…              Даже для Билли, который не любил людей, случившееся было чем-то совершенно безумным. Оскар вызывался волонтёром, дабы помочь разгребать завалы после крушения башен, и Билли не мог не согласиться помочь ему, ведь всегда ощущал нужду быть ближе к народу в этой дрянной реальности. Билли всегда старался быть близким к народу, дабы знать их реальное мнение, которое они не побояться сказать ему в лицо. А дабы приблизиться к народу так, как нужно было ему, он нарушал три главных правила при знакомстве с людьми: он говорил о политике, религии и деньгах, в то время как в этикете такие темы при знакомстве с людьми поднимать не стоило. Иногда он делал это чрезвычайно мягко, дабы не спугнуть своего собеседника, а порой прямо-таки нарывался на дебаты со своим оппонентом. Всё зависело от места, времени, человека, его состояния и характера.              Он хотел понимать их, хотел видеть их боль, их недовольство, грусть, радость, он изучал общественность годами и продолжал делать это по сей день, ведь столь многогранного мастодонта изучать достаточно, чтобы не ошибаться, было практически невозможно. Несмотря на то, что Шепли ненавидел людей, он всё же в какие-то моменты испытывал чувство сожаления, сочувствия и горькую боль в груди. Это был тот самый случай, ему было до колик в сердце больно смотреть в глаза матерей, чьи дети погребены под этими обломками, слышать рассказы о том, какая жизнь могла бы быть у их детей…              И всё же он должен был продолжать работать, невзирая на собственные чувства, которые не могли утихнуть в груди ещё долгие недели.              Нельзя сказать, что Шепли воспользовался столь трагичным событием, но в связи с ним он лишь пересмотрел свою стратегию, продумал совсем иной план и стал действовать гораздо невесомо и аккуратно, дабы его пакости не всплыли раньше времени. Он готовился тщательнее, чем когда-либо, он изменил тактику собственных действий и стал настолько медленным и педантичным, что дела потихоньку шли в гору. Он смог раздобыть доступ к интересующим его нераскрытым, а точнее замятым делам, изучить улики, доказательства, показания, мог связаться с родственниками и, прикинувшись молодым журналистом, разузнать всё, что нужно. Он мог провести расследование, мог надавить на людей, которые бы предоставили ему весомые улики, благодаря событиям 2001 года он научился быть терпеливее и хитрее. Именно эти качества стали продвигать его всё ближе к собственной цели. Билли стал действовать, так сказать, под полом, в чёрную, медленно, аккуратно и не радикально для тех годов. А все действия, которые он совершал, были нацелены на изменения будущих событий.              Пока разгребали завалы от оставшихся небоскрёбов, Билли занимался самым тяжёлым в своём плане, а это оказалось подгадать момент, когда люди всё ещё не забыли о боли после случившегося, но уже не были так злы, как тогда. На такое сложное дело ушло несколько лет, за это время юноша медленно, но верно вбрасывал в СМИ материал, который подпитывал бы народную ненависть и злобу, но не перекрывал те чувства, которые они испытывали с 2001 и по сей день. Сделать это было крайне тяжело, даже практически невозможно, ведь, по сути своей, подгадать реакцию общественности на публикуемый им материал было сложно, ибо он хотел видеть определённую реакцию, которая имела место быть. Молодой человек не хотел допускать ошибки и бросать людям информацию, к которой они не готовы или которая не вызовет пока что у них той бурной реакции, какая нужна была Шепли, а потому он ждал.              И ждал очень долго, параллельно с этим подготавливая следующий материал.              И только подловив момент, когда фокус их внимания стал переключаться с того страшного события на серьёзные проблемы нынешнего дня, молодой человек стал играть по-грязному и буквально натравливать людей против властей.              В таком деле, как политика, границ дозволенного и святости в его поступках не было, хотя, может, отчасти они и присутствовали.              Вскоре по всей стране стали греметь скандалы, связанные с насилием над детьми, чего он, собственно, и добивался, за публикацией этих новостей он и стоял. Это были самые натуральные скандалы, потому как он выждал достаточно для того, чтобы внедрить эту тему на первые заголовки статей и выбить её в насущную проблему. Он подобрал правильный момент, и люди, реакцию которых предугадать было сложно, всё же пошли на поводу и выдали ту, которую он хотел видеть.              Билли поэтапно приводил общественность в ужас, разглашая всё более и более ужасающие дела. Ох, как он любил разоблачать чиновников, министров и любых других политически значимых деятелей перед лицом общественности! Страдания высокопоставленных чинов приводили юношу в экстаз, в груди бурлила разгоряченная ярость, а сердце бешено стучало, словно копыта мчащегося по просторному полю коня. Эта была высшая точка наслаждения.              Но прежде, чем добраться до неё, было необходимо изучить уйму материалов, и, казалось бы, подобное могло отнять у молодого человека не один год, но в его случае дело шло быстро из-за его проклятой особенности.              Благодаря собственному зрению Билли воспринимал и усваивал прочитанную им информацию за считанные секунды, читал он настолько быстро, что любая писанина в тысячу страниц могла быть прочитана им в течение двадцати или тридцати минут. За это время он успевал запомнить то, чего не могут запомнить некоторые люди, прочитавшие книгу несколько раз. Он помнил, какие события происходили в книге, на какой конкретно странице, и мог в точности пересказать текст какой-нибудь сто тридцать шестой страницы драматической биографии некоего деятеля искусства. Для обычного человека это было бы невозможно, но не для Шепли.              При исследованиях, которые проводил Оскар над своим дорогим другом, Билли выяснил, что за одну секунду молодой человек способен прочесть одну страницу текста, состоящего из примерно трёх тысяч символов. Также ему не составляло труда запомнить содержание каждой прочитанной им страницы, а после слово в слово пересказать его. Информацию, полученную из текстового носителя, Шепли запоминал на долгое время, только если она была ему необходима, но, если же информация, которую он узнал, могла пригодиться ему в будущем, он запоминал её и оставлял в закромах своей памяти, дабы воспользоваться в нужный момент. Юноша также легко запоминал лицо любого человека, которого он видел хотя бы один раз, быстро запоминал телефонные, автомобильные и любые другие номера и в точности помнил имена людей, с которыми он когда-либо встречался.              Он с лёгкостью запоминал любые телодвижения человека, как тогда на Рождество Дэвид попросил его порезать морковку, предварительно показав ему, как это делать, и юноша с филигранной точностью скопировал это. Точно так же он мог копировать любые другие движения человека, в том числе танцевальные или боевые, но вот с последними у юноши всегда была загвоздка. У него банально не хватало ни веса, ни сил для того, чтобы использовать большую часть боевых приёмов, и выбирал он самые лёгкие и, если так можно сказать, парящие движения, благодаря которым мог отражать атаки противника. Тяжёлые приёмы, в которых требовалось использование грубой физической силы и массы тела, ему не подходили из-за низкого веса и субтильного, пусть и гибкого тела. Но всё же преимуществ у него было гораздо больше, чем у простого человека, и он ими охотно пользовался.              Так, например, сейчас он решил скоротать время за чтением занимательного исследования об одной из самых скользких тем мира, о католической церкви и происхождении поста Папы Римского.              Однако буквально спустя десять минут его умиротворённость и гробовую тишину, которой юноша поистине наслаждался, прерывает взбалмошный Блэк, бросающий на стол перед Шепли газету и грозно произносящий:              — Билли… — но не успев возмутиться, юноша, не выказывая ни одной эмоции, перебивает его лёгким движением руки, поднимая указательный палец к собственным губам, жестом прося о молчании. Блэк с поразительным терпением замолкает и выжидает момента, когда Шепли закончит пялить своими сверкающими глазками прямо в монитор телевизора, на котором с какой-то совершенно безумной скоростью мелькает неизвестного ему содержания текст. И где-то спустя минуту текст кончается, юноша прикрывает глаза и сконцентрировано молча глубоко вздыхает, а после как ни в чем ни бывало обращается к, честно признаться, охреневшему Дэвиду.              — Всё. Что ты хотел? — спрашивает мальчик по-прежнему удивленного детектива, который уже забывает, что хотел ему сказать и по какому поводу устроить взбучку.              — Прости. Но что ты делал? — как можно мягче задаёт он вопрос.              — Я читал историю Католической церкви, — совершенно бесстрастно отвечает Шепли, пожав худощавыми плечами.              — Читал? Как же ты мог вообще что-то прочитать, если текст так быстро мчался?              — Удивлю тебя, я ещё и запомнил, — усевшись поудобнее и подогнув ноги под себя, самоуверенно говорит Билли, который вспоминает, что никогда и не рассказывал во всех красках Блэку о своих способностях достаточно, чтобы он не удивлялся каждый раз, открывая для себя что-то новое в мальчике. А Дэвид, в свою очередь, готов был поклясться, что если в его доме непроизвольно начнут двигаться вещи, включаться и выключаться свет, то всему виной его чудный Шепли.              — Не знал, что ты так умеешь, — в замешательстве и одновременно в спокойствии от принятия новой изюминки своего ненаглядного хмыкает Блэк. А Билли обращает своё пристальное внимание на небрежно лежащую на столе свежую газету, принесённую молодым человеком и грозно брошенную прямо перед его носом.              — Что это? — спрашивает мальчик, одним лёгким движением поднимая со стола абсолютно бесполезную в связи с последними технологиями вещицу. Билли был совершенно уверен в том, что в ближайшие годы газеты не будут нужны практически никому, ведь читать журналы с яркими картинкам и громкими заголовками, смотреть новости или слушать радио людям нравилось с каждым годом всё больше и больше.              Но несмотря на такие прогнозы, Билли считал, что обязан черпать информацию из различных источников, насколько бы устаревшими или уже не популярными они ни были. Для него было важным как можно шире смотреть на ситуацию в мире политики, общественности, природных катаклизмов, скандалов звёзд и так далее, дабы понимать ситуацию в мире, а главное в американском обществе.              Первое, на что падает его взгляд, так это жирными буквами выделяющийся из основной массы букв заголовок, гласящий: «Его тело было изуродовано до неузнаваемости. Шокирующая смерть заместителя мэра города Бирмингем, Эрика Пинкинса».              Юноша сдерживает ухмылку, дабы всем своим видом не показать Дэвиду, как он доволен проделанной им на днях работой, но даже несмотря на это, он непроизвольно выпрямляется в спине. Безусловно, Шепли солгал старшему, сказав, что он уезжает исключительно за картами, он просто не мог сказать ему правды, и это было очевидно. Только не ему.              Билли прекрасно был осведомлён о том, как к подобным зверствам относится детектив, как серьёзен и чувствителен он к теме человеческой жизни и, что самое главное, насильственной смерти. Он знал, что по головке Блэк его за это не погладит и умничкой не назовёт, но избавление от какого-то конкретного и, что самое ужасное, опасного для него человека, к сожалению, было в норме вещей и, к счастью, по этой причине Шепли пока был жив. Он действовал на опережение дабы не остаться в дураках, в этом случае он прекрасно знал о плачевных для себя последствиях если бы оставил этого человека в живых. Несмотря на то, как сильно был развит наш мир во всех смыслах, главным правилом жизни из года в год оставалось «либо ты, либо тебя».              Билли не убивал из удовольствия, он не испытывал каких-то больных фееричных чувств в этот момент, он испытывал всё то же, что чувствует обычный человек. Шепли всего лишь умел эти эмоции глушить, чтобы они не мешали ему методично исполнять задуманное. Он выживал годами, а потому привычка не обращать внимания на чувства стала основной и обыденной, как чистка зубов по утрам. Билли и не обращал такого ажиотажного и болезненно негативного внимания на чужую человеческую смерть. Она стала обыденностью.              Это кардинально отличало Шепли от Дэвида. Блэк по натуре своей был человеком достаточно чувствительным, он был невероятным эмпатом, с лёгкостью улавливал, в каком состоянии и настроении находится его оппонент. Более того, он до тошноты серьёзно относился к теме смерти, да, он видел её повсюду, что на своей работе детектива, что в обыденной жизни члена семьи Блэк, но каждый раз, когда этот, казалось бы, обыкновенный биологический процесс представал перед его глазами, он переживал ужас.              Особенную неприязнь молодой человек испытывал к насильственным или же трагичным смертям. Дэвид являлся человеком, видавшим виды, он бывал на страшных, загадочных и даже смехотворных местах преступления, но сколько бы он ни видел, он ощущал только пустоту от того, что кто-то отобрал жизнь у чьего-то сына или дочери, кто-то забрал у семьи брата или сестру, мать или отца.              Билли не мог рассказать Дэвиду о своих делах, не мог он посвятить старшего в мельчайшие подробности, поведать о причинах такого поступка и уж тем более обсудить с ним вот этот животрепещущий вопрос: «Как всё прошло?» Это было не гребанное свидание с кем-то в пиццерии, это настоящее спланированное убийство человека, пусть и дерьмового.              — Твоих рук дело? — терпеливо спрашивает Дэвид, абсолютно понимающим взглядом смотря на не желающего говорить с ним Билли, для которого данный разговор дастся с особенной сложностью.              «Черт, а как же сложно ему начинать этот разговор. Как тяжело ему принять меня…» — подумал мальчик, которому было тяжело на душе совсем не из-за совести, не из-за убийств, нет, это волновало его в последнюю очередь. Ему было тяжело признаваться Дэвиду в том, насколько он ужасен, ведь сам термин «убийство» в лексиконе старшего имел абсолютно бесчеловечно негативный окрас. В случае же Билли окрас был как никогда бесстрастно нейтральным. Убил и убил, подумаешь…              Данное отношение к убийствам было выработано годами и являлось одним из поплавков, которые держали Билли на плаву. Ведь в той игре, где он был одной из главных фигур, убийств избежать было тяжело, а если бы он оплакивал и сожалел о каждом трупе, оставленным за собой, то времени и сил на нечто другое уже не было бы. В глазах Шепли такое отношение к убийствам было преимуществом, в глазах Дэвида читался нескрываемый ужас, и испытывал он его, даже смотря на любимого всем сердцем юношу. Он ощущал противоречия.              — Не понимаю, о чем ты, — безынициативно ответил юноша.              — Будь добр! Не притворяйся дурачком, тебе не идёт.       — Совсем не идёт?– бесстрастно и поразительно наивно спрашивает юноша.       — Ты ездил в Бирмингем, чтобы, как ты выразился, разобраться с малюсенькими делами, – хмурится старший, присаживаясь напротив Билли.              — С мелочами, — поправляет его юноша.              — Не важно! Буквально за сутки до того, как ты вернулся, погибает этот чиновник прямо в доме своего друга, — сводя брови, возмущённо говорит Блэк, не замечая на лице младшего ни единой хотя бы мало-мальски сожалеющей эмоции. — Что же, это эдакое интересное совпадение или спланированная акция твоего протеста?              — Я разобрался с мелочами, — отводя взгляд в сторону, поводит Шепли плечами, а детектив сдерживает новый порыв удивления вперемешку с возмущением. Демонстративно посмотрев по сторонам, он наклоняется поближе к младшему и, великодушно одарив убийственным взглядом его хиленький силуэт, который отречённо повернулся в другую сторону от него, говорит:               — Ты раз и навсегда избавился от чиновника весом под сто пятьдесят килограммов. Не хилая такая мелочь.              — У всех своё понятие мелочи. Более того, я сделал всё прилично, — спешит оправдаться юноша, чтобы не выслушивать изумленные комментарии Блэка в сторону своей скромной персоны.              — А когда-то делал не прилично? — выдержав тяжёлую паузу, спрашивает Блэк с явно иным подтекстом.              — Конечно, Дэвид. Что за глупый вопрос, я добиваюсь того, что хочу, совершенно любыми способами и меня не волнует, насколько они приличны.              — Ты совсем офонарел, что ли? — чуть помолчав, буквально ошарашенным и монотонным тоном говорит Дэвид, воспринявший слова мальчика совсем иначе, нежели Билли имел в виду. Увидев подозрительно удивлённое и разочарованное выражение лица детектива, молодой человек понимает смысл его оскорбительных, абсолютно отвратительных мыслей в свою сторону.              — Дэвид, если ты подумал о том же, о чём и я, то я тебе сейчас так врежу, что ты…              — Любой бы подумал о таком, — вмиг оправдывается старший, подметив, как сквозь зубы прошипел эту фразу юноша, скривившись в лице так, будто он впервые в жизни увидел искренность. Точнее нет, искреннюю глупость, ибо, по мнению младшего, до такого можно додуматься, лишь если ты полнейший идиот или лодырь, имеющий время на то, чтобы загадить свой мозг грудой ненужных и бессмысленных вещей.              — А ты не любой. А ты не думай! — противится скорчившийся от мерзости опошленного мозгом Дэвида подтекста Билли, махая руками в его сторону, будто отгоняя от себя мошек. — Выбрось прочь из своего чугунного котелка эти мысли. Фу-фу-фу!               — Я молчу… Молчу…              Дэвид решает не спорить с молодым человеком, который всё же оказался совершенно честен и более правдив в своей реакции, чем Блэк в своих необоснованных подозрениях. Для Билли эти слова старшего не имели совершенно никакого смысла или веса, они были глупы примерно так же, как слова о гендерном равенстве в мире. Юноша был человеком, который с трудом заводил друзей, что уж говорить о любовниках, да и смысла в этом действии он не видел, точно так же, как не видел смысла Дэвиду изменять ему. Шепли всегда было о чём подумать и что сделать, свободного времени было мало, а поэтому такие абсолютно бесцветные в плане эмоционального окраса мысли не лезли в голову.              Дэвид же прекрасно знал, что Шепли на измену не способен, но также он никогда не уточнял у молодого человека, что для него есть измена. Он не спешил спрашивать, потому как был уверен в том, что Шепли расценит как предательство всё что угодно, если ему так заблагорассудится.              Билли человеком был крайне нестабильным и непредсказуемым, понять его было достаточно тяжело и отследить конкретно причинно-следственные связи в его логике было мероприятием возможным, но сложным. Молодой человек всегда имел несколько оценочных взглядов на ту или иную ситуацию, мнение его складывалось из мелочей, за которые он цеплялся.              Дэвид ожидал от Шепли того, что тот измену терпеть не станет и просто уйдёт с высокой вероятностью того, что в будущем подпортит старшему жизнь. Однако это были лишь ожидания детектива, и они с лёгкостью могли не соответствовать действительности.              В реальности такая последовательность настигала каждого из нас хотя бы один раз в жизни, а всё потому, что мы попадались в эту соблазнительную ловушку ожиданий. Зачастую происходило это с родными и любимыми нам людьми. Нам казалось, что мы знаем их достаточно хорошо, чтобы предположить примерную реакцию на то или иное событие, действие, слово. Однако каждый раз, когда наши ожидания не соответствовали реальности, мы расстраивались, расстраивался и тот человек, на которого вы возложили эти самые ожидания.              Каждый из нас часто сталкивался с этой петлёй в реальной жизни, как и Дэвид, поэтому каждый раз, когда он витал в мечтах и фантазиях о том, что Билли предан ему как сторожевой пёс, никогда не изменит, не предаст и когда-нибудь поменяется в лучшую сторону, эти мысли он моментально отбрасывал в сторону, ведь знал, что Билли просто так не изменится. Для того, чтобы он поменялся, на него должен был сработать какой-то катализатор, а процент того, что это произойдёт, был слишком мал. Дэвид привык и полюбил реальность, которая порой была ему ненавистна.              — В Бирмингеме живёт семья моего хорошего друга, его отец инвалид, поэтому много заработать на хорошей должности он не может, я иногда навещаю их и помогаю с расходами на жизнь, — прикрыв глаза, устало объясняет ему Шепли причину своего отъезда в Бирмингем, и старший тут же мысленно оживает.              — Но родители Оскара живут в Нью-Йорке, и они далеко не бедны, — говорит Блэк в ответ, чуть нахмурив чёрные брови, за что одаривается вымученным взглядом Билли, который поражался порой раздражающей непроницательности своего дорогого человека.              — Дэвид, до того, как я встретился с Оскаром, у меня был друг. Это был мальчик примерно моего возраста из дистинктивов группы слуха, как и Оскар. Нас с ним держали в одной больнице и иногда нам удавалось поговорить о чём-то, это было важно, потому что человеческое общение для нас являлось роскошью, — рассказывает Шепли, тоскливо добавляя, как ему казалось, совершенно ненужную, но очень важную для него деталь. — Его звали Дэмиан.              — Ты ездил в Бирмингем, чтобы встретиться с ним? — с сожалением смотря на него, мягко спрашивает детектив, не ожидая столь благородного и доброго поступка от столь порой ужасного и непростого человека.              Этот простой вопрос вводит Шепли в некое оцепенение, на несколько секунд на его лице прямо-таки сияет выражение замешательства, он не знает, что ответить.              — Я, увы, не могу с ним встретиться, — неуверенно и скептично нахмурившись, объясняет он.              — Почему?              — Он мёртв, — прямо за этими словами на них обрушивается давящая на ушные перепонки тишина, прямо как после знойной жары душным летом на город обрушивается, словно благодать, проливной дождь, сопровождающийся безумным ветром, сносящим всё со своего пути. Длилась она не так долго, поскольку Блэк замечательно видел неприятную ледяную скорбь, которой насквозь пропитался молодой человек напротив него.              — Что с ним произошло?              — Я убил его, — после долгой паузы между ними прискорбно признается он, чуть склоняя голову. А Блэк удивляется, уверенно скрывая то, насколько он шокирован этим откровением, после которого мальчик досадно добавляет: — Случайно…              В глазах Дэвида Шепли был самым настоящим безумцем, но одновременно с этим он являлся поистине добрым человеком, несмотря на то, что свою доброту он старательно скрывал, чтобы не показывать ее окружающим и чтобы этим самым чувством не воспользовались дурные люди. Поскольку доброту люди в большинстве своём воспринимали как слабость, а иногда просто путали эти два человеческих качества, Дэвид правда верил в то, что Билли мог убить непреднамеренно.              Молодой человек не раз замечал то, что младший умеет быть добрым, умеет сочувствовать и заботиться, однако юноша проявлял эти чувства исключительно к близким, иногда к детям или невинным животным, и крайне редко эти качества он проявил бы ко взрослому человеку. Но иногда бывало и такое.              К первым юноша испытывал поразительно широкий спектр чувств, ибо любил этих людей, а его благие и в некотором роде жертвенные поступки всегда были понятны как ясный день. Ох, он был страшным эгоистом, но чаще всего касалось это исключительно общественности, это задевало чужих людей, а к близким своего эгоизма он старался не проявлять в масштабных количествах. Однако если изредка и проявлял, то не замечал его от слова совсем, вот насколько невесом он был.              Из всех близких с Дэвидом ему было тяжелее всего, ибо детектив был для него одновременно близким и незнакомым человеком, с ним он не всегда мог правильно поступить, но он старался принимать Блэка больше за близкого человека, нежели за чужака. И у него получалось, пусть и очень медленно, криво, косо, но получалось.              А вот к животным он всегда относился с неприсущим ему трепетом, потому как Билли был убеждён в том, что такое создание, как человек, не заслуживает преданности животных. Он испытывал безумную жалость к собакам, кошкам, лошадям и другим одомашненным созданиям, которые подвергались незаслуженной человеческой ненависти. Особенно его поражали собаки, ему казалось, что это были самые преданные создания на земле, преданностью которых человек совершенно незаслуженно пользовался, страшно пренебрегал и обрушивал на столь беззащитное и забитое годами создание всю свою грязную ярость.              Юноша считал неконтролируемую человеческую ярость одним из самых слабых чувств в мире. Оно было сильным и полезным чувством, лишь если его по уму использовать и направлять на нуждающиеся в ярости вещи. Кто-то считал, что сдерживать собственную ярость — это слабость, однако же более, так сказать, выдающиеся умом люди понимали, что в этом сила. Сдержать свою злость и направить её в совершенно другое русло было тяжёлой, но возможной задачей. В этом заключалось важное качество, такое, как самообладание.              В отличие от многих, сам Билли никогда не путал своё самообладание со слабостью, он был до чёртиков сдержан, но до ужаса силён в своей ярости, которая никогда не дремала. И это стоило учитывать.              Дэвид не верил, что такой человек, как Билли, не мог совладать с собственной яростью и нанести непоправимый вред своему дорогому другу.              Мальчик устало вздыхает и, заметив отблеск разочарования в глазах старшего, говорит слова, которые он уже давно не мог сказать Блэку вот так прямо в лицо.              — Давай будем честны… Я считал и продолжаю считать, что не совсем подхожу тебе, поскольку человек я всё же с крайне серьёзными проблемами, во всех смыслах. Думаю, такой, как ты, заслуживает, чтобы рядом с ним был кто-то лучше, чем я, добрее, тактильнее, веселее, социальнее. Чтобы людей не убивал ни в коем случае и так далее по списку общепринятой формулы хорошести. Впрочем, тебе бы подошёл кто-нибудь покладистый, милый, не плюющийся ядом и, как ты выражаешься, не пестрящий каждый божий день обширным сквернословием человек. Эдакий зайка. А по итогу ты с гадюкой, которая априори не способна быть хорошенькой, лёгкой и весёлой. И зайку она способна спокойно сожрать, что, к сожалению, может тебя раздосадовать.              — Ты мне больше напоминаешь уличного котяру, от которого на районе даже бездомные собаки шарахаются, — поправляет его старший, с лёгкостью понимая, в какую сторону клонит юноша.              Более того, Шепли не был единственным, кто задумывался об этом, старший также достаточно часто рассуждал о том, что отношения с по существу своему проблематичным молодым человеком могут повлиять на него не самым лучшим образом. Однако он вскоре принял факт того, что молодой человек оказывал на него, конечно, сомнительное влияние, но в какой-то мере это влияние вело к лучшим изменениям. Они задумчиво обменивались мыслями друг друга, серьёзно разговаривали, шутили.              А их интерес друг к другу не угасал, сколько бы дней ни прошло, потому как оба имели своё место и могли абстрагироваться друг от друга. В такие моменты Дэвид мог самостоятельно взвесить все собственные за и против и дать хоть немного объективную оценку каких-то определённых моментов в их взаимоотношениях.              Они с каждым днём всё больше дополняли друг друга и, конечно же, менялись. Билли брал что-то от Дэвида и наоборот, в каких-то аспектах старший был опытнее и образованнее младшего, мог посвятить того в свои мысли, помочь и подсказать, в других же делах куда умнее был Шепли, который не упускал шанса блеснуть своей образованностью. Несмотря на столь тесные взаимоотношения, молодые люди оставались отдельными друг от друга личностями, которые имели куда как больше отличий, нежели схожестей.              К примеру, Дэвиду очень повезло, что юноша рос в значительно более здоровой семье, чем Блэк, между родителями Шепли были достаточно здоровые отношения, и других в юном возрасте он не видел. А по этой причине, сам того не осознавая, в каких-то конкретных ситуациях Билли, не имеющий ранее столь близких романтичных отношений, мог вести себя куда как лучше, чем сам Дэвид, у которого этих отношений было предостаточно. В некоторых ситуациях юноша просто интуитивно, или же ориентируясь на совесть, поступал как можно лучше в этой ситуации.              Дело было в том, что именно на примере собственных родителей ребёнок впервые осознавал, какими должны быть отношения между двумя близкими людьми, которые любят друг друга.              Хоть младший сын семьи Блэк и не копировал поведение его безумных отца и матери и модель отношений своих родителей в реальном время не применял, но всё же моменты схожести мелькали в его личной жизни. А вот в детстве у Билли перед глазами был более ценный пример, нежели у Дэвида. Здесь ему было чему поучиться у младшего.              — Суть в том, что… Я же вижу, что тебе сложно. И мне жаль, что твои чувства ко мне приносят тебе не самые приятные эмоции. Жаль, что тебе не может быть со мной легко, что я не могу быть проще для тебя. Я даже для себя не могу быть проще… Лучше.              Я знаю, что тебя многое раздражает и то, что я не тактильный, да, ты пытаешься понять меня, мою особенность, но всё равно тебе обидно, я знаю это. И знаю, что тебе не нравится моя привычка смотреть документальные фильмы на большом экране, знаю, что тебя раздражает моя педантичность, знаю, что тебе не нравится, когда я умалчиваю что-то, ведь не считаю нужным говорить об этом кому-либо, я знаю, что ты ночами плохо спишь, когда я где-то…              Я верю тебе, но я не могу доверить тебе всё, поэтому и молчу о некоторых вещах. Знаю, что тебе бывает тяжело понять, в каком я настроении, потому что оно меняется со скоростью света, знаю, что тебе не нравится мой образ жизни и так далее по списку. Жить в одной квартире с таким, как я, это уже подвиг, а вот иметь со мной что-то большее уже героический поступок, — пытаясь сделать хотя бы какой-то саркастичный комплимент, объясняет юноша причину своего волнения в последнее время. Это начало волновать его с того самого дня, как они стали друг для друга кем-то большим, чем просто друзьями. Ведь Билли видел, как тяжело молодому человеку в отношениях с ним, и он изо всех сил старался сгладить эту тяжесть, однако получалось не очень хорошо. Ему было тяжело переступить через себя.              — Ты посчитал, что слишком сложный и «опасный» для меня? — с пониманием нахмурившись, уточняет детектив, который, безусловно, рассматривал вариант того, что юноша затронет эту тему, и она станет для него до боли глубокой. Шепли отводит взгляд, пытаясь не сталкиваться глазами с Дэвидом, дабы не ощущать уколы совести, которая беспрестанно мучает его изо дня в день за не самые горделивые и верные деяния.              — Плохой, — с прискорбием в голосе сообщает юноша. — Даже сейчас узнав, что я подстроил чью-то смерть, а после ещё слыша о том, что я случайно погубил своего лучшего друга много лет назад, ты осуждаешь… И нету ничего плохого в твоём осуждении, ведь это такие вещи, за которые осуждать, по сути, необходимо. На твоём лице написано, я вижу, что ты считаешь это ненормальным, я вижу твои противоречивые эмоции. Я могу быть равнодушен к осуждению совершенно любого человека но не к твоему... Ты тот человек, для которого это ненормально, но для меня же это в порядке вещей. И рядом с тобой я сейчас чувствую себя просто больным ублюдком. Мне обидно, мне, черт возьми, обидно за то, что ты винишь меня в том, что я ненормальный… Я ведь не сам стал таким. Понимаешь, мне не нравится убивать, я не понимаю, как умерщвление другого человека может приносить удовольствие, счастье… Я не тот человек. Это не моя цель, не верю я, что можно восхищаться убийством. Нельзя этого делать, думаешь, я не понимаю… Но меня не жалели, мою семью не жалели… И я не должен… И с этим уродством тебе приходиться мириться, — горько усмехаясь, подчёркивает юноша свои крайние не положительные стороны, с которыми он практически ничего поделать не может.              Единственное, как он пытался скрыть их от детектива, так это просто молчал о них, старался не показывать её открыто, не говорить о том, на что их взгляды кардинально разнятся. И если в других более плëвых темах он мог корректно выразить свою позицию, то в такой теме, как убийство, это сделать было очень тяжело. Каждый раз, когда он пытался или на самом деле признавался Дэвиду в том, какой он есть, настоящий, не притворный и не лживый, ему было невероятно стыдно за то, какой он есть в реальности. Дэвид не заслуживал такого.              Билли нехотя поднимает взгляд с пола и устремляет его на окно, дабы хотя бы немного успокоить свои мысли монотонным видом неподвижных и бесчувственных небоскребов за окном.              — Общественность всегда либо идеализирует сложные человеческие взаимоотношения, либо демонизирует их. Они либо больные, либо великолепные, у вас либо всё идеально хорошо, либо настолько плохо, что хоть ложись и помирай. В обществе почему-то не принято показывать обычные отношения людей друг с другом. Они не покажут всю многогранность, дабы раскрыть хорошие и плохие моменты, моменты, от которых тошнит, то, от чего хочется спрятаться, или моменты, из-за которых на душе бурлит ярость. Мы с тобой относимся и к демонизации, и к идеализации, мне тяжело даётся принять факт того, что наши отношения не стабильны, они то в порядке, то по ним дурка плачет. Я не люблю нестабильность. Я по натуре своей педантичен, спокоен, монотонен, а причиной моей нестабильности являешься ты. Ты ведь совсем не такой, как я… Ужасно признавать, что мне это нравится, — поражаясь собственной прямолинейности, заявляет он, удивлённо смотря сквозь панорамные ставни. То ли от неожиданности сказанных слов, то ли от комичного выражения лица юноши Дэвид посмеивается, прикрыв ладонью лицо.              — Мне нравится твоё постоянство, ты меня стабилизируешь, — всё так же хихикая, отвечает старший, однако Шепли это не смешит, он недоверчиво смотрит на фриковатого, по его мнению, Блэка. — Думаю, что я оказываю на тебя противоположный эффект, но, кажется, нам это обоим нравится.              С самого детства крепчайшие взаимоотношения, которые были представлены перед глазами юноши, это семейные отношения его родителей. И в силу того, что ранее у Билли не было серьёзных романтических отношений с кем-либо, и более того, по его словам, он никогда не углублялся в изучение этой темы. Он может полагаться только на ту модель поведения, которую видел продолжительное время.              Дэвид понимал, что в его голове только эта модель отношений единственная верная, потому что он был счастливым ребёнком в такой семье. В его представлении только эта модель имеет место быть между двумя людьми, однако он испытывал страшных диссонанс, ведь то, что происходит между ним и Блэком это… Это похоже на катастрофу…              Дэвид всё понимал.              — Билли... Ты в своей жизни видел одну самую главную модель поведения двух любимых друг для друга людей. И это были твои родители, я понимаю, что ты неосознанно, как и я в некоторых аспектах перенял эту модель. Но ты должен понимать, что так же у нас не будет. Должен понимать, что идеальных отношений не бывает. Ты не можешь вспомнить момент, когда твои родители были в ссоре или что-то подобное, просто потому что они были достаточно умны, чтобы не показывать этого тебе, ребенку, — закончив хохотать, неожиданно спокойно и даже ласково говорит он своему иногда наивному мальчику. Но тот лишь боронится, ибо разбирается в делах сердечных он куда как хуже Блэка и не раз признавался, что в этой теме заработать знания ему тяжелее всего.              Любовь была для Шепли самой сложной наукой. Её нельзя было вызубрить, понять, запомнить. Её можно было только почувствовать сердцем.              — И всё же… Мне кажется, что я не тот человек, с которым ты мог бы быть счастливым, с которым было бы лучше. Я многое порчу, — сдержанно сокрушается молодой человек, пытаясь контролировать себя, дабы изо рта не вылетело поганое: «Я порчу всё, Дэвид».              Билли не хотел слушать слова поддержки, которые безусловно бы последовали после подобного ответа, он хотел критики, хотел подтверждение тому, что он настолько плохой человек, каким себя считает, дабы иметь ещё более твёрдую уверенность в том, что он не заслуживает старшего. Билли хотел убедить в этом скорее себя, нежели детектива, который в Шепли души не чаял и на его провокации вряд ли бы повёлся.              Ведь в глазах Дэвида юноша таким не был, и жёстко критиковать молодого человека он не мог, хотя видел, что Билли этого хочет. Ему нужна совершенно некорректная, а возможно, оскорбительная критика в свой адрес, дабы развести безжалостную дискуссию, сделать выводы и работать над собой всё больше и больше. Но Дэвид не мог проявить подобного рода критику к своему милому мальчику.              С недавних пор детектив прекрасно видел все положительные и отрицательные качества Билли, потому как с каждым днём романтизация в его глазах всё больше угасала. И благодаря этому их отношения становились более глубокими, более сложными и извилистыми, именно поэтому с каждым днём приходилось разговаривать друг с другом всё больше и больше. Потому что в одиночку решить проблему и расставить по полочкам собственные мысли было невозможно. Вот и сейчас поодиночке они не могут этого сделать, им необходимо поговорить.              Слишком много всего варилось в голове Шепли. Расследование, деньги, подставные журналисты, должники, безопасность, коррупция, протесты и так далее. А в эпицентре всего этого хаоса был Дэвид, островок спокойствия и любви, которым юноша безумно дорожил.              — Знаешь, Билли, у меня никогда не было в голове определенной картины того, как должен будет выглядеть человек, рядом с которым я буду счастлив, — говорит Дэвид, присаживаясь рядом с Шепли, который настолько задумчиво погружён разглядыванием пейзажа за окном, что даже ухом не повёл, когда молодой человек подсел к нему. — Были какие-то критерии касательно внешности, по истечению времени появились ещё и другие требования касательно мировоззрения человека, его характера, и я старался не отходить от своих предпочтений. Обычно я выбирал людей исходя из собственных желаний, и, как правило, оказывалось, что такие люди мне пусть и нравились, но не подходили то в плане быта, то в плане секса, то в плане общения, постоянно были какие-то перипетии, и я не хотел над ними работать, я не хотел решать их. Мне было как-то плевать… Но вот однажды в своей жизни я отошёл от собственных стандартов и решил дать себе вольную, так сказать, попробовать новое, неизведанное. Не сказать, что эти изменения коснулись внешнего облика этого неизведанного, но вот внутренний фундамент они перевернули так точно. И этим человеком оказался ты, — внимательно присмотревшись к молодому человеку, он замечает, как тот закатывает глаза, желваки его напрягаются, и он пуще прежнего отворачивается от старшего, что вызывает совершенно блаженную улыбку, пропитанную теплом душевным.              Он мягко подхватывает Шепли под руку, притягивая к себе чуточку ближе, но младший всё так же не поворачивается в его сторону.              Дэвид знает, что тот раскраснелся. А Билли этого признавать совсем не хочет.              — Ты единственный, с кем я хочу решать проблемы, с кем я хочу стараться, с кем хочу что-то менять, придумывать, с тобой я готов работать над нашими взаимоотношениями. Ты единственный, к кому я хочу вернуться домой и какому-нибудь светскому вечеру предпочту полежать с тобой на диване перед телевизором и посмотреть комедию пятидесятых годов. И сказать, что ты не вписываешься в мои прошлые стандарты, это не сказать ничего, я не говорю про внешность, нет, здесь 100% попадание. Я говорю про характер, про темперамент, про твою психологию, как ты устроен, про твой опыт жизни.              Я никогда не думал, что встречу идеального человека, в меру упертого, в меру доброго, достаточно красивого, образованного и так далее. До тебя у меня было много людей, с которыми я бы мог быть в отношениях, но каждый раз что-то меня от них отталкивало, а точнее ничего интересного меня не привлекало в них, не было чего-то, благодаря чему я хотел быть с ними, узнавать их, изучать. Тогда я не думал, что у меня в жизни будут постоянные отношения из-за того, что я, казалось, был ужасным привередой, тем более работящим привередой, который всегда выбирал работу. Но когда появился ты… — вдруг молодой человек замолкает и шумно вздыхает, заметив, как постепенно Шепли расслабился и стал поворачиваться в его сторону, с интересом слушая мудрые, по его скромному неопытному мнению, слова старшего, что тому абсолютно нравилось.              Он приобнял мальчика, позволив облокотиться на себя и чуть прилечь.              — Я почувствовал какое-то сумасшествие, — даже не пытаясь сдержать мягкую полуулыбку, признаётся Блэк. — Ты весь с макушки до пят вызывал у меня столько эмоций и противоречий, сколько все прошлые интересующие меня молодые люди не вызывали, я понял, что это что-то большее, чем интерес. Со временем я стал меняться и понял, что мое сумасшествие сменилось на спокойствие. Мне спокойно рядом с тобой, с тобой я многое осознал. Например я понял, что если любишь человека, то ты всегда найдешь время для него, как бы ни был загружен график, как бы ни устал, как бы я с ног ни валился, я всегда найду время для тебя, и я вижу, что ты делаешь то же самое. Да, ты достаточно эгоистичен, но часто я вижу, что всё в тебе взаимосвязано и просто так эгоизм ты проявлять не станешь, на это всегда есть причина. Я знаю, что тебя продолжают терзать призраки прошлого, с которыми ты пытаешься разобраться в одиночестве. Я вижу, как ты стараешься.              У нас не будет идеальных отношений, как бы сильно мы ни хотели, не потому что мы априори не подходим друг другу или недостаточно стараемся, а потому что это банально невозможно. Идеальные отношения — это утопия, которую в простой форме преподносили тебе родители, так как ты был слишком мал для того, чтобы разбираться в сложных отношениях. Все люди разные, есть люди, которые не смогли бы ужиться со мной в отношениях, а есть люди, которые не смогли бы ужиться с тобой.              Все пары ругаются, все ссорятся, все спорят, у всех есть нелюбимые привычки партнёра, нелюбимые слова, действия и так далее по списку, и это нормально. Порой ссора или спор могут быть хорошим инструментом для того, чтобы узнать друг друга, узнать психологию другого человека, узнать его мнение насчёт многих вещей и увидеть его реакцию на что-либо и разобраться вместе с ним в ее истинной причине. Всё, что происходит между нами, не просто так. Благодаря этому мы видим, насколько сильно мы готовы стараться и меняться ради друг друга, — объясняет Дэвид подозрительно смиренному мальчику, что в некой полудрёме невесомо облокотился на его плечо. Они окутаны теплом тел друг друга, оно успокаивало, умиротворяло, дарило веру в светлое. Билли успел успокоить свою тревожную душу, которая взволнованно скиталась по его телу, слово вино по глиняному сосуду, а Дэвид осознал, что смог всё же донести до своего драгоценного мальчика простую суть их необычных отношений.              — Я же ненормальный, — невесело и тихо говорит Шепли себе под нос, в его словах чувствуется неудержимый азарт, наслаждение. Юноша знает, что он ненормальный, и знает, что это нравится его дорогому Дэвиду.              — Я люблю тебя… Не важно, убиваешь ты или нет… Ты умный мальчик, знаешь, что делаешь и зачем. Главное, что ты умеешь любить, — Билли широко распахнутыми невинными глазами смотрит на Дэвида в полном оцепенении. Блэк никогда не говорил ему подобного…              Заметив это, старший тут же меняется.              — То есть это хорошо, что ты необычный… — вдруг блеснув откуда ни возьмись сдержанной аффектацией, заявляет молодой человек, обхватив в свои руки ладони Билли, который наслаждается животрепещущей интонацией старшего. Он обожал, когда Дэвид говорил о своей любви к нему, но страшно смущался и даже сейчас, услышав так много приторно сладких слов о себе, чувствовал, как его щеки без устали краснели. — Особенный. Умный, красивый, ты сердобольный, немного чокнутый, эдакий безумный шляпник, я люблю твой юмор, сарказм, твой смех. Я люблю тебя, такого. Слегка сумасшедшего, немного жёсткого, малость нахального и самоуверенного, иногда ласкового и краснеющего Билли. Я полюбил тебя. А то, что ты сложный человек, не заставляет меня любить тебя меньше или ненавидеть, напротив, эта сложность мне нравится, — восхищённо рассказывает Блэк, замечая на шелковистых губах юноши застенчивую улыбочку.              С Билли всегда было крайне тяжело договориться и уж тем более угодить ему. Но благо мальчик замечательно умел принимать комплименты, похвалу и восхищение собой, он был эгоистичен, но и с этим Блэк научился уживаться.              Они притёрлись друг к другу.              Несмотря на весь ярый эгоизм, который источал из себя юноша, детектив научился с этим жить. Он знал, что Билли всегда считал собственное мнение и собственное принятое решение единственным верным, однако и в этом случае Дэвид знал, как обвести его вокруг пальца и изменить его точку зрения.              Блэк знал, что он, как правило, самостоятельно выбирал самый оптимальный и лучший вариант из всех предложенных. И когда Дэвид пытался доказать юноше, что у него есть вариант получше, начинались самые настоящие срамные боевые действия под видом обыкновенной, но крайне противоречивой дискуссии.              И применив самобытную хитрость, Дэвид вскоре понял, как изменить мнение Шепли и склонить его самостоятельно прибегнуть к методу решении проблемы, который был предложен старшим. А вот говорил ли Дэвид об этом методе или умалчивал — не столь важно. Главное — результат.              Однажды детектив понял, что Билли не всегда выбирает самый лучший вариант, а зачастую его выбор падает на самый сложный и интересный в исполнении план решения. Он не всегда придерживается своего мнения, потому что оно правильное, в основном он принимает решения, исходя из собственной самобытной, креативной и одновременно больной логики. А иногда он делает это из собственной упертости, особенно если речь идёт о спорах с Блэком.              А потому Дэвид понял, что нельзя в этой теме быть прямолинейным с мальчиком, он в некотором роде совсем чутка обманывал его. Для начала в лёгкой форме аргументировал свою точку зрения, после приводил пример решения и медленно аккуратненько съезжал со своей точки зрения. Начинал говорить, что не так уж она хороша, как мнение младшего. Тогда Билли, выслушавший старшего, часто перенимал его точку зрения, ведь Блэк продемонстрировал её со всех сторон, а после, прикинувшись дурачком, стал выдумывать негативные стороны этой идеи. И вот когда в ней начинал сомневаться мужчина, за неё резво брался юноша, который с лёгкостью решал все противоречивые моменты. И развивал до идеала.              Вот и готово.              Даже сейчас Блэк считал, что он смог провернуть это с мальчиком вновь.              — Что ты здесь хорошего нашёл? — усмехнувшись, спросил Шепли.              — У тебя что, бананы в ушах? — саркастично удивился Дэвид, только что рассказавший ему о своей любви к младшему и её причинах. Детектив заулыбался, смотря на смущение Шепли, и решил, что непременно хочет довести его до откровений. — А ты? Что ты нашёл во мне? — обжигая ушные перепонки Билли своим пониженным на тональность, шелковистым голосом, спросил он, и по телу мальчика тут же пробежался рой мурашек.              Ему, как и всегда, было неудобно говорить о каких-то чувствах к старшему, как бы это глупо ни звучало, Билли боялся показаться уязвимым и слабым, несмотря на то, что Дэвид видел его в этом состоянии уже с десяток раз. Он боялся этого как огня, страх этот был совершенно необоснован, но он пожирал сердце юноши из года в год и избавиться от него вот так просто за несколько месяцев было тяжело.              — Я… Я не знаю… — чуть отвернувшись от пристального взора старшего, мягко говорит Билли, буквально растворившись в тёплых руках детектива, который бесстыдно прижимал Шепли всё ближе и ближе к себе словно кот выпрашивая ласки.              — Ну, кроха… — боднув головой золотистую макушку мальчика, будто прося капельку любви, словно умоляя сжалиться и признаться, говорит Дэвид.       Он знал, что Билли на самом деле ласковый и изнеженный, благодаря нему же мальчик, он знал, что младший ему всё скажет, но просто нужно немного времени.       Дэвид потянулся в сторону нежного ушка Шепли и невесомо чмокнув его усмехнулся увидев как младший тут же покраснел. Та самая реакция, которую старший и ожидал льстила как всегда, он бы хотел чтобы юноша всегда был таким милым, всегда красней и бурчал.       Такого Билли просто взять и прекратить касаться было невыносимой задачей. А потому зарядившись игривым настроем поцелуи перешли чуть дальше чем просто касания ушей, он чмокнул младшего в шею, успел потереться о его мягкую щеку своим носом, покрыть мягкими поцелуями его скулы. А юноша совсем не был против, он податливо позволял прижимать себя ближе, краешек его губ чуть дёрнулся от улыбки, а глаза прикрылись в жесте блаженства. С каждым поцелуем Блэк оказывался всё ближе и ближе к мальчику, который слишком послушно таял в его тёплых руках словно кусочек сахара в горячем чёрном чае.       В один миг замечая как медленно но верно страсть между ними воспылает всё сильнее и сильнее, по телу бегают мурашки, старший с каждым поцелуем становится всё более настойчив, а юноша всё более гибким в его руках. Когда детектив тянется за поцелуем к губам Шепли дабы завершить этот диалог и перейти к более приятному занятию юноша останавливает его одним лишь движением руки.       — Стоп,– грозится он указательным пальцем останавливая старшего, который сию же секунду прекращает какие либо действия в сторону Билли. Который резко переменился в лице словно вспомнив, что они вообще-то разговаривали о важных вещах.       Аккуратный и тонкий пальчик в тандеме с невыносимо соблазнительным голоском заставляли продолжать не смотря ни на что, но Дэвид был человеком послушным рядом с ним. Он знал о чувствах юноши, видел его скелеты в шкафу, и если бы хоть раз он проигнорировал просьбу прекратить, остановиться то утратил бы его доверие безвозвратно.       Усмирить пылкое желание и возбуждение было тяжело всегда, но ещё тяжелее ему пришлось если бы он сделал что-то не так по отношению к такому ранимому и хрупкому человеку как Билли. Поэтому он только остановился и обиженно похмурился пару секунд, но тут же обратив внимание на изящный пальчик Шекли, который тот выставил вперёд в оборонительном жесте только и смог, что мягко поцеловать его пока юноша невозмутимо и строго смотрел на него сдерживая улыбку.       — Драконишь меня? – улыбнувшись утверждающее прошептал Дэвид, пристально всматриваясь в глаза этого задиры, — Потому что знаешь, что я ничего не сделаю с тобой без твоего разрешения.       — Именно, – тоном полным безграничной уверенности утвердительно кивает юноша.       — Не много ли власти? – медленно накручивая своими пальцами светлую прядку у лица младшего издевательски спрашивает Дэвид так и не отпустивший милого из объятий.       — Для такого как ты в самый раз.       — Хочешь сказать я властный? – удивлённо вопрошает Блэк смотря на хитрющее лисье личико своего ненаглядного мальчика.       — Нет, если спуску не давать. Потому не наглей, – блеснув колкой наглостью подмечает Билли, который был единственным человеком на этой земле кому было подвластно так нахально командовать Блэком, запрещать ему что-то и ограничивать. То, что он делал с ним было немыслимой наглостью, но старший ему эту наглость не запрещал, а Шепли в ответ всегда знал, что лучше палку не перегибать поскольку иначе вся та власть, которой он наделён уйдёт в руки детектива и уж он то оторвëтся.       Дэвид позволял себе многое по отношению к Билли, нарушал его личное пространство, лез обниматься, целоваться, нежиться и чаще всего обычно не тактильный юноша против не был, ему нравилось когда детектив делал это. Но исходя из своего исключительно вредного характера и жгучего желания поиздеваться прежде чем позволить ему делать всё, что он захочет Билли слишком часто драконил старшего.       — Чертëнок... – фыркает старший из вредности всё таких дотягиваясь до заветных губ любимого, который немедленно отстраняется так и не дав поцеловать себя. Из-за чего Дэвид нетерпеливым голосом и соблазнительно улыбаясь признаёт собственное поражение,— Сдаюсь, я сдаюсь. Приручил.       —Можно подумать ты единственный, кого приручили, – недовольно буркнул Шепли поддавшись умоляющим, буквально вводящим в транс своим волшебным зелёным цветом глазам старшего и потянулся к нему на встречу. Он еле успел легонько коснулся своим носом щеки Блэка прежде чем тот страстно, но медленно поцеловал его таки урвав заветный поцелуйчик.       — Скажи мне...– отстранившись от губ юноши серьёзно просит Дэвид мягко поглаживая его руки и ласкаясь носом о щеку и шею своего любимого мальчика,— Скажи это... Что нашёл во мне?        И Билли сдался, неуверенно начав свой постыдный монолог.              — Спокойствие… Я нашёл спокойствие с тобой… — сам того не осознавая, искренне, вот как на сердце лежит, признаётся мальчик, и после этих слов, произнесенных столь пронзающим и шелковистым тоном, серьёзным становится даже Дэвид. Ведь он и не подозревал, что впервые в жизни после смерти родителей сердце юноша обрело покой рядом с ним, он и не знал просто потому, что младший не говорил об этом. Однако на этих откровениях он не останавливается, сердце словно вырывается из грудной клетки и кричит, подталкивая своего недальновидного в сфере чувств хозяина говорить.              — И терпение… Доброта… Я всегда обладал такой чертой, как внешнее спокойствие и невозмутимость, но внутри у меня всё гремело от тревоги. А у тебя есть то, чего нет у меня, внутреннее спокойствие, такое, что даже я успокаиваюсь. И терпение у тебя просто ангельское. Спасибо.              — Всегда пожалуйста, кроха, — прижавшись к своему милому и такому тёплому сейчас мальчику, который в кой-то веки выдавливает из себя чувства, отвечает ему Дэвид, ласково целуя прямо в аккуратненькое ушко. Шепли оживает будто воробушек, поцелуй словно отрезвляет его, вмиг кончики ушей краснеют, и он нахмуривается, стараясь перед глазами старшего, который не успел насладиться истинным образом мальчика, вновь стать серьёзным и неприступным.              — На самом деле ты черт-искуситель, соблазнил меня своим даром шеф-повара. Твои кулинарные шедевры, они просто свели меня с ума, особенно та лазанья. Богом клянусь, я сдался тебе благодаря ней, если бы не эта чёртова лазанья, ты никогда бы не затащил меня в постель, — бурчит Шепли, представая перед глазами старшего в более привычном ему образе эдакой ядовитой гадючки. Дэвид обожал то, как в его драгоценном Билли сочеталось несочетаемое, он был совершенно очаровательным созданием и одновременно дьяволёнком, который никогда не даст тебе позабыть о том, что в аду именно он будет разжигать пламя под твоим котлом. Какая прелесть.              — Пошли, я приготовлю очередной кулинарный шедевр, и ты снова мне сдашься, — подхалимно протягивает старший слова, ластясь к младшему, пока руки его тянутся к пуговицам на рубашке юноши, по которому он невыносимо истосковался, однако, так и не достигнув своей цели, они оказываются повержены вероломным шлепком ладонью Билли.              — Грубиян, — хмыкает юноша, пока Дэвид, как ошпаренный этим жестом, убирает свои конечности на безопасное расстояние от Билли.              — Ты правда не голоден? — жалостливо нахмурив брови, спрашивает Блэк.              — Голоден, конечно, — восклицает мальчик, как старший немедленно, но вальяжно поднимается с дивана, молча направившись в сторону кухни, а Билли тихо усмехнувшись, спешит за ним.              — Что это будет? — присаживаясь напротив Блэка за кухонный островок, спрашивает юноша, заинтересованный в том, чтобы вкусно и, конечно же, сытно поесть.              — Лёгкая паста с песто, — доставая из холодильника необходимые ему ингредиенты, отвечает Дэвид, пока Шепли решает выпить кофе и прямо-таки лезет под руки, ведь посчитал, что его бодрящий напиток важнее замудрёно приготовленного блюда Блэка. Безусловно, для старшего это блюдо было очень простым, но для Билли любого рода готовка являлась неким обрядом мучения, он не любил готовить, более того — не особо умел это делать.              — Черт. Молока даже нет, — угрюмо проворчал Шепли, явно имея в виду, что за время своей холостяцкой жизни Блэк совершенно запустил что квартиру, что себя, что святую святых каждого дома — холодильник!              Однако Дэвид пытается развеять недовольство юноши, решив предложить ему капельку виски, оставшегося после грандиозно провальных дней, проведённых без него. И пусть алкоголь не оказывает на младшего абсолютно никакого эффекта, Блэк, позабыв об этом, думает, что молодому человеку не плохо было бы расслабиться.              Он тянется к бутылке, утешительно произнося:               — Зато есть ви… — молодой человек не успевает договорить, как в этот же момент за бутылку хватается Шепли и бросает её в раковину, не вызывая у детектива абсолютно никакого удивления. — Закончился, — только и говорит он.              Он хорошо знал, что Билли относится к его зависимости не самым лучшим образом. И если на других людей ему было наплевать, ибо, как он считал, в зависимости были виноваты сами люди, Шепли думал, что в большинстве своём зависимости возникали у слабых духом людей, то вот отношение к Дэвиду у него было особенным. Как ни крути, молодой человек был для него особенной персоной в жизни, и он как никто другой знал, по какой причине у Дэвида развилась зависимость, как он её подпитывал и как из неё выходил.              Билли многое знал о Блэке и относился к нему понимающе, снисходительно, как и сам старший к нему, только это не отменяло того факта, что человеческая зависимость его раздражала, раздражала до бешенства. И это несмотря на то, что сам Шепли имел привычку курить, он не был зависим от сигарет. Юноша считал, что выработал привычку. Спустя годы курения Шепли с лёгкостью мог не курить неделями, а то и месяцами. Однако тут же он отметил, что у него ухудшалось эмоциональное состояние, Билли понял, что для него значит курение, и оказалось, что оно было для него привычкой, которая помогает избавиться от стресса, остановиться и просто отдохнуть, у мальчика были ужасные проблемы с отдыхом, он просто не мог отдохнуть, не мог остановиться. А те две-три минуты, пока он курит сигарету, чаще всего были для него личным временем на отдых, он так расслаблялся. И других способов развеяться столь быстро у него практически не было, именно поэтому он не считал свою привычку курить зависимостью. Он с лёгкостью мог оставить её.              А вот с Дэвидом всё было очень тяжело и неоднозначно. Он обычный человек, и вещества, которые он употреблял, отразились на его организме и психике, как раньше, так и сейчас следы остались. Поэтому Билли очень боялся потерять детектива в этой зависимости, его пугала одна мысль того, что Дэвид вернётся в столь ужасное и разрушающее его состояние.              Конечно же, то, чего он так боялся, и произошло по его вине.              Билли было невероятно стыдно и совестно за то, что он довёл старшего до такого состояния, когда уже сам с трудом мог его узнать. Однако после того, как чувство стыда притихло, возникло новое чувство: защитить, желание защитить Дэвида от зависимости было выше желания защитить себя. Билли не хотел, чтобы старший пил, не хотел, чтобы он что-либо употреблял, это для него было невыносимо.              Шепли не мог позволить, чтобы Дэвид становился заложником собственной зависимости, он был тем человеком, который не заслуживает такого, в этом мальчик, был уверен. Между ними неоднократно всплывали разговоры о зависимости старшего, и Билли обозначал свою позицию очень чётко и ясно, в некоторой мере даже агрессивно. В такие моменты детектив знал, что даже если он сам даст себе спуск, то вот Билли этого не сделает и поставит его на место.              Дэвиду это нравилось, нравилось то, что юноша так заботится о нём, что всегда поможет и протянет руку помощи в такие сложные и даже отвратительные моменты. Он прямо-таки видел, как сильно его мальчик переживает за него, как дорожит и как любит. К слову, Билли так и не научился говорить «я люблю тебя», казалось, это было для него чем-то запретным, чем-то, что говорить было нельзя. Билли показывал это, но сказать не мог. Он мог с утра сварить Дэвиду кофе, мог просто прийти к нему в кабинет и залезть на руки, обнять старшего, мог сам поцеловать, ластиться и удовлетворённо хмыкать, любил трогать лицо старшего как безумный художник, разглядывая его, дабы запомнить каждую морщинку, каждый волосок. Шепли был тактильным человеком, но исключительно в те моменты, когда Дэвид спал, и это старший узнал только после того, как притворился спящим. Возможно, это была не тактильность, а банальный интерес к чужому человеческому телу, всё же юноша был совершенно не обычным человеком.              Билли любил касаться, трогать, мять лицо детектива, возможно, по этой причине по утрам Блэк был настолько помятым, любил проводить рукой по его волосам, рассматривать подолгу его руки, пальцы… Но в его исполнении высшим проявлением чувств, неким апогеем его любви был, казалось бы, простой жест покормить домашнего паука Блэка Гарри.              С Билли Дэвид не чувствовал той удушающей заботы и любви, который его одаривали все предыдущие отношения. Как бы странно это ни звучало, несмотря на всё происходящее между ним и Шепли, отношения с Билли являлись самыми комфортными и нормальными для него. Если эти два слова вообще применимы к Шепли и Блэку.              Он получал достаточно любви и внимания, чтобы знать о том, что юноша любит его достаточно для того, чтобы хотеть ещё. Во всех его предыдущих отношениях его партнёры считали, что он проявляет к ним слишком мало любви, а вот с Шепли такой проблемы быть не могло даже в параллельной вселенной, ему любви старшего хватало сполна. И если раньше с непривычки он постоянно отбрыкивался от Блэка, то сейчас ластился прямо под руки своего дорогого.              Дэвид улыбнулся, обняв одной рукой мешающего ему мальчика, пока тот уже было начал что-то недовольно ворчать, и, почти достав до заветной, уже сотню раз просроченной коробочки молока, услышал шаги на лестнице. Мельком взглянув в ее сторону, Билли заметил, что через пару секунд к ним спустятся Джули и её молодой человек Фрэнк, поэтому он быстренько схватил упаковку молока и плавно высвободился из объятий старшего. И вот когда подростки уже миновали лестницу и стояли прямо перед старшим, Шепли уже было попросил Джули о том, чтобы она сходила в магазин за молоком, но не тут-то было.              — Джули, милая, не могла бы ты…              — Нет! — резко отвечает девушка, перебив и Билли, и Фрэнка, который собирался поздороваться с Дэвидом, и мальчик опешил, впервые он видел Джули в таком настороженном и обиженном состоянии. Он что-то сделал не так?              — Но я даже не…              — Нет! Нет и ещё раз нет! Я не собираюсь больше участвовать в ваших дурно пахнущих затеях.              — У меня лишь одна просьба, — удивлённо смотря на девушку, поражается молодой человек, которому она даже не даёт и слова сказать              — В каких затеях? — усмехается Дэвид, замечая яростный настрой своей сестры.              — Нет. Вы мне и без того нервы мотаете, — заявляет она, пока Фрэнк за её спиной неуклюже сдерживает улыбочку.              — Но… — немного помолчав, Шепли старается скрыть со своего лица гримасу неподдельного удивления и повторяет попытку спокойно поговорить.              — Значит, так! Я сейчас уезжаю к Фрэнку на день рождения, потом гуляю и отдыхаю в компании своих друзей всю ночь и только на утро, когда я буду лежать в своей постели, спать и смотреть охренительно неадекватные сны, ты можешь попросить меня о чём-то. Но а пока я отдыхаю от ВАШИХ, — выпучив глаза и указав пальцем в сторону Билли и Дэвида, заявляет девушка, пока из её рта вылетает всё, что накипело за долгое время отношений этих двоих. Девушка выглядела так, будто впервые в жизни увидела свободное животное в дикой природе, её брови были вскинуты, глаза широко открыты, а той ярой жестикуляции, какую она выказывала в сторону своего брата и его несносного, пусть и очаровательного избранника, мог позавидовать даже дирижёр оркестра. — На минуточку нестабильных и больных отношений. Поэтому будьте добры, не ругайтесь, не расставайтесь, не убивайтесь, не разнесите квартиру и не подожгите друг друга. И Билли, упаси тебя господи вытворить хоть что-то в сторону моего брата, клянусь, вам обоим не поздоровится, — угрожающе говорит она.              — Стоп, стоп, стоп. Милочка, мы с тобой уже сотню раз обсуждали, что ты должна быть дома не позже 12 часов ночи, — тут же противится Блэк. Как и подобает старшему брату, зацепился он совсем не за высказывания о его с Шепли отношениях, а о планах своей сестры, которые она по какой-то невиданной причине не удосужилась обговорить с ним.              Между Джули и Дэвидом было сильное доверие, она была честна с ним, рассказывала всё без прикрас, знала, что брат не будет осуждать, ругать, запрещать или уж тем более наказывать, а вот подкорректировать ее планы он вполне себе мог, только как он это сделает, Джули никогда не знала, это был сюрприз. Всё-таки Дэвид в её жизни выполнял не только роль брата, но и роль отца, а в силу своего возраста он всё ещё помнил собственные подростковые годы, мог понять сестру и знал, как справиться.              — Дэвид! — словно недовольный ребёнок, хмурится Джули, выпячивая губы, на что Шепли реагирует усмешкой.              Эх, любил он разборки этой семейки, каждый раз будто смотрел мексиканский сериал, он облокачивается на столешницу, дабы поудобнее устроиться и насладиться происходящим. Когда Дэвид и Джули выясняли отношения, зачастую на повышенных тонах, не из-за злости или ненависти друг к другу, а потому что так им было привычно, выглядело это невероятно комично, в них буквально бурлила эдакая стервозная итальянская кровь, никто не хотел уступать. Оба были упёрты как бараны. К слову, семейство Блэков не отличалось особой скрытностью в плане ссор, они могли поругаться при друзьях и знакомых, их это не волновало, не смущало, ведь никто бы не осудил за ругань, все понимали, что это нормально, всё же Джули ещё подросток.              — Я не позволял тебе принимать такое серьёзное решение в одиночку!              — Ну что началось-то, Боже мой! — топает девушка ногой.              — Нет. А как ты себе это представляешь?               — Дэвид, я уже взрослая, — и тут наступает очередь Дэвида буквально охреневать, поскольку давненько у него с сестрой стычек не было. По большей части ссоры между ними происходили исключительно для того, чтобы выпустить пар, оба друг другу это прощали, не обижались, и оба никогда не говорили на 100% серьёзно, всегда в их словах присутствовал сарказм и шутки. Чтобы словесная перепалка была более лёгкой.              — Взрослая или нет, мы уже обсуждали, что ты должна обговаривать такие вещи со мной, — настаивает старший, грозя ей указательным пальцем.              — Хватит обращаться со мной так, будто я ребёнок малый. Билли мой ровесник, но с ним ты так не позволяешь себе обращаться, — заявляет девушка не в силах сдержать свою обиду за несправедливость, ведь по сути своей Джули и Шепли были ровесниками, однако к юноше Дэвид относился более благосклонно, нежели чем к своей сестре. Девушка совершенно этого не могла понять, а Дэвид не стремился доказывать, не хотел он менять её мнение.              Молодой человек знал жизнь своей сестры и знал, что у неё не было практически никаких серьёзных и страшных потрясений, она не подвергалась ни физическому, ни психологическому насилию со стороны родных, над ней не издевались в школе. Да, родителей у неё не было, их не было буквально с рождения, а вот у Шепли их варварски отобрали. Блэк никогда не сравнивал их хотя бы потому, что это глупость несусветная — сравнивать двух разных людей просто потому, что они одного возраста. Более того, смотря на свою сестру, он понимал, что ей восемнадцать лет. А вот смотря на своего милого мальчика, он уже давно позабыл о том, что ему восемнадцать, что между ними разница почти десять лет. Он может внешне и выглядел настолько младше, но более никак это не проявлялось. Дэвид поразился тому, что сестра сравнила себя с Билли, даже он сам такого себе не позволял, ведь в его понимании данное действие являлось неуважительным по отношению к обоим.              — Как не стыдно! Не смей сравнивать себя с ним. Что у тебя в голове вообще?! — незамедлительно восклицает он, пока девушка раздражённо направляется на второй этаж, параллельно ругаясь с братом, который идет за ней.              Пока эти двое родственничков выясняли отношения и их было слышно аж с кухни, Билли решил сегодня побыть благородным рыцарем и спасти спокойствие Блэка лёгким, но действенным методом.              — 173? — всё так же холодно, как и привык он общаться с чужими, вопросительно говорит Билли, осматривая Фрэнка с ног до головы.              — Что? — удивлённо смотря на жуткого, по его мнению, парня, спрашивает Фрэнк.              — Рост.              — Откуда ты знаешь? — после этого уточнения лицо молодого человека озаряется не только гримасой удивления, но и настороженности. Недоверчиво посмотрев на юношу, Билли столь же монотонно и, как сам он считает, безобидно заявляет:              — Ширина плеч сорок два? — игнорируя вопрос Фрэнка, говорит Билли, довольствуясь с каждой секундой всё более и более напуганным выражением лица своего оппонента.              — Зачем ты спрашиваешь? — взволнованно настаивает Фрэнк, на что Шепли молчаливо отводит взгляд в сторону и, услышав, что громкая ссора Дэвида и Джули подходит к концу, а они сами к кухне, не менее пугающе делает шаг в сторону обомлевшего Фрэнка, который, кажется, прекрасно понял, куда клонит парень.              — Да так… Будь осторожнее. Никогда не знаешь, кому и для чего в дальнейшем могут пригодиться твои мерки… — подхалимно усмехнувшись, говорит юноша буквально за пару секунд до того, как в кухню входят настропалённые упертостью друг друга брат с сестрой. Билли делает шаг назад, возвращаясь в исходное положение.              — Мы договорились, Джули. Не подводи меня, — строго подмечает детектив, пока девушка, словно китайский болванчик, кивает брату, обещая вернуться вовремя. Но тут обещаниями, как снежными хлопьями в морозный день, его начинает обсыпать и Фрэнк, которого Шепли без зазрения совести посмел испугать до мурашек.              — Мистер Блэк, я буду смотреть за ней, глаз не сведу, обещаю, всё будет хорошо. Я обещаю вам, — клянётся он, пока Дэвид с сомнениями во взгляде осматривает сестру с Фрэнком и, всё-таки взяв себя в руки, начинает буквально подгонять их. Он не хочет нарушать своё обещание, иначе Джули больше ему не поверит.               — Идите уже, а то я с каждой секундой всё больше и больше хочу передумать, — машет он рукой в сторону подростков, которые второпях покидают дом Блэка.              — А как же молоко?              — Адьёс, психи, — радостно прощается Джули с Билли и братом, не обращая никакого внимания на спохватившегося младшего, который нуждался в молоке для кофе.              — Билли, она чуть-чуть не в настроении идти за молоком, — заметив разочарование в глазах своего мальчика, говорит ему Дэвид, приобнимая за плечо.              — Мне тоже так показалось, — хмурится Билли, прижавшись к плечу Блэка, и, взглянув на него до сумасшествия невинными глазками, очаровательно спрашивает: — Неужели мы такие невыносимые?              — Что ты, это не так. Мы хуже, — явно в приподнятом настрое отвечает Дэвид, решивший не подходить серьёзно к этой ситуации. — Любой психиатр выгнал бы нас из своего кабинета.              — Он сам бы пошёл к психиатру за помощью, — поддерживает Билли саркастичные слова старшего, который, стараясь держать своё душевное спокойствие и немного занять свои мысли, отправляется на кухню. Билли следует за ним и, усевшись прямо напротив старшего, молча наблюдает за приготовлением безупречного блюда в исполнении Дэвида.              Он очень любил наблюдать за молодым человеком, когда тот готовил, мальчик каждый раз приходил на кухню и садился прямо напротив него, безмолвно наблюдая за тем, что он делает. Это как-то успокаивало его, однако если бы Билли взялся готовить сам, то спокойствие было бы последним чувством, которое он испытал, занимаясь процессом готовки. Он мог запомнить всё, каждую деталь, он мог запечатлеть весь процесс приготовления собственным зрением и сделать всё в точности так же, как и Блэк. Но когда то же самое блюдо брался готовить Шепли, у него никогда не выходило так вкусно, как получалось у старшего. Это был нонсенс, а потому он не видел смысла даже пытаться готовить, ибо детективу нравится это делать, он рад делать это, поэтому пусть старается.              Буквально спустя пару минут перед ним уже стоит чашка ароматного чая, который заботливый Блэк заварил для раздосадованного отсутствием кофе юноши.              — Вкусно? — спрашивает Дэвид после того, как Шепли делает пару глотков.              — Очень, — отвечает с виду умиротворенный и не заинтересованный в разговоре юноша. Но за считаные секунды он несколькими своими движениями говорит о том, будто какие-то слова остались на его языке, так и не слетев с него. Его челюсти застыли, а взгляд ретировался куда угодно, лишь бы не созерцать старшего, и всё же глазки исподтишка поглядывали на Блэка.              Молодой человек не был глупцом, и он прекрасно знал, как выглядит Билли, когда он хочет что-то сказать, но не знает как, не понимает, стоит ли, и сомневается в собственных словах. Каждый раз причина сложности заговорить первым была абсолютно разной: то это некое смущение, то страх увидеть реакцию старшего, то боязнь высказаться так, что его поймут не так, как он хотел.              Дэвид часто помогал ему начать разговор, но иногда мальчику требовалось лишь время, чтобы чётко преобразовать свою мысль в конкретные слова. Но сейчас Блэк видел, что это совсем не тот случай, а потому необходимо было потихоньку помогать Шепли.              — Ты что-то хоче…              — Да! — резво перебивает Билли детектива, который тут же усмехается тому, насколько решителен его милый мальчик, стоит его только немножко подтолкнуть. — Мне нужна будет твоя помощь.              — Какая? — этот вопрос заставляет Билли замолчать и невинно похлопать глазками, а на подозрительную тишину со стороны юноши Дэвид сразу обращает внимание и, повернувшись к юноше лицом, подозрительно смотрит на него. А глазки юноши, сверкающие шкодливостью, так и кричат о том, что просьба младшего не придётся по вкусу детективу, который уже успел напрячься. — Билли…              — Да небольшая совсем, — сразу после этой фразы следует десятиминутный монолог о том, что Дэвид должен помочь Шепли в любом раскладе, и только после этого долгого вступления молодой человек открыто рассказывает о цели своей просьбы.              А заключалась она в том, что Билли нашёл дистинктивного варианта, которому когда-то давно удалось сбежать из организации Bloody Bird. Произошло это не самым сложным образом, Билли узнал об этой молодой женщине благодаря своим статьям.              Немудрено, что молодой человек отслеживал всё, что так или иначе связано с его сферой деятельности, особенно в последние годы он стал мониторить форумы, на которых обсуждалась правдоподобность этих статей, их содержание, доказательства и, в принципе, каждое слово. На них можно было встретить кого угодно и любого возраста, а главное, что каждый был открыт в том, что говорил.              Как оказалось, у Шепли было множество сторонников, которые придерживались того же мнения, что и он, касательно многих тем. В интернете люди без стеснения высказывались в сторону власти, не подбирали более корректные слова и называли всё своими именами.              На одном из форумов, где была опубликована последняя статья молодого человека, буйствовали комментаторы. Каждый хотел высказаться, каждый хотел обсудить, и более 40% пользователей подписали электронную петицию, которую без ведома Шепли создал Дэвид. Наблюдать за спорами и рассуждениями огромной группы лиц в интернете было излюбленным занятием юноши. Но один из комментариев задел Билли за живое так сильно, как только мог. Неизвестная девушка попросила анонима, стоящего за статьями, связаться с ней, а в конце своего сообщения написала слова, значения которых смог бы понять лишь Шепли. В конце комментария было написано:       

PS: S-31 Кортни 1975 г, утилизирован.

             Все на форуме проигнорировали это сообщение, но не Билли, ведь именно ему оно было адресовано. Девушка буквально в лоб сказала Билли о том, что она побывала там же, где и он, сообщила ему своё имя и год рождения. А молодой человек с лёгкостью смог вспомнить её. В базе похищенных этой организацией числилось несколько девочек по имени Кортни, но лишь одна из них была рождена в 1975 году. Наведя справки, Шепли ужаснулся тому, что она находится в том же самом городе, где её когда-то похитили.              Билли понял её.              Первая буква после аббревиатуры «S-31» обозначала группу, к которой принадлежала Кортни в организации Bloody Bird. Он помнил, что это группа дистинктивов обоняния, а число «31» было кодовым номером, который присваивался каждому ребенку в этой организации, каждый из детей числился в базе данных под подобными «именами». И последнее слово «утилизирован» обозначало то, что дистинктивный вариант стал непригодным, грубо говоря, перешёл в стан последних вариантов, от него избавились.              Всего групп было пять: S — группа дистинктивов, к которым относились дети со способностью обоняния, H — эта группа подразумевала под собой дистинктивов со способностью слуха, Ts — являлось аббревиатурой группы, к которой принадлежат дистинктивы с обострённым чувством вкуса, а Th — включала в себя дистинктивов с обострённым чувством осязания.              И самая последняя группа V — в ней числились дистинктивы со способностью зрения.              Билли при помощи своих должников отследил местонахождение сервера, с которого было отправлено это сообщение, тем самым он узнал примерное место проживания девушки. Сообщение ушло с сервера одного из компьютерных клубов Бронкса, юноша нашёл записи с камер этого клуба и на них увидел темнокожую девушку, которая в то самое время, когда было отправлено сообщение, сидела за компьютером, однако лицо он разглядеть не мог, качество записи было просто отвратительным. Билли под прикрытием полицейского расспросил продавца в этом клубе и узнал, что эта девушка приходила всего пару раз и ничего необычного не делала. Тогда Шепли выяснил, что, оказывается, в прошлые разы она отправляла то же самое сообщение, но на другие форумы, где обсуждались статьи анонима, только на третий раз она была услышана им.              Он принял решение попытаться найти её, самостоятельно следя за улицами Бронкса. Безусловно, мероприятием это было небезопасным, но желание найти её было выше всего. Билли уповал на то, что девушка попадётся ему на глаза, что она живёт в этом районе, и эти догадки оказались верными.              Юноша встретил её спустя пять дней наблюдений.              Это произошло на улицах Бронкса, молодой человек находился там вместе со своим должником, который бы отбил у местных желание докопаться до белого юноши, рыскающего в их районе. В какой-то момент глаза Шепли забили тревогу, зрение уловило дистинктива, которым оказалась темнокожая женщина. Безусловно, Билли не мог сдержать себя от знакомства с Кортни, он настолько редко видел таких, как он сам, что попросту с первого раза не поверил своему исключительно точному зрению. Данное везение было настолько поразительным событием для юноши, что он не сразу поверил в реальность увиденного, но внутреннее чувство подсказывало, что это точно она.              Билли решил действовать по заранее обговорённому плану. Он покинул район Бронкса, а своего должника отправил столкнуться с Кортни и всучить ей в руки записку, дабы она позвонила анониму. Так и вышло.              Билли убедился в том, что она и есть та самая девушка, назначил встречу, на которой она могла бы, смотря ему в глаза, рассказать всё как на душе лежит, а юноша мог бы записать всё сказанное на диктофон и, возможно, запечатлеть увечья, полученные много лет назад. Однако взамен на эту информацию она попросила помощи, которую Билли не мог оказать самостоятельно худо-бедно законным путём, не прибегая к убийствам.              Однако он согласился, и раз уж в его кругу был такой человек, как Дэвид, — парламентёр, никакого насилия, то юноша решил: замечательной идеей будет оставить это ему.              Выслушав историю Шепли, детектив посмотрел на него не самым радостным взглядом. В какой-то момент могло показаться, что даже глаз начал дёргаться. А в душе он усмехался от того, что беззаботная и спокойная жизнь пенсионера ему не светит, пока не угомонится Билли.              — Нам нужно сделать это в конце месяца, суббота. Поедем к ней, поможем, и она всё расскажет, — пожав плечами, мол, говоря «плевое дельце», прибедняется Шепли, дабы не услышать отказ от крайне впечатлительного парня.              — Поможем как? — скептически косится в его сторону Блэк, готовя себя к самому худшему и унизительному ответу.              — Кортни очень молодая мама, у неё есть сын, паренька зовут Энтони, ему всего двенадцать лет. Парень Кортни был значительно старше неё и ушёл, когда узнал о беременности, а из людей, которые могли бы помочь ей, есть только мать, и у той на шее пятеро детей, много помощи не жди. Человеку свойственно ошибаться, её ошибкой была подростковая влюблённость, после которой остался бонус в виде сына.              К удивлению Блэка, Билли без капельки осуждения или отвращения в голосе рассказывает о судьбе своей новой знакомой.              — Ей не хватает денег на жизнь, как бы много ни работала, поэтому я помогу ей финансово — это само собой разумеющееся. Но ещё ей необходима безопасность в том районе, где она живёт, — устремляя взгляд своих хитрых глаз на старшего, говорит Шепли, переходя к той самой части, которая вряд ли понравится старшему, ибо она целиком и полностью будет посвящена ему. — У них на районе в Бронксе есть выкидыш бандита, который собирает вокруг себя всю шпану, и та выполняет его грязные незначительные делишки. Дело в том, что среди этой шпаны есть её сын, Энтони, он ещё очень маленький, отлично учится в школе, мечтает поступить в хороший колледж и стать ветеринаром, но если этот уродец втянет его в какую-то дерьмовую затею, то всё пойдёт насмарку, он может испортить себе жизнь. А сама мать не может справиться с этим хулиганьем.              — И? — восклицает Дэвид, даже не пытаясь скрыть свое отнюдь не радостное выражение лица. Удивлён он был знатно, ибо никто и никогда в его жизни так оригинально не радовал его, как это делал Шепли, он был самым настоящим мастером сюрпризов. Именно благодаря ему самая банальная рабочая неделя в жизни детектива и бизнесмена превращалась в неделю выживания. Одному богу было известно, во что его втянет этот мальчишка в следующий раз.              — Я поговорю с ней, пока ты разберёшься с этой небольшой проблемкой, — хитро, будто проворный лис, улыбнувшись, говорит мальчик, пока с каждой секундой лицо Блэка становится всё более удивлённым.              — То есть ты уповаешь на то, что я надеру задницу банде малолетних хулиганов в Бронксе? — безумно усмехаясь, спрашивает парень, замирая перед мальчиком с пучком шпината в руках.              — Я уповаю на то, что ты сам с этим разберёшься, не прибегая к ненавистным тебе убийствам.              — Боже, плакала моя репутация и звание почётного детектива Нью-Йорка, — состроив недовольную гримасу, сокрушается Дэвид и, обречённо вздохнув, уже было возвращается к готовке, как в его голове проскакивает момент, который, что странно, Шепли пропустил. То ли от занятости не поговорил об этом с Блэком, то ли от нежелания либо он что-то скрывал.              — А что же с Bloody Bird? — неожиданно для юноши спрашивает детектив, и Билли отвечает не сразу, немного погодя. И на удивление для самого себя, он отвечает честно, ведь помнит, к чему его ложь привела в прошлый раз, ему не хотелось наступить на эти грабли вновь.              — Пока рано говорить. У меня появились некоторые обстоятельства, в силу которых нужно организовать сбор материала, который я передам в твоё личное пользование в ближайшие дни, в дальнейшем им распоряжаться будешь ты. После мне необходимо встретиться с Кортни, после выпуск статьи, и только потом сделать последний рывок. Нужно связаться с людьми в медиапространстве, мне необходимо сделать это вживую, чтобы укрепить их веру в меня. Естественно, не самостоятельно, они не должны меня видеть, лишь слышать. Я пошлю на митинги человека вместо себя, он будет кем-то вроде тряпичной куклы: говорить буду я, его могут убить, мне не жаль, а если пострадаю я, сожалеть уже не смогу никогда. Слишком высока цена за то, чтобы иметь голос.              — Ты путаешь голос и вес, — поправляет младшего в его размышлениях Блэк.              — Нет, — тяжело вздохнув, говорит юноша, приспустившись на стуле. — Вес меня не интересует. Всё стало слишком стабильно, в войне так не должно быть. Это не то, чего я хочу, мне нужна бойня, грязь, сумасшествие, американские горки в политическом мире… Слишком надолго всё это растянулось, нужно заканчивать, и чем резче, чем жёстче, тем лучше будет для меня, — с ноткой сожаления в голосе, которую тяжело отличить от моральной усталости, заявляет Шепли.              — К слову об этом. Когда должна быть опубликована статья? — серьёзно спрашивает детектив, который не на шутку боится того, что может произойти в мире после публикации всех опасных, слишком откровенных документов и сведений, которые передал юноша в его руки. Дэвид хочет, насколько это возможно, отложить момент публикации этой статьи, ему банально страшно. Ему сложно представить, какого это — так виртуозно управлять обществом, как подначивать их, как незаметно обвести вокруг пальца, как перетянуть одеяло правды на себя. Дэвид никогда не хотел бы заниматься чем-то подобным.              — Мне необходимо, чтобы она увидела свет не позднее следующег понедельника, как раз на этой неделе я начал расследование о наркотрафике и пока мало узнал об Альфе, но к четвергу я управлюсь, не волнуйся, — успокаивает его Билли, желающий уложиться в сроки, а на его волнение детектив лишь мягко улыбается и, нежно смотря на своего милого мальчика, без капельки наигранного оптимизма говорит:               — Всё получится, — а юноша, усмехнувшись, кажется, расслабляется от столь успокаивающего его натуру настроя старшего.              Дэвид молчит ещё с полминуты, после чего вопросительно глядит на Билли и всё же решается поговорить с ним о том, что давненько откладывал.              — Услуга за услугу… — как-то слишком двусмысленно начинает Блэк, из-за чего мальчик одаривает его крайне заинтересованным, но бессовестно невинным взглядом, что несомненно являлось очаровательной чертой Шепли.               — Обожаю этот наивный и непонимающий взгляд, — оголяя ровный ряд зубов, вдруг улыбается старший, игриво подмигивая Шепли, который вмиг меняется в лице и уже не выглядит настолько мило и безобидно, как секундой ранее. — А вот этот взгляд мне не нравится, — наигранно испугавшись мрачного, как туча, мальчика, говорит Дэвид и, заметив, как тот вскидывает брови, немедленно выставляет руки вперёд, тихо посмеиваясь в попытке разрядить обстановку. —Ладно, ладно. Я хотел очень серьёзно с тобой поговорить, давно хотел, но как-то не представлялось возможным… Звонил отец. Ты знаешь, что мы с ним сейчас стали поддерживать общение. Но последний наш серьёзный разговор был о Джареде, обо мне, о жизни…              Изо всех сил Дэвид старается подобрать достаточно корректные и нейтральные слова для того, чтобы не впечатлить этим разговором Шепли так сильно, как он может это сделать. Хотя юноша уже поражён тому, что Блэк решил с ним обсудить своего отца, ранее такого не происходило никогда.              — Я скажу вкратце: сейчас мой папаша старается исправиться. Так сказать, нейтрализовать все косяки, которые успел совершить по отношению ко мне и Джареду за всё время. Ошибка доверия, ошибка контроля, общения, любви, внимания, поддержки и… — всё же мнётся старший, пытаясь подобрать нужные слова, но за него это делает проницательный Билли.              — И непосредственно ошибку касательно…              — Моей личной жизни, — утвердительно договаривает за него Дэвид, делая пару шагов навстречу мальчику, и, удобно усаживаясь напротив него, продолжает свой тяжёлый и болезненный монолог. — Понимаешь, из поколения в поколение в нашей семье придерживались очень строгих нравов. Женились или выходили замуж достаточно рано, до 25–26 лет. Безусловно, к тридцати годам обязательным было высшее образование, положительный статус в обществе, финансовый статус и статус в целом. По правилам нашей семьи недостаточно просто жить, ты должен, как выражается мой отец, рвать когти, чтобы стоить чего-то, и я всю жизнь так и делал. Однако никогда не видел ни принятия, ни похвалы, ни любви в свою сторону, я не видел того, ради чего так рвался. Я не понимал, не понимаю по сей день, почему мои родители меня не могли обнять, как других детей, не понимал, почему родители не могли посмотреть со мной какой-то мультик, который я хочу, сходить в аквапарк…              В какой-то момент мне это надоело, я устал рвать когти впустую. Тогда я сделал в своей жизни всё наоборот, всё не так, как принято делать в нашей семье. Могу сказать, что почувствовал себя изгоем. Я самая большая ошибка моей семьи, я не делаю ничего из того, что принято. Последние лет пять я живу, даже не думая о том, что отец когда-нибудь может принять меня и, безусловно, мою личную жизнь, которая не даёт ему покоя по понятным нам с тобой причинам. Я просто перестал верить в то, что он может гордиться мной, может любить меня, понять меня, и вот сейчас, когда это происходит на почве того, что случилось с Джаредом, я не могу поверить, что это всё взаправду.              — Я не хочу видеть этого человека, — холодно говорит Билли, потупив взгляд в пол, дабы не ощущать себя бесчувственной скотиной, которую не интересуют чувства дорогого сердцу человека. Интересуют, ещё как интересуют, но собственная безопасность была для него чуть выше чувств Дэвида, он ведь прекрасно понимал, что Роберт совсем не обычный папашка-гомофоб. Билли страшился этого человека так же, как боялся других столь же весомых личностей. Он не был глупцом, знал, как с ними обходиться, понимал этих людей и знал, чего от них ожидать. Не боится только дурак, и в этом Шепли был уверен.              — Я знал, что ты так ответишь, и я был готов принять этот ответ. Я передам ему, что ваше знакомство невозможно, — понимающе говорит Блэк, ожидая от юноши именно такого ответа, а после этих слов детектив вдруг чувствует грусть и задумывается.              Когда он лишь знал о том, что Билли ответит подобным образом, он с лёгкостью принял это; когда он раздумывал о том, какие логические умозаключения приведёт Шепли в доказательства своих слов, он не был расстроен, он понимал его. Но сейчас, когда он услышал ответ вживую, Дэвид понял, что этот ответ его раздосадовал. Парень понял, что, оказывается, он на подсознательном уровне надеялся на то, что Шепли ответит совсем иным образом. И только сейчас, когда он услышал тот самый ответ от юноши в реальности, он понял, что где-то глубоко в душе холил и лелеял мысль о том, что всё наладится.              Вдруг Билли заметил изменившееся настроение Дэвида и, увидев грусть в его всегда игривых сверкающих глазах, с сожалением хотел попросить прощения за свой резкий и достаточно однозначный ответ. За свою упёртость, ох, за это Шепли готов был извиняться каждый день, ибо она присутствовала в их отношениях слишком часто, даже там, где этого нужно не было совсем.              — Дэвид…              — Просто я поражён тому, что он сейчас делает, — перебил Билли раздухарившийся Блэк, жаждущий прояснить своему милому мальчику весь масштаб этой ситуации.              Безусловно, юноша прекрасно знал о непростых отношениях между Дэвидом и его отцом, однако Билли не мог понять его, ибо со своим отцом в детстве имел крайне положительные отношения, а сейчас его не было у Шепли. Потому он понятия не имел, как бы сложились его отношения с Винсентом спустя столько лет, однако был уверен в том, что как у Блэков они не были бы точно.              — Он… Он ведь всю жизнь, всю мою жизнь ненавидел меня именно за это, — заявляет детектив, подразумевая под словом «это» несомненно свою нетрадиционную ориентацию, которую никогда проблемой не считал. — И сейчас он пытается принять то, за что готов был меня с землёй сравнять. Я готов поклясться, если бы у него была возможность, если бы ненавидел меня ещё сильнее, он бы избавился от меня. Сделал бы всё, лишь бы меня не было. Он никогда не стремился исправить свои ошибки касательно семьи, он думал лишь о себе, он даже никогда их не видел. А тут он пытается наладить общение, извиняется и делает такой для него сложный, черт возьми, даже невозможный жест, как знакомство с тобой… Я думаю, для меня это важнее, чем для него, — сомкнув руки в замок и опершись локтями на стол, Блэк тяжело вздыхает, с прискорбием, будто маленький ребёнок после того, как нахулиганил, задаёт родителям вопрос: «А вы всё равно меня любите?» Пребывая в столь же беспомощном и уязвимом состоянии волнения, Дэвид спрашивает: — А если это единожды? А если он один раз в жизни решает это сделать и этот раз сейчас? Что если больше он никогда не пойдёт ко мне навстречу, кроме как сейчас?              — Дэвид, — успокаивающе накрыв его ладони своей рукой, Шепли пытается воззвать к разуму Блэка, который, словно бесправное дитя, до сих пор пытается заслужить одобрение отца. Ему до сих пор это важно. — Родитель, который по-настоящему любит своего ребёнка, пойдёт навстречу не один раз, примет его не один единственный раз и поймёт его не единожды, он будет делать это всегда. И если он не делал этого тогда, то, как ты думаешь, почему он делает это сейчас?              — Билли, я знаю, что ты во всём видишь подвох, более того, я знаю, что мой отец такой же человек.              — Он может, — утвердительно кивает Шепли, пристально смотря на задумчивого парня, который всё же не видит смысла в ненависти к незнакомому человеку, а судя по словам Роберта, он совсем не знал Билли.              — Не думаю, что его выгода заключается в тебе. Он тебя даже не видел, он тебя, полагаю, и не знает, — отнекивается Блэк, не относясь к безопасности Билли так серьезно, как он сам, ибо не считает, что Роберт способен как-то навредить ему, ну, за исключением угроз и оскорблений.              Билли, абсолютно понимающий то, как в эту минуту тяжело Дэвиду, вздыхает и заботливо проводит рукой по его запястью, совсем невесомо поддерживая любимого.              — Твой отец непростой человек. С такими, как он, опасно просто быть знакомыми, не говоря о том, чтобы быть ему другом, врагом или родственником. Более того он работает в индустрии работорговли, я знаю о нём достаточно, но такие люди как он это всегда сюрприз.              — Знаю, — звучит в ответ голос детектива, наполненный разочарованием, которое тот самостоятельно старается оправдать. — Но вдруг он меняется, потому что…              — Люди не могут измениться. В таком возрасте так точно, — как наотрез противится юноша, и Дэвид притихает не в силах спорить с Шепли, который один черт на своём настаивать будет. Но на удивление, спустя напряжённую минутку Билли подаёт голос. — Ты хочешь, чтобы я поехал?              — Я знаю, что ты не хочешь… — настаивает Блэк, но его тут же перебивает младший.              — Я не спрашивал о себе. Я спросил: хочешь ли ты? Не надо обо мне думать, — резко с нотками злости в голосе говорит Шепли, который решает подумать о своём конечном ответе, дабы не разочаровывать старшего, который так наивно жаждет положительного ответа. Билли не соглашается, но ему необходимо обдумать свои действия, подумать о последствиях, о развитии событий и, одним словом, дать себе время на принятие окончательного решения.              — Без учёта твоего мнения — хочу. С учётом — нет! — в той же грубоватой форме, в какой рявкнул на него юноша, объясняет Дэвид.              — Я отвечу в конце недели. Не звони ему пока…              Спустя несколько дней Билли так и не дал Дэвиду какой-то конкретный ответ насчёт их поездки к Роберту, тему эту он не поднимал, а старший и не торопил. Он прекрасно знал, что юноша вполне может быть занят совершенно иными делами, которых у него было предостаточно. Дэвид же, в свою очередь, был занят работой и реабилитацией Джареда, ему было тяжело вникать во всю околомедицинскую тему, о которой он знал не больше любого другого человека без специального образования, однако парень старался понять. Постоянные разговоры с разными врачами на темы, в которых Блэк не разбирался от слова совсем, бессовестно уходящие от него капельки надежды, которая рушилась каждый раз, стоило только врачам взвесить все «за» и «против». Каждый чертов раз «против» было намного больше, чем «за».              Дэвид упорно верил в то, что брата можно реабилитировать, что его можно вернуть к жизни. Он надеялся на то, что старший лишь временно находится в коме и в скором времени ему станет лучше. А возможно, перед тем, как начнётся прогрессия положительной динамики, пройдут годы, пусть даже через 5 лет, Дэвид будет ждать этого.              Пока что ясно было только несколько вещей. Первая это то, что вариантов того, как можно вернуть Джареда в прежнее или хотя бы немного более положительное состояние, было немного, но главное, что они были. Также очень главным аспектом являлось то, что ни Дэвид, ни Камила, ни Роберт ни за что не отключили бы Джареда от аппарата, поддерживающего его жизнь.              У Дэвида было предостаточно забот, чтобы он забывал про Шепли и их недавнем разговоре, а у второго было не меньше головной боли, чем у старшего. Он днями и ночами пропадал одному богу известно где, приходил переночевать домой на несколько часов и, проснувшись, снова сбегал сломя голову. За эти несколько дней юноша внимательно обдумал предложение Дэвида, он хотел согласиться, исходя из сердечных чувств к старшему, но разумом понимал, что от отца Блэка можно ожидать чего угодно и эта встреча может закончиться очень печально, а поэтому был склонен больше к отказу, нежели к согласию.              Билли прекрасно понимал, что для Дэвида этот момент в жизни будет невероятно важным, и то, что сейчас отец впервые в жизни, можно сказать, идёт к нему навстречу, его до глубины души трогало. Но юноша не мог понять причины такой смены настроения, он считал, что нет причины вот так резко вдруг полюбить своего ребёнка, которого ты, мягко говоря, не особо любил всю жизнь. Отец Дэвида не глупец, он непростой человек, и вот так ни с того ни с сего взять и возобновить общение со своим нерадивым сыном было более чем фантастическим поступком.              С другой стороны, Билли видел в этой встрече выгоду и для себя. Он хотел узнать, какой Роберт. Ему было интересно, как он мыслит, что говорит и каким образом, какие имеет повадки, как выглядят его дом, ведь по дому и интерьеру в нём можно многое сказать о человеке. Он хотел увидеть его одежду, его взгляд, его внешний облик, затронуть противоречивые темы, узнать, какими приемами пользуется мужчина, дабы расположить к себе человека или, напротив, напугать. Он однажды видел Роберта издалека, однако мельком, и разузнать многое о человеке таким образом крайне сложно, а вот побывав в его доме…              Но в этой ситуации страха в Шепли было гораздо больше, чем энтузиазма. Он не на шутку волнительно относился к человеку, чья репутация в медиапространстве была практически безупречна. А реальная его репутация была на грани сумасшествия, ибо только бездушный и аморальный человек стал бы участвовать в такой сфере, как работорговля. И черт возьми, преуспевать в ней. Работорговля в мире делилась на несколько категорий. Роберт работал и лидировал исключительно в торговле рабами для тяжёлой физической работы, как бы страшно это ни звучало, белых детей там встретить было практически невозможно.              В основном похищались дети из стран третьего мира, похитить и затащить в сеть работорговли под видом раба взрослого сильного человека было крайне сложно. Поэтому при похищении акцент всегда делался на самом слабом, уязвимом и беззащитном слое населения, а это преимущественно немолодые женщины и дети. Дети являлись самой простой жертвой для работорговцев, а вот похитить женщину было сложнее. По отношению к ним чаще всего использовалась заманчивая схема, на которую требовалось больше времени, чем на то, чтобы похитить ребёнка. Рабы стоили целое состояние, поскольку за несколько лет усердной работы могли сэкономить своему хозяину это самое состояние.              Не мудрено было и то, что человек с такими баснословными доходами совсем не простой. Шепли хотел увидеть яркий пример того, как власть и деньги сотворили нового человека, он хотел чётко знать, как он выглядит. Страх шёл на один шаг впереди него, но ещё дальше шло любопытство, и юноша, учитывая характер и нрав Роберта со слов Дэвида, понимал, что такого шанса может больше и не быть.              Поздним вечером, когда солнце уже покидает надоедливых, но так нуждающихся в нём людей, по дороге к дому Билли всё так же обдумывал предложение Блэка. И уже, кажется, принял единственное верное решение. Он миновал коридор и взглядом отыскал старшего, но, не успев зайти в гостиную и великодушно почтить Дэвида своим ответом, как краем уха услышал то, из-за чего немедленно остановился.              — Что, совсем ничего нельзя сейчас сделать? — послышался лишённый каких-либо эмоций голос Дэвида, который звучал чрезвычайно неутешительно и как-то горестно. Юноша насторожился, притих и активировал своё зрение, чтобы видеть всё происходящее за стеной, дабы не попасться за столь постыдным делом, «хотя о чём это я», за столь неуважительным по отношению к Дэвиду делом, как вторжение в его частную жизнь. Он внимательно слушал.              — Да. Спасибо. Да, да, я понял. Я понимаю, мистер Мэдисон, — с редкими паузами отвечает Блэк кому-то, и Шепли, услышав последние слова, тут же понимает, с кем и о ком идёт речь. Ведь он прекрасно помнил, что мистер Мэдисон — это ведущий врач в лечении брата Дэвида, а также один из лучших специалистов касательно головного мозга.              Билли не был знаком лично с этим человеком, но он более чем хорошо знал о его высоких достижениях в теме исследований головного мозга, успел прочесть его опубликованные медицинские труды и изучить его личность. Одним словом, он был уверен в том, что Дэвид нашёл лучшего врача для своего брата, но, увы, всё ещё не нашёл достаточно квалифицированного хирурга для проведения опасной операции, в исходе которой безобразно мало шансов на успех… Все надеялись на то, что Дэвид сможет найти того, кто спасёт Джареда.              Надеялся и Билли.              — Давайте всё же оставим всё как есть, — прискорбно сообщает Дэвид свой вердикт мистеру Мэдисону, слов которого Шепли не слышит, но прекрасно видит состояние парня. Дэвид стоял у окон в гостиной с печально опущенной головой и задумчивым, будто каменным взглядом, выражение его лица застыло в гримасе сердечной грусти. Он тихо вздыхает и вновь отвечает врачу. — Я понимаю, но одобрения вы не получите ни от кого из его родных… Да, пусть всё остаётся так, как есть. До свидания…              В момент, когда он попрощался с доктором, Блэк сдулся, словно чудной надувной шарик, все силы, которые у него были, он будто бы потратил на этот телефонный разговор, длящийся энное количество времени, но отнявший у него силы даже для того, чтобы просто стоять на ногах. В ту же секунду, как положил трубку, Дэвид под тяжестью собственных мыслей сделал шаг назад и сел на диван, облокотив свою голову на руки, а руками опершись на колени, замер не в силах ни говорить, ни думать о чём-либо ещё, кроме слов мистера Мэдисона.              До этого дня прогнозы по лечению Джареда были пусть и не положительными, но хотя бы стабильно неоднозначными. И всё же подтекст разговоров между Дэвидом и врачами всегда был худо-бедно положительный, они уповали на то, что в их силах исправить состояние Блэка-старшего, и всячески доказывали это. Хороших новостей не было практически никогда, но положительная динамика отслеживалась в редкие моменты, и это давало надежду Дэвиду так же, как давало надежду врачам.              Каждый разговор с лечащим врачом брата был для Дэвида целым испытанием, после которого он никогда не испытывал ничего больше грусти и отчаяния, хороших новостей не было практически никогда, всё было лишь в норме. Но сегодняшний звонок отнял у Дэвида силы продолжать верить в то, что его брат пойдёт на поправку, что в скором времени будет прослеживаться положительная динамика, что ему можно будет помочь. Но сегодня он услышал в словах мистера Мэдисона то же самое отчаяние, какое слышал в своём голосе. Сегодня мужчина не дал ему никаких положительных прогнозов. Более того, сегодня последний подходящий для оперирования Блэка-старшего хирург ответил на запрос в операции отказом.              Даже для Мэдисона, повидавшего виды, опытного врача с многолетним стажем, эти слова стали грузом на шее, что уж говорить про Дэвида. Если раньше он заставлял себя верить в лучшее, верить в чудо, то сейчас не мог заставить… Он не мог продолжать лгать самому себе. У Джареда дела плохи, молодой человек понял это сразу, как только Мэдисон поднял к рассмотрению вариант того, что Блэк-старший с небольшой долей вероятности может не выйти из комы.              Для Дэвида, который из кожи вон лез, дабы спасти своего брата, слова мистера Мэдисона прозвучали как приговор. Если врачи могли составить хотя бы какой-то прогноз по тому, каким будет состояние Джареда в ближайшее время, они могли выдвинуть предположения, искать новые выходы разрешения состояния своего пациента, пробовать новые способы спасти его, то вот Дэвид видел всё сквозь призму судьбы. Он знал, что если суждено, то его брат умрёт, и никакая медицина не поможет. Осознавать это было страшно, врачи же смотрели на смерть сквозь призму своей профессии, они всегда знали, от чего и как скоро может скончаться пациент, которого они лечат, увы, они не всегда могли знать точно, что это произойдёт и что послужит спусковым крючком.              Этого не мог знать никто…              Шепли прочувствовал состояние Блэка так, словно это ему самому было невыносимо больно, будто это он терял брата…              Он ощутил то самое чувство, что по сей день не утихло в его груди, то чувство, которое терзало его сердце в клочья вот уже много месяцев после случившегося, он вновь ощутил боль утраты. Билли не так давно утратил человека, который был ему столь же близок, как родной брат, и он потерял его по своей вине, он потерял его в одно мгновение, в то время как Дэвид мучился долгими неделями, раздумывая лишь о том, как спасти брата от верной смерти. У Шепли не было времени думать, у него не было времени предотвратить произошедшее, а у Дэвида это время есть и, к сожалению, этот случай был тем самым, когда наличие времени лишь усугубляет ситуацию. У старшего есть время, дабы сделать всё, что в его силах, чтобы не позволить брату умереть.              Блэк живёт с мыслью о том, что он теряет брата по своей вине. Изо дня в день ему всё больше казалось, что он делает недостаточно. Это ощущение собственной беспомощности над ситуацией, собственной слабости порождало вину. Вину за то, что смерти не миновать, и вина эта по большей части была глупой, ведь раз человеку суждено умереть, несмотря на все старания врачей и ближайших родственников, он всё равно уходит в мир иной, значит, кто-то допустил ошибку. Вот как думает обычный человек, и ни Дэвид, ни Билли не были верующими в каких-либо богов людьми, они верили, что у всего есть причинно-следственная связь и непосредственно у процесса умерщвления. Однако именно в этой ситуации Дэвидом овладевали чувства, он сильно любил своего брата, он был невероятно к нему привязан с самого детства. Дэвиду повезло родиться уже с имеющимся другом. Ему было безумно тяжело смириться с тем, что тело его брата уже не справляется самостоятельно, что его организм не может функционировать так же просто, как раньше. Что ему уже нужны определенные манипуляции для того, чтобы поддерживать жизнь. Блэк не мог принять это. Его чувства, его вера и упёртость держали его на плаву, он знал, что будет рваться ещё сильнее, дабы помочь брату, что заплатит любые деньги за перелёт опытного хирурга из другой страны, что пойдет на самые рисковые и серьёзные вещи, лишь бы Джаред остался в живых.              Дэвид практически в одиночку занимался вопросом реабилитации своего брата, отец помогал средствами, также заведовал всем касательно «работы» своего старшего сына, а всё остальное свалилось на плечи Блэка-младшего. Он должен был встречаться, разговаривать с врачами, договариваться с определёнными людьми, взял на себя ответственность за оформление всех документов, привлек адвоката, успокаивал Камилу, обещал своим племянницам, что их отец вот-вот вернётся. Днями и ночами пытался изучить медицинскую тему касательно случая, с которым столкнулся, чтобы хотя бы немного понимать то, о чём говорят врачи и что обозначают те или иные медицинские термины, он запрашивал научные работы о подобных случаях, выбор клиники, проблемы перевозки брата в другой штат для не выездного хирурга. От всего этого голова шла кругом. Ноша казалась непосильной.              Он старался унять безумную боль в груди, действовать на холодной и спокойной почве. Такая непомерная ответственность тянула Дэвида на дно, факт того, что практически на нём единственном лежит ответственность за то, будет ли у его двух племянниц отец, а у их матери муж… У молодого человека щемило в груди от осознания того, что он может не постараться прыгнуть выше головы, что окажется пустословом и допустит то, что пострадают самые беззащитные — дети и женщина. Дэвид не мог допустить того, чтобы Джаред умер, не мог допустить, чтобы Камила осталась без мужа, не мог допустить, чтобы её дети росли без отца.              Билли чувствовал его переживания, он бы хотел облегчить эту ношу и, увы, не знал, как это сделать.              Взяв себя в руки, Шепли делает шаг навстречу к разбитому вдребезги, будто редчайшая хрустальная коллекционная фигурка ангела, Блэку и, практически бесшумно приблизившись сзади, останавливается в метре от него, но старший не обращает и грамма внимания на мальчика. Ему слишком сложно, слишком тяжело, он слишком опустошен для того, чтобы в его стратегическом запасе были и моральные, и физические силы на то, чтобы просто поднять тяжелую голову с собственных рук.       Беспомощность сжирала его, он не мог решить проблему деньгами, не мог решить проблему своим влиянием, авторитетом или словами. Он был совершенно беспомощен... От него больше ничего не зависело.       Билли, немного подождав, поддаётся порыву утешить старшего, он понимал, что как бы сильно сейчас ни старался сделать этого, у него не получится, однако юноша хотел хотя бы показать Блэку, что он не один, что в этой ситуации он не один. Что не должен возлагать на себя так много ответственности, Билли хотел своими объятьями сказать заветное: «Я люблю тебя», хотел, чтобы Дэвид почувствовал поддержку, чтобы знал, что он любим, несмотря ни на что… Мальчик хотел бы разделить его боль, забрать ее, изъять из сердца парня большую половину той боли, которую испытывал молодой человек, но, увы, задачей это было непосильной никому.              Билли бы выдержал любую боль… Он бы выдержал самую страшную боль, ведь она когда-то стала смыслом его существования. Он хотел бы, чтобы Дэвид отдал её ему и мог жить спокойно.              Шепли присаживается рядом, а после медленно и аккуратно, будто боясь поранить Дэвида, притягивает его ближе к себе и заключает в горячие объятья, крепко прижимая к себе, словно страшась, что он оттолкнет.              — Я понимаю… Плохо… — тихо, совсем невесомо говорит мальчик, поглаживая дорогого по голове, и старший, обомлев в объятьях Билли, устало обмякает в них, позволяя слезящимися глазам закрыться, а немощным рукам обвиснуть. Дэвид не в силах даже обнять своего дорогого мальчика в ответ, он чувствует лишь ужас и боль, которую Шепли позволяет ему проявить, даже не думая осудить старшего. Из глаз Блэка текут стыдливые слезы, его дыхание обрывисто, и слышны тихие всхлипы, но Шепли не только не осуждает слабость парня, который сломлен безысходностью, но и крепко держит в объятиях, дабы, как хотел бы сам Дэвид, он не видел его слез.              Дэвид не плакал… Легче на самом деле сказать, когда он плакал в последний раз. А было это тогда, когда он клялся и божился своему старшему брату, что никогда больше не будет употреблять, что хочет вылечиться и начать жить по-другому. Те слезы были последними, которые он позволил себе проронить, больше такого не случалось, никогда он не думал, что вновь окажется в таком положении, когда слезы станут для него единственным способом проявить свои чувства.              — Я всё понимаю… Я буду здесь… Я буду рядом, — заботливо поглаживая спину старшего, сочувствует Билли не в состоянии думать о чём-либо ещё кроме Дэвида, кроме того, что ему плохо и он хочет быть рядом, подставить своё плечо, помочь, поговорить. Или помолчать, сейчас он знал, что Дэвид совсем не в том состоянии, чтобы разговаривать, он не мог выдавить из себя и одного слова, а Билли не собирался мешать ему. Юноша хотел, чтобы Блэк переживал боль так, как ему хочется, а молча или громко он будет это делать — его не волновало. Главным было то, что он это делает. Билли переполняли разного рода эмоции, а точнее это была хлипкая жалость и абсолютно безобразное чувство безысходности, такое же, какое испытывал старший. Ему было важно спасти старшего Блэка, этот человек был важен для него и той войны, которую он развёл с Bloody Bird до вот-вот горящего состояния. Но что самое главное — этот человек был невероятно важен для Дэвида. Джаред был дорогим, если не самым, но баснословно дорогим сердцу детектива человеком.              — Всегда есть выход… Мы найдём его.              Билли хорошо знал, какого это — терять близких, он бы никогда не пожелал Блэку испытать это разрушительное чувство, что навсегда оседает в сердце. Он не хотел, чтобы ему было так же больно, как и ему больно по сей день, ведь с каждой новой утратой человек сильнее не становится, и легче переживать это горе не получается. Эта жизнь сотворила с Шепли такое, из-за чего ему было уже нечего бояться, он мог пережить буквально всё: предательство, ложь, смерть, физическую боль, он испытал всё, кажется, в тройном объёме. Но он не хотел, чтобы такое же пережил старший, он был слишком другим, слишком хорошим человеком, чтобы на него обрушился целый небосвод подобных мучений…              — Отдай мне её, — уверенно попросил мальчик, и детектив, как и ожидалось, непонятливо пробормотал.              — Отдать что?              — Свою боль… Отдай мне её всю. Я выдержу, я смогу, — заботливо сказал он и почувствовал, как объятия Блэка стали в разы крепче, он прижал юношу ещё ближе к себе не в силах сдержаться от слез.              Билли хотел если не унять его боль, то хотя бы разделить её вместе с ним, он готов был перенять эти душевные терзания на себя, лишь бы Блэк не мучился так от них. Он готов был до самого утра не сомкнуть глаз, монотонно поглаживая старшего по спине, будто завороженный перебирать меж тонких пальцев его плотные, чёрные как крыло ворона волосы. Готов был выслушать, если бы Дэвид хотел, он мог бы слушать часами, но заговорил детектив лишь ночью, когда юноша, лёжа на кровати в спальне, невесомо обнимал его, прижимаясь ближе. Они просто лежали друг напротив друга целую ночь напролёт, Билли молчал, не посмев перебить, Дэвид рассказывал всё, что пришло на ум. А на уме был один лишь брат, о котором он неумолимо рассказывал с такой любовью, с какой только родной и любимый человек может говорить о нас…              Он говорил всё, начиная с самого детства. Первое воспоминание о нём, первый подарок, первый серьёзный разговор, первый мультик, который они посмотрели вместе, первый рисунок, который он подарил Джареду ещё в совсем юном возрасте. Дэвид вспоминал обо всём, о постыдном, о глупом, о весёлом, о грустном, и он видел в глазах мальчика напротив то самое понимание и принятие, с которым на него смотрел лишь один дорогой ему человек. Джаред именно так тепло и даже ласково смотрел на младшего в моменты искренних разговор между братьями. Он любил и принимал брата безгранично, он был мудр, добр, честен и Билли… Билли так был чем-то похож на его брата, схожесть эта была совсем не внешняя, совсем не в характере, схожесть эта заключалась во внутренней силе, в крепости духа этих двоих. Шепли человеком был очень сильным, несмотря на свою хилую внешность, а Джаред, несмотря на образ на вид важного, сильного и независимого человека, был сильнее, чем казался на первый взгляд.              Их объединяла сила духа. Их объединял суровый, непоколебимый и холодный образ, за которым скрывалось поистине честное, доброе и насыщенное безграничной любовью к близким своим сердце… Сердце, которое болело у каждого по-своему, но Дэвиду казалось, что Билли и Джаред были схожи тем, что сердца их болели по нему самому. Они оба выглядели, как безразличные ко всему миру люди, и одновременно были встревожены, озабочены судьбами своих родных и любимых. Они оба не пытались заслужить любви от людей совсем чужих, от людей чуждых знать, что такое настоящая любовь. Они дорожили любовью родных, любовью, которая уже у них была…              За последние месяцы жизни Билли стал для детектива родным, его любовь к этому мальчику изменилась в корне настолько, что даже юноша стал чувствовать это. Дэвид стал испытывать к нему не ту сумасшедшую и взбалмошную любовь, какую чувствовал раньше. Он ощущал, как пожар чувств в груди утихает, становясь похожим на медленный тлеющий камин, который будет греть его душу долгие и тяжёлые годы, который будет защищать его сердце от морозов. Он уже не был опьянён тем чувством влюбленности, какое испытывал в начале их отношений, он был трезв касательно своих чувств, но новая любовь Блэка к его милому мальчику была ещё более сильна и крепка, нежели та, какую он испытывают ранее. Он принимал его, он принимал его слёзы, его страхи, его болезни, его проблемы, странности, его травмы — он принимал всё. Если и раньше он принимал его, то только на этом этапе отношений он научился жить с этим так, чтобы всё вышеперечисленное не причиняло ему самому вреда. Он научился жить с ним, научился любить его, научился быть счастливым с ним, несмотря на всё, что происходит.              А Шепли пока только учился. Он медленно, но верно шёл к тому, чтобы безусловно принимать Блэка, его чувства, его отрицательные и положительный качества, его любовь…              Поначалу Билли научился делить с Дэвидом свою радость, свою грусть, волнения, боль, злость, страх, он видел, как старший чувствует всё то же, что и он сам. Видел, как старательно Блэк учился понимать его, быть рядом и иметь возможность помочь так, как не мог помочь никто другой. Юноша брал пример с него, он учился любить так же, чтобы любовь эта грела его сердце.              Билли хотел хранить его секреты, хранить моменты, проведённые наедине с ним, он хотел сохранить чувства к нему навсегда, он готов был унести всё, что дорого сердцу Блэка, всё, что он с таким трепетом доверил ему с собой в могилу. Он хотел сделать всё для того, чтобы ему было лучше, легче, но сам Билли понимал, что не всё так быстро и просто, он понимал, что сам слишком убит для того, чтобы ломать себя под старшего. И тяжесть от сего осознания было не описать словами, особенно тяжело, когда Блэк мирился с этим и просто любил. Любил его любого. И Билли хотел уметь так же.              Но несмотря ни на что, сегодня он сделал маленький шаг навстречу.              Сегодня он был рядом, ведь для Дэвида это было важно, и разделяя его чувства, Билли понимал, что для него этот момент тоже стал важным. Просто быть рядом, когда любимому человеку плохо…       

***

             — Где тебя носило? — спрашивает Дэвид юношу, который буквально только зашёл в квартиру и застал старшего в коридоре, пока он рылся в шкафу с верхней одеждой, дабы в одном из карманов найти заветные ключи от машины, на которой исправно ездил навестить отца.              Это был Mercedes s 600 1998 года выпуска. Дэвид знал, что приедь он к Роберту на машине любой другой, менее, как он сам считал, вычурной и дорогостоящей марки, выслушал бы целую гору обвинений в том, что младший ездит на каком-то хламе и деньги на новую машину он зажал. Таким уж был человеком его отец. Он привык жить на широкую ногу, огромное состояние тратил на качество своей жизни, в доме мужчины имелся личный повар и прислуга, а если нужно было куда-либо ехать, то за рулём был отнюдь не он сам, а его личный шофёр. Он привык к шикарной жизни и совсем не думал о том, что она была слишком шикарной. А вот Дэвид, пусть и жил до подросткового возраста в доме Роберта, всё же привыкнуть так и не смог. Он видел то, как живут другие семьи, и уклад их семейства ему казался странным, ему всю жизнь казалось, что всё неправильно, что воспитание он хочет получить от родителей, а не от гувернантки, что хочет, чтобы родители учили его читать, а не няня, что он хотел бы иметь возможность быть более свободнее и приземление. Собственно, в будущем молодой человек именно это и сделал, разорвав все связи со своей семьёй и людьми, так сказать, из высшего совета. А в дальнейшем, когда он вырос и приобрёл для себя первую машину, это была недорогая по меркам тех лет Volvo, то выслушал от отца такой шквал негодования, что вновь почувствовал, что разочаровывает его. Хотя тогда на это было уже и плевать совсем.              Однако Блэк-младший нашёл в этой проблеме лазеечку. Концерн Mercedes его отец очень уважал, ему было неважно — старая это раритетная модель Mercedes или же совсем новенькая, только заведенная в страну. А стоило ему только понять это, как он тут же скооперировался и в будущем приобрёл пару машин для поездок к Роберту, по этой причине он приезжал к нему исключительно на машинах этой марки, благо у него самого их было три, приходилось чередовать, чтобы лишить отца удовольствия устроить ему вынос мозгов на ровном месте, а себя обезопасить от язвительных замечаний.              — Дела были, — непонятливо хмурится Шепли, совсем позабыв о том, какой сегодня день, и как-то недоверчиво взглянув на Блэка, уже было хочет задать вопрос, но старший успевает открыть рот куда быстрее него.              — Что ты решил? — уточняюще интересуется детектив, параллельно с этим вытряхивая из очередной куртки нечто, что, казалось бы, звенит как ключи, но и в этот раз оказывается, что звенело только в его голове. А после, обратив внимание на непонимающие личико Шепли, тут же добавляет: — Насчёт отца. Я уже собираюсь.              — Я поеду, только заедем кофе купить, а то усну сейчас. Пятнадцать часов без сна — так себе мероприятие, — как-то слегка неуверенно говорит он первые слова, а после пожимает плечами, собираясь уже выходить из квартиры обратно. Ноги Билли держат ещё, но усталость у юноши скорее моральная, нежели физическая, сил осталось очень мало на поездку к отцу Блэка, но всё же они есть, поэтому грех не воспользоваться таким шансом. Ибо когда ещё Роберт будет так свободен и дружелюбен, чтобы принять в гости своего сына с его… другом.              — Стой, давай поспишь, а поедем в другой раз, — спохватившись от слов про усталость, заявляет детектив и тут же приближается к Билли, обеспокоенно обхватывая его за руку, дабы остановить.              Всё же где-то в глубине души он понимал, что, откладывая важное дело, только подпитывает свой страх ехать к отцу, но всё же юноша настроен более решительно, поэтому отвечает на это волнение отказом.              — Нет, не нужно тянуть с этим, тем более, что потом я передумаю и черт ты меня уломаешь, — слегка кокетливо заявляет юноша, заподозрив, как старший пытается увильнуть от поездки к своему папаше. — Пошли уже, кофе само себя не купит, — говорит Билли и, подмигнув уходит.              — У самого миллионы на счету, а за кофе я плачу, — второпях напяливая ботинки, ворчит Блэк, а из коридора в ту же секунду слышится требовательное:              — Что?              — Иду я, кроха. Иду… — выкрикивает он в ответ, быстро направляясь на выход, но, когда ему остаётся один лишь шаг, прежде чем он переступит порог дома, Билли резко возвращается и руками опирается на его грудь.              — Стой! — взбудораженно говорит он, пока детектив замечает, как на дне его прелестных глаз сверкают и мерцают цветастые искорки азарта.              «Что опять задумал?»              Пока старший путается в догадках о том, как же сейчас мальчик удивит его, тот без лишних слов ухватывается своими ловкими пальчиками за щеки около уголков рта старшего и тянет их вверх. Пока глаза Дэвида с каждой секундой становятся всё больше и больше от удивления, Шепли лишь с какой-то надеждой и заинтересованностью во взгляде рассматривает его.              — Что? — кое-как спрашивает молодой человек, пока Билли черт возьми что творит с его лицом.              — Хотел посмотреть, как ты улыбаешься, — с полным серьёзности голосом заявляет младший, и в ту же секунду Блэка прорывает на широкую улыбку, а после он щедро одаривает младшего своим заливистым хохотом. Но спустя время успокаивается и видит в глазах напротив что-то заботливое вперемешку с удовлетворением, он, мягко улыбаясь, берёт руки мальчика в свои ладони и спрашивает:              — Всё?              — Да, можем идти, — сверкнув одновременно хитренькой и очаровательной улыбочкой, удовлетворительно кивает Шепли, удаляясь по коридору в сторону лифта. А Дэвид, широко улыбающийся, как дурачок, даже не замечает, как быстро закрывает дверь и догоняет своего ненаглядного юношу.              И вот спустя считанные минуты они уже неспеша отъезжают от кафе, где Шепли прикупил для себя чёрный сладкий кофе, и направляются в сторону особняка Роберта. В дороге исключительное молчание перебивают лишь играющее радио и время от времени комментарии юноши о местности вокруг них, но стоит ему только спросить, долго ли осталось, он, услышав ответ, немедленно активирует своё зрение, проверяя окрестности.              — Осматриваешься? — заметив неожиданно загоревшиеся глаза Шепли, уточняет детектив.              — Я не умею людям доверять, — безэмоционально отвечает он.              — Мне же доверился, — подмечает Блэк.              — А ты похож на своего отца?              — Совсем нет, — серьёзно отвечает старший, пока Билли размеренно попивает кофе из своего стаканчика.              — Я простым-то, как три копейки, людям не верю, что уж говорить о таких, как Роберт, — объясняет Шепли смысл своего недоверия. О причинах такой огромной проблемы, как недоверие к окружающим, Дэвиду было известно, но её смысл не всегда был понятен. В этой ситуации он осознавал причины недоверия Билли к его отцу, и более того, он сам-то особо не доверял Роберту, поэтому не мог осудить за это юношу. Однако хотел как-то успокоить, немного расслабить.              — Если упустить факт его деятельности и репутации, то он, конечно, человек ужасно тяжёлый, но… Но отец он не совсем уж плохой, да, конечно, гад редкостный, но как отец он трудоголик, он всю жизнь старался ради нас… — рассказывает Блэк, пытаясь выделить хотя бы пару-тройку положительных качеств своего папаши, однако этих плюсов оказывается и то меньше, всего два.              Поняв, что больше ничего хорошего он сказать не может, молодой человек глубоко вздыхает и, даже не пытаясь скрыть собственное разочарование, угрюмо говорит:              — Не знаю, Билли. Я сам волнуюсь, не хочу, чтобы ещё и ты нервничал, я надеюсь, всё пройдёт хорошо. А если нет, то мы всегда можем уйти. Мы уедем, как только ты захочешь или я не вынесу его, не важно, как он отреагирует на это. Скандалом больше, скандалом меньше, — на последних словах настроение его заметно меняется, и он нервно насмехается над фактом того, что, кажется, всё, что он помнит о своём отце, это скандалы, оскорбления, запреты и требовательность.              — У вас отношения завязаны исключительно на скандалах? — немного улыбаясь, спрашивает Шепли.              — По большей части да. Даю 99%, что и с тобой у него такие будут. Он такой человек, который любит, когда его слушаются, когда всё происходит так, как хочет он, как он запланировал, а если ты этого не делаешь, то автоматически ему не нравишься, поэтому я ему не нравлюсь, несмотря на то, что я его сын.              — Смотри-ка, у меня есть замечательный шанс испортить отношения с незнакомым человеком в кротчайшие сроки, — хитро сощурившись, протягивает юноша.              — Всё ещё стараешься стать рекордсменом в этом? — так же улыбнувшись, уточняет старший, на что Билли только и удовлетворительно кивает.              Едут они уже около часа, а дорога всё не кончается, фонари, освещающие трассу, сменяются новыми, машин, движущихся навстречу, становится всё меньше и меньше, а на улице темнеет всё сильнее. Температура к вечеру опускается так, что даже внутри машины чувствуется какой-то неуютный холодок, но именно он не даёт юноше провалиться в царство Морфея, а целая чашка кофе отказывается производить на Билли хоть немного тонизирующий эффект. Блэк понимает, что в дороге им осталось провести ещё совсем немного времени, тогда он решает заговорить с Шепли о том, что давно хотел узнать у него.              — Билли? — зовёт он мальчика, на что тот лишь хмыкает в ответ. — Что тебе снилось тогда?              — Папа… — немного помолчав и вмиг став серьёзнее, отвечает Билли честно на очень сложный для него вопрос, а сложным он был по той самой причине, что озвучивать ответ юноша не хотел, но понимал, что это необходимо им обоим. — Мне снилось как мы прогуливались с ним в одной деревушке в Великобритании, знаешь раньше мы ездили туда отдыхать и навещать подругу мамы и... Он… Он сказал мне, что я в чем-то ошибся. Не могу понять, в чем, — с явным налётом грусти в голосе говорит юноша, вновь задумавшись о своём сне.              Дэвид был человеком, который очень скептически относится к таким вещам, как вещие сны, ему такие никогда не снились, и уж тем более наяву они не проявлялись никак. Молодой человек не верил в какую-то мистику такой странной психологической конструкции, он всё-таки считал, что это не более чем игры подсознания над разумом. А так как и разум, и подсознание Шепли было, так скажем, не стандартной комплектации, не абсолютно целостное и здоровое, то и сны его мучили такие же мучительные и страшные. Он был удивлён тем, что Билли верит своему подсознанию, что он доверяет ему и даже ищет смысл в этих снах. Возможно, просто у него они были структурированы и понятны, в то время как Блэку снилась какая-то колесница, о которой он забывал спустя три минуты после пробуждения.              Спустя недолгое молчание Блэк решает озвучить своё предположение, которое ему самому кажется странным, но всё же имеет место быть.              — Может, во сне были подсказки? — спрашивает детектив, поначалу относившийся скептически ко сну Шепли, однако, вспомнив о том, что человек он совершенно не простой, понимает, что в его случае сон и впрямь может быть вещью, поэтому он серьёзно подходит к этому разговору.              — Глаза… — тут же нахмурившись, отвечает Билли, вспоминая то, что преследовало его на протяжении всего кошмара. Этот пробирающий до костей взгляд ледяных глаз словно проник под кожу юноши и застыл там навсегда, дабы о нём не забывали. — У того, кто убил меня, сияли глаза, как и у меня, у того, кто прикончил отца, были такие же глаза… Я каждый раз умираю во сне и тут же просыпаюсь в реальности. Может, это и есть подсказка к тому, что моя ошибка приведёт к смерти по моей вине? Это будет моя смерть? Я погибну от рук такого же как я? — задумывается Билли о столь деликатной теме, как смерть.              Он думал о ней часто, кажется, что каждый день, она сопровождала его всю жизнь. Для него смерть была страшна, он боялся, что умрёт до того, как отомстит за смерть своих родителей. Но больше всего он боялся, что покинет этот мир из-за собственной ошибки. Билли ненавидел ошибаться, именно поэтому молодой человек вечно перестраховывался, постоянно имел несколько планов для нескольких неожиданных событий.              Шепли не верил в то, что после смерти есть жизнь, не верил ни в ад, ни в рай, для него жизнь имела начало и конец. Ни то, ни другое, увы, контролировать мы не в силах, но в представлении Билли от точки рождения и вплоть до точки смерти был путь, который подвластен нам, и именно мы можем решать, каким он будет.              Шепли даже и не заметил, как затронул очень хрупкую и чрезвычайно болезненную сейчас для Дэвида тему. Но юноша осознаёт сказанные им слова совсем не самостоятельно, а при помощи Блэка, который раздосадованно просит его не продолжать свои размышления вслух.              — Прошу, не думай об этом… Не надо.              — Прости… — тут же извиняется юноша и, прислушавшись к тишине, находит в ней нечто подобное некоему успокоению, которое разливается по мышцам во всём теле, заставляя расслабиться и обмякнуть на кожаном сидении машины. — Мне нравится эта песня, — шелковистым голоском говорит юноша, прислушавшись к тихому радио, и Дэвид, взглянув на него, замечает какую-то еле-еле видимую то ли стыдливую, то ли расслабленную улыбку.              Сам детектив, мягко улыбнувшись, делает чуть громче, дабы скрасить долгую дорогу.              Knockin' on heaven's door — Bob Dylan