Темные Тени

16 мая 1960 год «Моя дорогая… Моя Ева. Я ещё никогда не была близка к тебе так, как была близка ещё несколько дней назад. Но, к огромному сожалению, как и все мои опыты и попытки вернуть тебя, всё это тоже не увенчалось успехом. Подопытный 297 демонстрировал отличные результаты – настолько подходящие, что я и сама поверить не могла в происходящее. Однако, он всё испортил. Взял и испортил. Уничтожил идеальную для тебя оболочку! Одним лишь глупейшим случаем, подробности которого вряд ли придутся тебе по душе. И теперь его Каду мутирует, и мальчишка мутирует вместе с ним. Какая нелепица! Так не должно было быть. Я была на пороге величайшего открытия! Я была уверена, что всё получится и я верну тебя, моя милая доченька, верну туда, где ты должна быть – верну, наконец-то, себе и заключу в тёплые, материнские объятия. Но в очередной раз эксперимент лишь выходит мне боком. Ныне в моей коллекции неудач ещё одна безмозглая тварь, жрущая скот и выслеживающая заплутавших в ночи деревенщин. Хотя… должна признать, что не такая уж и безмозглая, что, впрочем, является очень любопытной особенностью строения его организма. Если говорить простым языком, то его мутация проходит не так, как у обычных деревенских жителей: если местные мужчины сразу превращались в ликанов, как только я внедряла в их телеса паразита, то с ним немного иной случай. Будто бы он мутирует под воздействием неких факторов, которые может контролировать самолично, вследствие чего нервируя нематод и, тем самым, воздействуя на собственную нервную систему, жизненно важные органы, циркуляцию крови и деление клеток “руками” паразита, непосредственно, приведя организм к ассимиляции. Или же мутирует вследствие отсутствия каких-либо факторов, но по поводу этого – лишь моё предположение. В любом случае, Каду приступил к метаморфозам. Даже если их можно контролировать – для ритуала он непригоден. А значит, твоим сосудом ему не стать. Увы. Уверена, он бы тебе понравился… *конец предложения из-за смачного перечёркивания чёрными чернилами было практически не разобрать, лишь местами буквы чудом можно было распознать в этой хаотичной мазюке: п……ом…у ч…о …не о… нр……и…с…* О, Тёмный Бог, о чём я только думаю! Мне необходимо придумать что-то ещё. Найти другой способ воскресить тебя, моя любимая девочка. Я должна всё исправить! Но… как? Надо найти Стефана.» Рука с пером зависла над желтоватой бумагой и едва заметно подрагивала. Капля чернил тут же сорвалась с острия письменной принадлежности, упав точно на середину, образовав небольшую кляксу. Губы владычицы деревни нервно дрогнули, а из груди вырвался тяжёлый вздох. О чём она вообще сожалеет? Почему её бедный, уставший рассудок так обременён последствиями минувших поступков? Разве она сделала что-то не так? Неужели ОНА виновата в том, что случилось и в том, что все её мысли сейчас охвачены непонятными смятениями? Вероятно. Но возможно ли это? Неужто могущественная Матерь Миранда сделала что-то неправильно? Перед серыми, словно затянутое тучами небо, глазами мелькали события из пропитанного болью прошлого; пёстрыми калейдоскопами образов, которые почти выветрились из памяти, они нападали на неё как рой оводов в чистом поле, по очереди всплывая в сознании, стараясь ответить на задаваемые самой себе вопросы. И им, невзирая на режущие сердце нравственные пытки, это даже удавалось. «Зря я отпустила его. Зря дала столько свободы.» — Матерь треснула кулаком по столу и резко толкнула в сторону открытый дневник вместе с пером, близ стоящими склянками и множеством скомканных листов бумаги, что были все исписаны и перепачканы чернилами. Половина сосудов с оглушительным звоном. попадала на пол. «Чёртовы мужчины! Дай им только волю, и они испортят всё, что можно!» Когда её озлобленный взгляд упал на развёрнутые желтоватые страницы личных мемуаров, она схватила злосчастный дневник, что хранил в себе историю ни одну десятку пережитых лет, и готовилась было вырвать злополучный, в какой раз неудавшийся, свежий лист, как внезапно остановилась, оставив свои пальцы сердито сжимать вверх страницы. «Глупое… глупое дитя. Такое потерянное и беспомощное. Ты – моя очередная ошибка.» — и как бы ей ни хотелось, руки предательски не слушались, посему вырвать очередной испорченный лист из дневника, где подобного рода откровения о молодом человеке, пережившего ужасные эксперименты владычицы этих мест, были совсем неуместны. Её это пугало. В последнее время черноволосый юноша с серыми, как у неё, глазами пробуждал в ней давно позабытые чувства и ощущения, напоминающее о далёкой юности, когда она была счастлива и практически беззаботна. Но в какой конкретно период он её возвращал? Это-то и волновало больше всего. «Ты… моё дитя». Не имея ни малейшего представления почему, но Матерь Миранда в последние пару дней загорелась навязчивой идеей возвратить нерадивого сыночка обратно под своё крыло. Несомненно, она прекрасно понимала, что он ей более без надобности; что как оболочка для её давно почившего ребёнка молодой человек отныне непригоден; что по-хорошему было бы лучше и вовсе от него избавиться, дабы не засорять деревню ещё большим количеством неудавшихся опытов, которые периодически выходят из-под контроля, доставляя сплошные хлопоты местным жителям, но она, когда была идеальная возможность, этого почему-то не сделала. В голове начали всплывать события того самого дня: вот она в отчаянии; вот они ругаются; вот её рука с омерзительным хрустом проникла в его живот, задев внутренности и едва их не разорвав; вот она чувствует, как его тёплая кровь струится по её руке, стекая на пол, образуя красную лужицу с противными пузырями; вот этот безумный, полный нестерпимой боли взгляд серых мальчишечьих глаз, что вызвал у неё в груди сочувствие и мимолётный испуг, вызванный неожиданным сожалением; и вот – она целует его, проникая языком сквозь тоненькие губы с необъяснимой, но довольно чувственной настойчивостью, от которой внутри что-то расцвело, что-то настолько желанное и давно забытое, что та едва не издала сладостный стон. Губы у него были сухие и горячие, а язык, свойственный молодому, здоровому парню, твердый и наглый, что нахально исследовал глубины её рта, невзирая на полученную несовместимую с жизнью рану и потерю каких-либо чувств. Его слегка отросшая щетина приятно и до ужаса знакомо покалывала нежную кожу – щеки, губки и подбородок, – разгорячённое дыхание обжигало и заставляло прижимать его к себе ещё сильнее, чтобы не пропустить периодичный жар, вызывавший бурю мурашек по всему её естеству, а его руки… такие напористые, давили ей на затылок, углубляя поцелуй, словно ему было мало. И как бы стыдно не было о таком думать, но Миранда должна была признать, что одного поцелуя в целом было действительно чертовски мало. И одному лишь Чернобогу было известно, куда бы и насколько далеко этот отнюдь не невинный поцелуй завёл бы этих несчастных нечестивцев, если бы Стефан не потерял сознание. Глупо спорить, но годы полного одиночества буквально отдавались в каждом нерве. Помимо её высшей цели и основной миссии, Матерь мало что волновало – особенно поиски кого-то и чего-то, что помогло бы залатать глубокую чёрную дыру, основавшуюся в недрах её тёмной души – однако, в первую очередь она всё ещё являлась человеческой женщиной, хоть уже и не состоящей из крови и плоти… по крайней мере, почти. Людям свойственно хотеть получить удовольствиями. Всеми известными способами. Даже несмотря на то, что некоторые из этих способов были позабыты ещё после зачатия Евы. И периодически у неё возникало непреодолимое желание – примерно, несколько раз за месяц, что казалось ей странным, ведь луна с тех самых пор, как она умерла переродилась, будучи поглощённой мегамицелием, никак более не влияла на её цикл (его попросту не было), –отчего та даже подумывала начать пользоваться своим положением в деревне. Матерь Миранда безусловна понимала, что та же Альсина жаждет возлечь со своей владычицей (возможно, даже больше, чем кто-либо ещё), что стоит только пальцем её поманить и она, как одомашненная кошечка, растелится у её ног. И блондинка солгала бы, ежели начала отрицать рассмотрение варианта вступить в интимную близость с другой женщиной, в конце концов, такого опыта она за спиной не имела, да и после неудавшегося с мужчиной, казалось, будто бы этот вариант очень даже не плох. Однако… все эти порочные мысли оставались лишь мыслями, терявшимися в глубинах сознания после удачно завершённого акта самоудовлетворения, или просто пропадали сами по себе где-то в чертогах головного мозга, коих сместили более весомые думы. Воскрешение дочери было для Миранды превыше всего. И о другом думать ей было попросту запрещено. Отогнав от себя греховные видения и представления, Матерь Миранда тряхнула головой, выдохнула с огромной тяжестью, чуть поелозила по стулу, стараясь унять ненужную дрожь, что мелкими волнами вибрации собралась меж бёдер – на самом чувствительном месте, – после чего конфузливо прикрыла лоб ладонью и опустила взгляд в бумаги. Как бы там ни было, как бы плоть не была слаба перед страстным желанием получить извращённые наслаждения, для блондинки всё равно в приоритетах превыше всего была семья. Её семья. Её чудовищные эксперименты, которые служили постоянным напоминанием о её провалах. И всё же именно Матерь подарила им новую жизнь и отныне, и вовеки веков будет иметь над ними полноправную власть – они все принадлежат ей, и она несёт за них большую ответственность. Поэтому, где бы ни бродил её непутёвый младший отпрыск, нужно было его отыскать, пока он не загрыз кого-нибудь ещё. Если, конечно, ещё было кого искать: Миранда после своей минутной слабости, от небольшого отвращения к самой себе, решила избавиться от Стефана и просто выбросила его, лежащего без сознания, на Одинокую дорогу в надежде, надо думать, что там его сожрёт какая-нибудь тварь или кто-нибудь из местных, испугавшись, прикончит оживший труп. Ведь сама могущественная женщина покончить с никчёмным подопечным так и не смогла, несмотря на отчаянную попытку прервать его ныне бессмысленное существование – она собственноручно, в одночасье своими чудо-способностями затянула ему смертельную рану, заставим паразита молниеносно регенерировать под воздействием грибокорня. Когда Матерь Миранда, немного собравшись с мыслями и придя в себя, собралась встать изо письменного стола и отправиться наружу, за спиной послушались тихие, крадущиеся шаги и скрип дверных петель, что донёсся до неё ясно и отчётливо. В груди что-то оглушительно дрогнуло, едва не выскочив из плена истинных рёбер, а из груди вырвался вдох некого облегчения смешанного с крохотным приятным удивлением, из-за чего на мгновение у владычицы перехватило дыхание. Повернуться и встретиться лицом к лицу со своим незваным ночным гостем она не посчитала нужным – всё так же стояла к нему спиной, оперившись руками о край столешницы. Впрочем, ей это было и не нужно, она знала, кто навестил мамочку – она это почувствовала всем своим телом. — Долго ты будешь стоять в дверном проёме и молчать? — раздался во всё помещение суровый и холодный тон владычицы деревни. Своим гласом, словно стальным клинком, она рассекла эту недолгую, но мучительно удушливую тишину. Незваный гость по-прежнему хранил молчание, но такое слегка замысловатое приглашение войти принял, посему наполнил лабораторию звуками неторопливо приближающихся к Матери шагов, отстукивая каблуками по каменному покрытию. — Упрямства тебе не занимать, — продолжала таким же голосом Миранда. — Да и глупости, впрочем, тоже. — Вы не первая, кто мне об этом говорит. Уголки пухлых губ блондинки нервно дёрнулись. Она обо всём догадывалась. Она прекрасно знала, где он был и с кем. Ответ, рассчитанный на неосознанное признание, её не удовлетворил. Внутри у Матери Миранды почему-то всё сжалось. Укол своей крохотной иголочкой ревности нещадно опалил все её внутренности, отчего блондинка пальцами крепко сжала край столешницы. Надо признать, такого она не испытывала очень давно. — Если продолжишь в том же духе – стану последней.  Наконец, Миранда повернулась лицом к приближающемуся молодому человеку, не рассчитав, что он окажется так близко и его будет... так много. Он уже стоял перед ней, такой поникший, уставший, разочарованный, тяжело дыша и подрагивая широкими плечами. Их лица были буквально в нескольких дюймах друг от друга, что позволяло чувствовать на своих щеках касание его прерывистого дыхания. — Надеюсь, в этот раз у вас получится. Слова подопечного обожгли её, будто ударом хлеста, но мигом возвратили в сознание, которое полностью затуманилось при мыслях о том, как его грудь вздымается высоко и часто, чуть не касаясь с её бюстом – настолько между ними была крохотная дистанция, – а стук его сердца, сливался с её собственным. Вырвавшись из этого безрассудного омута мыслей, Миранда проморгалась, а потом сквозь зубы процедила: — Ты пришёл сюда умереть? Глупое дитя! — горячее дыхания брюнета был лишь нарастающей гнев Матери. — Либо назови истинную причину своего появления в стенах моего Убежища, после того, как я, на минуточку, уже во второй раз одарила тебя жизнью и выставила за дверь, подарив ещё и свободу, либо я отниму у тебя всё, что дала – я могу это. Не сомневайся, Стефан. Молодой человек кивнул, понимая всю серьёзность заявлений Миранды и её усиливающуюся раздражительность. — Я… мне нужна ваша помощь. — сухо выдал он, пытаясь скрыть своё волнение. — Какого рода помощь ты хочешь получить от меня? В ответ на это Стефан ничего не ответил, лишь обречённо пожал плечами, чуть отошел от Миранды, сделав пару шагов назад, и начал торопливо расстёгивать пуговицы на своей рубашке, пристально, без доли стеснения, смотря Матери прямо в её серые глаза, и в сей раз не скрытые позолоченной маской с длинным клювом. Вне всяких сомнений, данный жест заставил владычицу деревни смутиться. Она удивлённо вскинула бровь и несколько растерянно отвернулась, выставим ладонь перед собой, как будто пытаясь прикрыть картину, что последует за этим неуместным оголением. — Ты с ума сошёл?! — возмущению могущественной женщины не было придела. — Что за выходки?! Сейчас же оденься! И хоть она, как-то пару раз, воображала себе подобный занимательный сюжет (исключительно в познавательных целях, разумеется) и видеть обнажённый торс брюнета ей уже доводилось, в данный момент взбалмошные действия парня её даже как-то оскорбили. «Да как он смеет позволять себе такое при МНЕ?! Он совсем идиот?!». Хотела было Матерь Миранда ещё пуще прежнего выругаться на Стефана, попутно заставив его ещё раз покорчиться от мучительных резей и колик внутри порванного брюха, как он спустил расстёгнутую рубашку с плеч до пояса, обнажив половину спины, и повернулся к ней тылом, указывая кивком головы на огромное, до одури разросшееся серое пятно, что занимало добрую половину тела. Блондинка, окинув беглым взглядом уродливое, сухое, пепельно-серое, едва ли не до крови расчёсанное кожное образование, к своему огромному удивлению как-то облегчённо выдохнула и расслабилась, затем повернулась в сторону молодого человека, понимая, что ничего бесстыдно он не задумал и оголяться перед ней он не собирался, и как-то странно усмехнулась. Кроме нервного сдавленного смешка это метаморфозное пятно у неё не ничего вызвало, хотя, стоит отметить, что данная сыпь – очередной знак того, что шанс на проведение церемонии отпал совершенно. Не то, что бы он был после всего того, что случилось, но надежды всегда умирали последними. И Матерь надеялась и верила до последнего. Однако, сейчас она воочию лицезреет очередной свой проигрыш в битве с жизнью и смертью, который так и вопит о том, что мутация запустилась и её уже не остановить. — Мне нужна помощь с ЭТИМ, — безнадёжно изрёк Стефан, вздрогнув от неожиданного прикосновения к своему обнажённому тылу. —… Если есть, конечно, возможность хоть что-то с этим сделать…   Холодноватые пальцы пробежали по спине, еле касаясь грубой кожи, что была просто усыпана маленькими и большими шрамами (которые затянулись на нём ещё до его перерождения), как раз по неровному контуру ярко выраженного жуткого пятна. Брюнет невольно поёжился от щекотки и затаил дыхание, выжидая вердикта Матери. — Вряд ли тут можно сделать хоть что-то, — долгожданные слова прозвучали как смертный приговор. — Ты мутируешь, Стефан. И всё, что тебя должно волновать это то, как скоро ты превратишься в ликана, потому что иного выхода никакого нет. Самое время принять свою участь… — А вы-то приняли? — изрядно внезапно и дерзко выпалил он, отдёрнув от Матери Миранды спину, и возвращая спущенную рубашку на плечи. — Разве вы смирились с потерей любимого человека? Разве перестали продолжать искать различные способы всё исправить, несмотря на множество неудач? Миранда молчала. — А почему тогда я должен? — молодой человек вновь повернулся к ней лицом и довольно-таки смело заглянул в глаза. — Я просто обязан что-то сделать с этим, чтобы остановить превращение… пока не стало слишком поздно. По-прежнему ничего – сплошное молчание со стороны могущественной женщины, что лишь, как прекрасное изваяние, неподвижно стояла перед ним и вглядывалась в его серые глазки, обрамлённые черными, изрядно длинными для мужчины ресницами. Стефан не отрывал от неё взгляд в ответ. Простояли они так солидно долго – просто взирая друг другу в серую радужку и хранили покорное молчание, – однако, в какой-то момент это начало нервировать и саму Миранду. — Ответь мне на один вопрос, дитя, — нарушила гробовую тишину владычица деревни, оторвавшись от молодого человека и начав бродить по собственной лаборатории, дабы отвлечься от мыслей, что по новой овладели всем её неизмеримым сознанием, когда она в, казалось, вечно тянущиеся минуты просто смотрела своему подопечному в глаза и вспомнила прошлое, в кое заставили возвратиться до боли знакомые черты. — Когда в последний раз ты ел? — Что? — слегка смутился парень. — Ел? Это здесь причём? Видимо, молчание, что получил он в ответ на своё неразумение, послужило хорошим намёком на то, что вопрос прозвучал единожды и повторно задавать ему блондинка не намерена, посему ты либо отвечаешь на него, либо катишься отсюда ко всем чертям, оставшись без пояснений. — Несколько дней назад. Или что-то типа того… не помню точно. — Угу… но не ближайшее время? — Слушайте, — Стеф потёр переносицу большим и указательным пальцами и глубоко вдохнул. — Я не совсем понимаю, как это относится к моей проб… — О, нет, это ТЫ послушай, — подгадав удачный момент, Матерь Миранда приблизилась к парню сзади и схватила его за плечо, резко развернув к себе. Её пальцы, облачённые в золотые кольца, что чертовски сильно напоминала своей странной формой птичьи когти, вцепились в мужской подбородок, вынудив Стефана смотреть лишь владычице в лицо. — Если Я что-то спрашиваю – ты покорно отвечаешь. Я не потерплю хамства, строптивости и неповиновения! Поэтому, будь добр, закрой свой капризный рот и открывай его только тогда, когда я тебя о чём-то спрошу, чётко отвечая на заданный вопрос. Я ясно выразилась? С искренне изумлённым видом брюнет смог лишь растеряно похлопать глазами, как бы подтверждая, что смысл слов Матери ему был понятен как никогда. — Замечательно, — едва ли не облегчённо выдохнула она и самую малость ослабила хватку. — А теперь, дабы твой глупенький мозг точно всё понял, спрошу вот так: когда в последний раз ты ел конкретно сырое мясо? Прежде, чем ответить молодой человек с трудом сглотнул, озадаченный появившимся комком в горле. — Не знаю. Не считал. Может, неделю… может – больше. — Тот случай с коровой был единичным? — Да. Предчувствие и интуиция подсказывали Миранде, что мальчишка нагло врал ей, глядя прямо в глаза. Что, разумеется, оценено не было, поэтому её губы непроизвольно скривились. Однако, всё равно удовлетворительно кивнула, принимая ответ. «Днём больше, днём меньше – разницы уже никакой. Срок, в любом случае, выходит большой». — Всё ясно. Как я и думала. Стефан вопросительно вскинул брови. Могущественная женщина по-прежнему держала парня за подбородок, неосознанно впиваясь золотыми когтями в его кожу, но, судя по всему, его это волновало меньше, чем заключение Миранды. А она лишь, будто бы не обратив внимания, вдумчиво глазела на лицо, что жадно держала пальцами. Как же всё-таки он выглядел знакомо… — Процесс практически идентичен побочному эффекту Альсины, — в очередной раз вырвавшись из пленительных дум, приступила к пояснению Матерь. — Если она не пьёт человеческую кровь и не потребляет плоть – Каду, не получая жизненно необходимых веществ, чтобы продолжать сочетаться с её врождённым недугом, активирует сверхвысокий фактор регенерации, ибо в состоянии голода система тела Альсины будет смертельно поражена, что приведёт к серьёзным мутациям. Специфичное зрелище. — То есть… — Да. — ответила за брюнета Матерь, догадавшись наперёд о том, что он жаждет уточнить, и отпустила его подбородок из крепкой хватки, после чего вновь принялась бродить по комнате, словно так ей легче думалось. — Из-за того, что ты не питаешься свежей плотью уже очень длительное для паразита время, он запустил процесс самосохранения, из-за чего твой организм непрошенного гостя не выдерживает и начинает отвергать. Оттуда и первостепенные стадии метаморфоз в ликана. Если бы ты не отведал сырую плоть, Стефан, сей реакции бы не было. Каду так и не развился бы в тебе до такой степени, что заимел полноправную власть над нервной и кровеносной системой. —… у меня тоже какой-то недуг, как и у Леди Димитреску? Его детское, искреннее непонимание даже умилило владычицу деревни, отчего та усмехнулась. — Нет. Я же говорила, что ПРАКТИЧЕСКИ идентичен, а не полностью. У Альсины – врождённое заболевание крови, ей постоянно её не хватает, чего уж говорить про паразита, которому нужно в два раза больше… грубо говоря, Альсина ест за троих, ежели не за четверых. Отсюда такой рост и повышенная регенерация. У тебя была другая хворь, не столь страшная, но, как мне казалось, просто идеальная для внедрения Каду. — Не припомню ничего такого… кажется, будто бы я рос здоровым ребёнком. О какой хвори идёт речь, раз уж на то пошло? — О пневмонии. По реакции молодого человека стало понятно, что тема этого заболевания для него не нова: серые глаза округлились в удивлении и заблестели, борясь с потоком нахлынувших чувств. Нет, он определённо не собирался пускать слёзы, но что-то всё равно задело за живое. Миранда могла только догадываться, что же это такое. — Это какая-то ошибка, — спокойно, но с мелкими содрогающимися нотками, проговорил парень. — Моя мать болела пневмонией и умерла вследствие её запущенности. Не я. «Ах, вот оно что». — Я бы точно помнил, если бы заболел. Мы тогда, когда это случилось было лет десять. Но ничего такого, правда. — Становится ещё интересней и интересней… — Миранда хищно улыбнулась, словно в её голову только что пришла гениальная мысль, способная перевернуть ход игры, если она верно всё подметила; в таком случае, для опытов ей будет необходимо кое-что проверить. — Что ж, теперь ты осведомлён, что у тебя действительно была пневмония, ведь перед тем, как внедрить в тебя паразита, я проверила все хронические и пережитые заболевания, и ТЫ, походу дела, являлся её носителем, а не больным. А значит… —… я заразил свою мать. —… ты ещё больший уникум, чем я думала. Их хором произнесённые фразы значительно отличались, как по смыслу, так и по всему остальному, включая даже интонацию, с которой это было сказано. Владычица и её подопечный тут же уставились друг на друга, словно бы это озадачило их больше, чем всё остальное. Стефан вылупил на Матерь непонимающий взгляд, требующий новых объяснений, а она, в свою очередь, одарила его даже каким-то мимолётным сочувствием – нет ничего хуже, чем стать причиной смерти своего близкого. Она это понимала, как никто другой. — Я, конечно, не совсем уверен, как это работает, но неужели такое возможно? — Более чем. — как-то сдержанно подтвердила Матерь. — Всё зависит от первопричины развития патологии. Её возбудителями являются бактерии, вирусы и патогенные грибы. На последнем слове Миранда нарочито сделала основной акцент и Стефан это, без всяких сомнений, подметил. Он побелел ещё пуще прежнего, лицо перекосилось, а из горла вырвался сокрушённый вздох, словно его внезапно пронзила боль. В этот момент, когда парень попытался совладать с чувствами, сжав до хруста костяшек кулаки и стиснув зубы, она увидела, какой он сильный, но одновременно чувствительный, и её, почему-то, неодолимо потянуло к нему: захотелось прижать это потерянное дитя к своей груди, как делала это ранее, запустить пальчики в его чёрные, будто уголь, волосы, вороша их и лохматя, по-матерински успокаивая, и касаться губами его лба, висков, щёк… Блондинка резко встрепенулась, отгоняя эти непостижимые мысли прочь. Однако, теперь-то она приблизительно понимала, чем вызвано данное влечение. «Он всегда был связан с Ним… со мной». — Ты понимаешь, что это значит? — завидев его реакцию, спросила Матерь Миранда. — Я… гриб? — Нет. — изрядно разочаровано изрекла она. Ещё бы чуточку и величая женщина раздражённо и демонстративно провела бы ладонью по лицу. Но воздержалась. — Ты рождён заражённым. Тебя с младенчества одарил Чернобог своей благодатью. Отсюда и твоя чудо устойчивость, сила, регенерация, невосприимчивость к подобному роду заболеваниям и… непосредственно идеальная совместимость с Каду, вследствие которого все те функции попросту усовершенствовались. — То есть, как у Димитреску, Гейзенберга, Беневиенто и Моро? — вопросов у Стефа было уйма, он ни черта не понимал, как это устроено, и кто он в таком случае вообще такой. Миранда отрицательно покачала головой. — Сильно в этом сомневаюсь. Но не исключаю предрасположенность. Они – прямые потомки четырёх королей-мутантов, что жили здесь ещё в средневековые века. Других прямых потомков нет. Если ты не отпрыск какого-нибудь нагулянного ублюдка, что не являлся официальной частью семьи, но носящий в себе эту особенную ДНК, кою он передавал через поколения, конечно. И ежели твоя мать умерла от грибковых патогенов, то, вероятно, линия эта идёт со стороны твоего отца. Он невероятно сильного замешательства у брюнета затряслись ноги, и он вот-вот готов был потерять равновесие, упав тем самым на каменный холодны пол. Отыскав глазами близ стоящий стул, парень вяло приземлился на него, отчего деревянная мебель тут же возмущённо заскрипела. Голова пошла кругом. — Какова вероятность, что мой отец тоже был заражён? — найдя в себе силы, спросил он, разминая ладонями лицо. — Небольшая, но есть. — А кто-нибудь из деревни, помимо лордов, может подобным похвастаться? — Несомненно, — Матерь украдкой улыбнулась, медленно подступая к сидящему на стуле Стефану. — И неужели никто из них не стал таким же подходящим сосудом для Евы, как я? Их взгляды вновь встретились. Каждый раз, как речь заходила о её дочери, каждый раз, как кто-нибудь произносил имя самого ценного, что у неё было, могущественная женщина мгновенно менялась в лице и поведении, создавая ещё более свирепый и суровый с виду облик. Уголки её губ вновь нервно дёрнулись, а глаза прожигали серую радужку молодого человека. По его спине галопом пробежали мурашки. Матерь Миранда на этот вопрос не ответила. И, в принципе, не собиралась отвечать. Ей лишь только предстоит это узнать, когда она начнёт свою “охоту на ведьм”, ища таких же одарённых крестьян, в которых могла бы протекать, хоть и не чистая, но всё же кровь членов четырёх домов. До Стефана ей довелось столкнуться максиму м с одним таким экземпляром – человеком, который жил на пилораме, что располагалась недалеко от крепости. В нём так же был грибной патоген с рождения, но, увы, совершенно другого возбудителя, который влиял больше на внешний кожный покров, нежели на внутренние органы. Их истории чуточку схожи, особенно причиной последующей мутации, но тот человек изначально не подходил на роль оболочки. Регенерация у него была паршивая. А что с ним стало потом… Матерь оставила это на десерт. И всё же, как бы там ни было, владычице этих мест невероятно сильно хотелось верить, что “особенный” ген такими же обыкновенным образом передаётся от родителя к потомку и так далее, так далее и далее; и если сейчас она обнаружила лишь два таких образца, то через несколько лет, их станет чуточку больше. «Я готова ждать целую вечность, ежели понадобится, чтобы найти подходящий экземпляр. Несмотря даже на малюсенькую вероятность». — в конце концов, за половину века она сумела обнаружить лишь парочку таких особенных людей. Однако, а скольких ныне спокойно живущих, что могли бы иметь в организме благодать Тёмного Бога, она ещё и пальцем не тронула? — Так, я понял, — внезапно и бестактно прервал её размышления брюнет. — Но один вопрос всё ещё остаётся в силе.  Владычица деревни подняла бровь, готовясь слушать. Она всё ещё так и стояла, замерев с каменным лицом. Не хватало ей только руки на груди скрестить. — Можно ли как-то замедлить процесс моего превращения? Миранда медленно покачала головой. Это был удар точно в сердце. Стеф и до этого был весь вялый и огорчённый, а теперь и вовсе обмяк, едва не скатившись со стула. А его поникший взгляд вполне мог сыграть с могущественной женщиной злую шутку. Что-то в нём было такое, что пробуждало в ней дольку человечности и, надо бы признать, не шибко-то это её радовало. Если уж быть честной, то в голове она держала одну идею, которую можно рассмотреть, как вариант застопорить метаморфозы, и она наводку к ней ему даже ранее произносила. Но почему-то озвучить её целиком, а затем разжевать и подать молодому человеку в холодном виде, она не посчитала нужным. — Да будь оно всё проклято! — неожиданно вспылил брюнет и, вскочив со своего стола, схватился за прутья обкладки спинки, и бросил его, разбив вдребезги о каменную стену. Матерь даже не шелохнулась, продолжая стоять неподвижно и взирать холодными серыми льдинками глаз на перевозбудившегося подопечного. — Будь проклята эта деревня! — следом за стулом полетело содержимое рядом стоящего стола: жёлтые листы бумаги тут же закружились по пещере, словно стремясь разлететься как можно дальше друг от друга. — Будьте прокляты, её чертовы жители! — склянки со звоном посыпались на каменный пол, хрустя битым стеклом у него под ногами. — Будьте прокляты, злоебучие лорды! — после того, как к пробиркам и банкам присоединились медицинские оборудования, распадаясь на части от сильных ударов, взбешённый молодой человек, сжав кулаки, направился в сторону владычицы деревни. — И будьте прокляты, ВЫ! Его палец указывал точно на Матерь, но ни один мускул не дрогнул на её невозмутимом лице. Она просто продолжала смотреть на него, ничего не говоря. — О, да-а-а! — отсутствие какой-либо реакции развязало ему руки полностью. — Особенно ВЫ! Ведь это вся херотень происходит из-за вас! Несмотря на полное бесстрастие, у Миранды нервно задёргалось веко. Естественно она понимала… нет, она даже чувствовала, что причиной такого безрассудного поведения послужил паразит, который выпустил в организм Стефана аминокислоты, что сыграли едва ли не основную роль в его агрессивном поведении. Процесс чем-то напоминал бешенство, а значит, в скором времени, он станет вести себя ещё более враждебно. И всё это – говорил не молодой человек, а лишь влияние Каду, однако, если он сейчас же не закроет свой рот и посмеет продолжить, сказав что-то нежелательное, она быстро преподаст ему урок. — Да кто вы такая, чтоб вершить человеческие судьбы и решать, кому жить, а кому умереть? Бешенство и злость плескались в стальных глазах черноволосого парня, ноздри его раздувались, а губы раздраженно кривились. Пальцем он по-прежнему тыкал в грудь, не касаясь, могущественной женщины. — Да и ладно, если бы умереть! — затем в какой-то миг он отвернулся от неё и отошёл, найдя себе что-то поинтереснее, что-то что можно было разбить. — Нет же! Вы обрекаете несчастных людей на вечные страдания в шкурах безмозглых, кровожадных тварей! Одним лишь взмахом руки, парень заставил всё содержимое случайно попавшейся по руку тумбы, оказаться на полу. В миг, на его бешенные глаза попал ещё один ни в чём неповинный стул, который он тут же возжелал сокрушить, посему поменял маршрут и направился к нему. — И всё ЭТО… — он сжимал кулаки до боли, впиваясь собственными ногтями в кожу, предвкушая, как выпустит очередной приступ, отыгравшись на мебели. — Ради какой-то мелкой… В один момент, Матерь Миранда не выдержала – уже не смогла сдерживать себя в руках, позволяя неотёсанному мальчишке крушить всю её лабораторию. И в одночасье оказалась рядом с ним, прямо позади, схватила за плечо, после чего с небывалой силой отшвырнула куда-то в глубь помещения. Стефан наскочил на какой-то стол, больно ударившись поясницей о его край. От такой сильной рези, что остро пронзила его позвоночник, брюнет чуть ли не начал сползать на пол, но что-то невероятно быстро подхватило его, взявшись за пальцами за челюсть, и удержало на ногах. В одночасье он ощутил, как в лицо впились острые позолоченные когти, а на шее сомкнулась вторая рука, так сжав, что слегка перекрыла ему кислород. — Хватит! — строгий голос наполнил собой комнату. — Избавь меня от бреда, что ты говоришь. Или я сделаю это сама. Произнесла Миранда чуть сильнее сдавив ему глотку, слегка приподняв над полом, так, что каменного покрытия касались только носки ботинок. Несмотря на то, что ростом они были практически идентичны, силой Матерь его превосходила. Стефан болезненного захрипел, а к глазам устремилась влага, предательски заблестев, как у маленького ребёнка. Его губы задрожали в попытке сказать что-то, но он так и не смог произнести ни звука, лишь из горла вырвался тяжёлый хрип. Завидев это, злоба и раздражение почему-то быстро покинули Матерь Миранду, отчего та ослабила хватку, давая брюнету вдохнуть, и как-то помрачнела. Вдобавок ко всему ещё и паразит, страшась погибнуть, стал извиваться в груди Стефа, выпуская в гликопротеин различные аминокислоты, и, почуяв, стремился вырваться из костяного плена, дабы слиться со своей матерью и оказаться в полный безопасности, которую ему могла обеспечить лишь она. Матерь эти выбросы и извивания Каду ощутила всем своим естеством. Невозможно было сравнить это приятное чувство, отдающееся пульсирование по всем клеточкам тела, ни с чем другим. Она тут же, как уловила хорошо знакомую вибрацию внизу живота, разжались и выпустили шею брюнета из хватки. Стефан судорожно закашлял и попытался заглотить как можно больше воздуха, будто бы в любую минуту Миранда предпримет попытку задушить его ещё раз. Спустя какое-то время, откашлявшись, парень прочистил горло, и, видимо, осмелев от того, что могущественная женщина убивать его по-прежнему не собиралась, негромко произнес: — В-вы… безжалостная… бесчувственная… эгоистичная… и сумасшедшая су… Слова Стефана прервались резким и изрядно мощным ударом ладони по лицу. Щека загорелась острой болью, а по краям губ довольно быстро потекли струйки крови, оставленные от следов когтей. Усваивая информацию, он долго не смотрел на Миранду, что смачно огрела его за поганый и болтливый язык. Но, когда всё же решился повернуть к ней голову, заглянул той прямо в глаза, зыркая исподлобья и чувствуя себя виновато. В Миранде же бурлили все эмоции и ощущения, которые только существовали в этом бренном мире, словно она только что приняла какие-то препараты разом: гнев, ненависть, обида, страх, сожаление, желание… всё это просто распирало её изнутри, как флягу забродившая дрожжевая брага. И она искренне не знала, что хотела с ним сделать сейчас, но точно понимала, что, если она не сделает этого в сей момент, пока разгоревшиеся в ней угли окончательно не погасли, то не сделает уже никогда. В конце концов, от него будет хоть какая-то польза, которую она явно никому объяснять не станет. Матерь Миранда внезапно схватила руками голову Стефана и жадно припала губами к его губам, слившись с ним в долгом жадном поцелуе. От такого неожиданного поворота событий и неизмеримого удивления молодой человек хотел было отстраниться, но владычица этих мест не позволила – с силой притянула его к себе, и более он не сопротивлялся.

***

… октября, 1908 год.

Осенний день выдался на удивление погожим, солнечным и по-летнему теплым. Ветерок срывал с деревьев первые пожелтевшие листья, кружа их в воздухе и заплетая в узоры, словно нити ковра, что висел на стене каждой избы. А после они падали вниз, и он, словно продолжая свою незамысловатую игру, гнал их по тропинкам. Неподалеку паслись козы, подъедая, ещё не успевшую иссохнуть, траву, квохтали куры, мирно копошась в земле, выискивая семена, и где-то вдалеке лениво брехал старый пёс, чей лай дружно поддерживали более молодые кабели. Жизнь в деревне спокойно протекала своим чередом, полная сезонных забот и маленьких мирских радостей. Осень – самое время, чтобы собирать жатву, урожай с плодовых деревьев, грядок, ягодных кустов и виноградников, а также успеть приготовиться к зиме, которая в этих горных краях была по-особенному сурова. Миранда почему-то всегда любила эту суету – был в ней какой-то ритуальный подтекст, некий обряд, что ежегодно сближал всё деревенское население, которое сообща выходило на поля и хлопотно, но верно и преданно работало от зари до зари. Она тоже не была исключением, даже с неким азартом принимала участие в сборе урожая, ибо после кропотливой работы можно было забрать домой одну четверть от сбора, что оказывалось слегка выгоднее, нежели покупать эти же плоды у местных работяг втридорога. К огромному сожалению, жалования деревенского лекаря было не очень-то и большое, хотя ремесло являлось одним из самых необходимых и сложных для людского народа в целом. А ко всему прочему, в угоду цветущей юности, не имея за спиной многолетнего стажа, платили ещё меньше. И ведь никак не объяснишь местным простакам, что опыт не характеризуется выслугой лет и солидным возрастом. Но разве было куда деваться? Девушка здесь родилась – она здесь и умрёт. Так говорила старая Иоана. И, как бы это не было прискорбно, скорее всего, так оно и будет. Деревня располагалась в самом глухом месте, дорогу к которому надо ещё постараться отыскать. Посему у блондинки из головы не вылетал таинственный незнакомец, который, каким-то невообразимым чудом, сумел это сделать и попасть в старинные захолустья, где о цивилизации никто ничего не слышал. И уж тем более не встречал чужаков. В последнее время, этот загадочный молодой человек что-то зачастил навещать её мысли и бредово-девичьи сны – ей это не нравилось. Будто бы думать было больше не о чём! И так забот хватало, а теперь ещё и он на голову свалился, и будто бы слезать не очень-то и хочет. Какая дурость! И вот опять девушка о нём мыслит, и вот опять вместо того, чтобы работать. Встряхнувшись, дабы выйти из бессмысленных раздумий, Миранда вновь вернулась к поставленной задаче. В этот раз ей выпала “честь” собирать яблоки с деревьев, что буквально гнулись под бременем невиданного урожая. Не самое лучшее поручение, даже несмотря на их плодовитость. «И на кой чёрт мне столько яблок? Лучше бы на грядки отправили – овощей никогда не бывает много». Взяв в руки свою очередную доверху набитую яблоками корзинку, беловолосая девушка подняла голову и тут же приложила ладонь козырьком, прикрывая глаза он проникающих свозь ветви лучей, чтобы оценить примерный остаток. На каждой ветке, вплотную друг к другу, сидели мелкие коричневые яблочки, чем ближе к верхушке, тем мельче – на самых верхних ветках они и размером, и цветом смахивали на орехи. Дерево осело под их тяжестью, что облегчило задачу, скривилось, скособочилось, нижние ветви отвисли точно до земли, а в невысокой траве вокруг валялись бесчисленные падалицы – те яблоки, что созрели первыми и были вынуждены уступить место своим уже более настойчивым братьям и сёстрам, гния сейчас и бродя. Фрукты устилали землю сплошным красно-коричневым покровом. Миранда подумывала их собрать на корм свиньям, но многие уже успели полопаться и растечься, что привлекло множество жадных ос. С ними она конкурировать за падаль не очень-то и хотела. В любом случае, на деревьях яблок было так очень уж много – хватит всем и каждому. Год воистину выдался богатым на урожай. Хотела было Миранда освободить свою корзинку от вываливающихся из неё сочных плодов, высыпав собранный урожай в заготовленные ящики, и вернуться за новой партией, как её окликнул мимо проходящий местный мужик. Он громко свистнул ей, затем, когда она повернула к нему голову, кивнул в куда-то сторону, намекая идти за ним. Этим местным мужиком был Янко – пахарь: молчаливый и с виду суровый человек, носящий над губой густые чёрные усища и, не снимая, коричневую твидовую кепку. Вероятно, он позвал её на обеденный перерыв, однако, ей, если быть честной, есть не хотелось совершенно. Поэтому она просто махнула ему рукой, подав знак, чтобы он шёл один. Янко в ответ лишь отсалютовал двумя пальцами от виска, как бы говоря "понял, поступай как знаешь”, и потопал вдоль поля – в прямом направлении к дому старосты, где Алина – его вторая жена – приготовила, наверняка, трудягам сезонный гювеч или чорбу, но без мяса (столько животных в деревне нет, чтоб на всех наварить жирного мясного супа), поэтому в этот раз обед она пропустит без всяких сожалений. Да и никто так вкусно не готовил чорбу, как готовила она. Белокурая девушка с небольшим трудом подняла корзину с яблоками и пошла, слегка покачиваясь от тяжести ноши куда-то к маленьким сарайчикам, что стояли напротив пшеничного поля и соседствовали с усадьбой старосты. Как вдруг её вновь окликнули – только в сей раз “этот кто-то” оказался куда настойчивее: — О! Вот ты где, моя прелестная спасительница! — такой искренний радости в голосе Миранде ещё слышать не приходилось. — Эй, так, притормози! Таинственный, однако изрядно настойчивый и прилипчивый незнакомец находился от неё в нескольких шагах; и, резво смекнув, что девушка и не планирует останавливаться, чуть ускорил темп, резво подбежав к тропе, разделяющей поле и участки с сараями, после чего одним лёгким движением перепрыгнул хлипкий, невысокий заборчик, что деревянными столбцами разделяли две границы, но ограждали по обе стороны протоптанную тропу к дому старосты, и молниеносно поравнялся с ней. Несомненно, этим незнакомцем был тот самый нахальный доходяга, которого с месяц назад в её дом приволокли сельские мужики и кинули ей в ноги со словами “мы не знаем кто это, но ты его лечи”. И ведь она лечила. И даже вылечила! Если вспоминать, как он выглядел на смертном одре, ни капли не поверишь, что это один и тот же человек, взглянув на него сейчас. Чёрные, как уголь, волнистые волосы были аккуратно причёсаны на прямой пробор, лицо уже не казалось таким бледным, даже проглядывался лёгкий румянец, а свою небрежную щетину он и вовсе сбрил, приоделся, умылся, принял бадью с мылом – да и в целом выглядел он хорошо, будто мы ещё месяц назад вместо него лежал, весь залитый кровью, какой-то другой покалеченный бедолага. И, разумеется, уже бодро бегает и прыгает он, аки игрушечный чёртик в стеклянной банке, хотя повреждения у него были нешуточные. «То ли это мои навыки настолько хороши, то ли на нём всё как на собаке заживает» — улыбнулась своим мыслям Миранда. — Ты необычайно шустрый, — с язвительной издёвкой выпалила она, продолжая свой путь, даже не глядя в его сторону. — Для недавнего калеки. — Что есть, то есть, — незнакомец же, пропустив мимо ушей её колкость, обвёл себя руками, явно демонстрируя себя во всей красе, и расплылся в улыбке. — Ты и мёртвого на ноги поставишь. Слушай, тебе не тяжело? Давай я понесу. Молодой человек, не дожидаясь ответа (потому как уже примерно понимал, что будет он отрицательным), попытался выхватить из рук блондинки полную корзину яблок. Но та грубо отдёрнула руку и лёгонько хлопнула его по ладошке, как ребёнка, что собирался стащить со стола угощения. — Какая брыкливая, — однако брюнета это не обидело – отнюдь, очень даже разгорячило. Театрально погладив “место ушиба”, он бархатно рассмеялся. — Уже месяц за тобой наблюдаю и диву даюсь твоей хладнокровности. В хорошем смысле, разумеется. Такая ты… твёрдая, как неприступная крепость, бесстрастная и невозмутимая! Да любая другая уже расплылась бы от уха до уха. Но не ты… И если Миранда на него не взирала совершенно, то парень же в свою очередь глядел лишь на неё, совершенно несмотря под ноги, и как-то глупо улыбался… голубые глаза его горели вдохновением и причудливой нежностью. Девушка ощущала это каждой частичкой своего тела. — Именно, — стальным тоном изрекла она. — Поэтому сходи к чёрту и поищи какую-нибудь другую жертву – в деревне полно тех, кто не только расплывётся перед тобой, но и юбку задерёт. — Ты посылаешь меня к чёрту уже десятый раз за этот месяц. Да и не люблю я так – мне по душе подол платьица задирать самому. — И такие найдутся, поверь. А от меня отстань! — Да ты послушай! В одно мгновение незнакомец опередил блондинку и встал перед ней, заслонив дорогу. Миранда вынуждена была остановиться, но в глаза ему не так и не посмотрела, просто потупила взгляд. Он этого будто бы и не заметил. — Не могу я так. В душу ты мне запала, — одной рукой парень похлопал себя по груди, там, где было сердце, а вторую положил ей на плечо, дабы, надо думать, не пропустить вперёд наверняка. — Я без чувств лежал, умирал, а как глаза открыл – увидел перед собой ангела. Белокурого такого, красивого… и с глазами голубыми. И он спас меня, с того света вытащил! И голосом ангельским говорил, на ухо всё шептал – твоим голосом. Понимаешь? Твоими глазами смотрел, голубыми такими, как небо чистое, и твоими руками раны мне залечивал. Ну что это, ежели не судьба? —… скверное у судьбы чувство юмора, ежили это она. К его сожалению, блондинка смогла выдавить из себя лишь это. Не то, что бы он ей не нравился – наоборот, очень даже (за что она даже корила себя, когда слишком долго смотрела на его обнажённое тело во время смены бинтов), просто она никогда никому не верила, а уж тем более мужчинам. Гордость и страх попросту не позволяли переступить через себя и отдаться кому-нибудь в полные владения, выйдя замуж и начав рожать детей. Хотя, надо признать, о ребёнке девушка задумывалась куда чаще, чем обо всём остальном. Особенно в последнее время. Да и женское начало с приходом лунных дней начало как-то докучливо напомнить зачем оно вообще дано, но что ей с собой поделать? В деревне явно нет ей ровни, абсолютно никакой пары. По крайней мере, было так до недавних пор. — Ну зачем ты так… без ножа ведь режешь! — Уверена, ты переживёшь. — Сильно в этом сомневаюсь. Хоть сейчас прям возьму и в озере утоплюсь. — Валяй, — едко усмехнулась Миранда. — Только в этот раз я абсолютно не буду ничего делать, если какой-нибудь рыбак соизволит выловить твоё тело. Имей ввиду. — Ну, значит, прямо сейчас беру и иду, да? — слегка раздражённо выпалил молодой человек, выпустив из хватки плечо девушки. — Ну, бери и иди. — Возьму и пойду! — Так и иди. Он лишь плюнул куда-то в траву, вытер губы рукавом рубашки и совсем расстроился. Этот барьер не пробить, казалось бы, не чем, однако, блондинка лукавила – ей очень нравилась эта игра, она ей льстила и, разумеется, чтоб таинственный незнакомец топился, она не желала, просто надеялась, что он действительно отстанет сам, устав от этого бесполезного флирта и оставит надежды, не спровоцировав девушку совершить ошибку, о котором она явно будет жалеть. Но он никак не отставал. — Принято, — холодно изрёк молодой человек, положив руки на пояс. — А не подскажешь, где мне его здесь найти? — и начал демонстративно оглядываться, будто бы ища водоём поблизости. В ответ ему лишь прилетел натянуто возмущённый вздох. — Неужели ты никогда отказов не получал, раз не понимаешь? — Нет, не получал. Но я не дурак, красавица, и всё прекрасно понимаю. — Тогда что ты от меня хочешь? Здесь, — Миранда карикатурно провела свободной рукой по себе с головы до ног. — Тебе ничего не перепадёт. — Да хорош тебе! Мне, конечно, по душе твои колкости, но я же всё видел. Я же знаю, что всё это – выпендривание. Понятия не имею зачем ты это делаешь – то ли так себе цену набиваешь, то ли гордыня даёт о себе знать, а может, вообще самозащита такая – почём мне знать? Но одно знаю точно: глаза не врут, и твои взгляды, ещё будучи прокованный к кровати, я хорошо улавливал и чётко ощущал. Просто… просто дай мне шанс. Подари мне одну прогулку, и я докажу, что достоин твоего внимания. И вновь ответом для бедолаги стало глухое молчание. Миранда не стала больше ничего обсуждать и вести этот бессмысленный диалог (да и дела, в конце концов, не будут долго ждать), посему просто отрицательно мотнула головой, толкнула его в плечо, освобождая себе дорогу, и пошла вперёд, стараясь не думать о том, в какой сейчас растерянности пребывает её загадочный ухажёр. Вдруг, не успев она и пройти несколько шагов, как этот прилипчивый поклонник поймал её за руку, повернул лицом к себе и впился поцелуем в приоткрытые от изумления пухленькие губы. Недоумению не было предела. Тяжёлая корзинка с яблоками тут же свалилась на землю, рассыпав сочные плоды по пыльной тропинке. Блондинка возмущённо замычала, отталкивая его за плечи, пытаясь отстраниться от этого нахального чужака, затем заколотила кулаками по его атлетичной груди. Но молодой человек, не обращая внимания на отчаянное сопротивление, лишь прижал девушку в объятиях, ещё более настойчиво раздвигая языком трепещущие уста. Желание отбиваться становилось всё слабее, в голове звенело, а по телу разливалась сладкая истома. Нужно признать, что впервые за свои юные года, Миранда испытала нечто подобное, и именно в этот момент. Она никогда ни с кем не целовалась, тем более “по-настоящему”, с языком, и это, вне всяких сомнений, было невероятно увлекательно и даже изрядно приятно. Внизу живота загорелось дикое пламя, а легкие забыли, что нужно продолжать дышать – ещё и безнадёжное мычание переполняло грудь и тратило последние силы. Девушка более ожесточённее вцепилась в его плечи, предприняв последнюю попытку оттолкнуть от себя наглеца, но безуспешно. И то ли он был слишком силён, то ли она лишь изображала яростную “борьбу”, на самом деле позволяя ему взять верх, в любом случае, их страстный поцелуй и не планировал прекращаться. Однако, до тех пор, пока Миранда не заметила за собой, как её язык по-хозяйски исследовал рот парням, игрался с его языком, то и дело сплетаясь, а вместо мычание грудь предательски выпускала уже чуть сдавленные стоны. Тогда-то она и поняла, что всё это зашло слишком далеко. Это было неправильно! Это было неприлично! Применив всю свою силу, блондинка, наконец, оттолкнула от себя таинственного молодого человека и, вдохновившись моментом, чтоб наверняка, ударила его по щеке, оставив отчётливое покраснение. Каково было её изумление, когда вместо злости, грусти, удивления и прочих других любых эмоций, что можно было выдать в этот момент, он просто улыбнулся, словно его наградили, и бархатно посмеялся, вернув свой взор на свою драгоценную обидчицу. Миранду данная реакция разозлила ещё больше. И хотела было она выпалить в его сторону нечто обидное, закидав парня едкими оскорблениями, как он, не дав ей начать, резко, по новой примкнул к её губам, ещё более страстно, чем в прошлый раз. В её груди что-то неожиданно вспыхнуло и живот сильнее скрутило от разбушевавшихся бабочек или жучков, что пожирали её внутренности изнутри. Такие чувства, очевидно, было Миранде в новинку, отчего та не могла понять – нравится ли ей это всё или нет. Но как бы там ни было, она более не пыталась отстраниться, позволяя ему углублять поцелуй. Если бы её кто-то сейчас из местных видел – не узнал бы точно, а если бы и узнал, то опешил бы настолько, что потерял дар речи и истуканом застыл бы подле целующейся пары. Это было всё не про неё – никаких чувств, никаких страстей – лишь холодная бессердечная молодая выскочка, как её знали в деревне, лишённая сексуальных и романтических влечений. Однако, как и всё прочее, эти глупые предрассудки были всего лишь глупыми предрассудками. Может, она за этим всем и не гналась, но плоть была чертовски слаба. Когда молодой человек соизволил оторваться от её губ, возжелал покрыть поцелуями тонкую шею, оставляя на ней следы своего горячего дыхания. Слегка проступающая щетина на его лице возбуждающе царапала нежную кожу, и Миранда издала слабый стон.  — Иштван… — глубоко и медленно выдохнула она его имя, чуть отстраняя от себя. — Не здесь. Парень, названный Иштваном, с огромной неохотой оторвался от её шеи и, быстро переводя дыхание, окинул взором старенький деревянный сарайчик, который использовали для складирования собранного урожая. Блондинка проследила за его взглядом и в момент, когда он вернул его на неё, глазами задавая вопрос, она медленно кивнула головой.

***

Неоднократно в голове всплывали мысли, что человеческая плоть слаба. Да, слаба. И слаба настолько, что простой смертный не в состоянии выдержать натиск разрушительной силы всепоглощающей похоти и огромного соблазна. А чего уж говорить про Богов? Боги склоны к страстям и грехам побольше, чем те, для кого были даны заповеди о каре за разврат и любострастие. И так было всегда. Во всех мифах и легендах. Ещё задолго до «рождения» Матери Миранды те же древние греки сказали мифы о великом громовержце Зевсе, о всеотце, о ВСЕБОГЕ, могущественном и всезнающем, но чей пах побывал во всех женщинах Древней Греции. И ни один простой грек не смел осудить его за это, ведь ОН Бог, а Богам дозволено всё. Тогда почему бы величавой владычице этих мест не делать то, что ей заблагорассудится и пожелается? Всё, что до невероятной истомы захочется, взять и сделать, невзирая на чьё-либо мнение и порождённые слухи, как она делала это, когда была ещё совсем юна. Вот и сейчас, отдавшись целиком во власть желаний и плотских наслаждений, она брала всё, что считала своим. Сладкие стоны, звуки которые стены пещеры издавна позабыли (а может, и не знали вовсе), заполняли каждый уголок подземельной спальни. В этих стонах не было ничего человеческого, не было ни просьбы, ни благодарности, был только восторг обладания, торжество момента, сладкое, мучительное, всепоглощающее. Красивые молодые телеса двигались медленно, сосредоточенно, в ритме, который не принадлежал ни одному из них отдельно, но был их общим ритуалом. Они стягивали реальность вокруг, вбирали мягкий, липкий жар друг друга; они были будто бы одним организмом, что двигался едино, одним моментом, который не принадлежал времени. Стефан прижимался к ней тесно, всем телом, медленно двигался внутри неё, с глубоким пониманием нежности и чуткости, покрывая губы, щёки, шею и плечи влажными горячими поцелуями; а руки его блуждали по упругим бёдрам, трепетно гладя их. Постепенно он стал ускоряться, начав легонько биться лобком об её, входя до упора, во всю длину, чувствуя, как она сжимает его внутри, вызывая невероятную дрожь по всей бледной кожи. Сознание Стефана раскалывалось, эмоции стекали вниз, становились материальными, его тело уже не по надлежало ему, а его разум – был полностью оторван от всего, кроме происходящего в спальне пещеры; от всего, кроме обнажённого тела своей покровительницы, что лежала под ним, елозя по простыне в такт его ускоряющихся движений, крепко своими ногами обхватив мужские ягодицы. Матерь Миранда знала, что ощущения молодого человека были остры, как никогда – сейчас с ней он чувствовал всё слишком сильно, слишком глубоко, ведь она ощущала то же самое. Каждый его толчок отзывался в ней каким-то химическим импульсом, словно недостающую деталь возвращали на место. И она приблизительно понимала, чем это было вызвано. Недаром структура его организма имела врождённую плесневелую составляющую. А Миранда улавливала каждый сигнал микоризы, в чьём бы теле не находился патогенен. Ритмичные движения брюнета довольно быстро начали перерастать в бесперебойное вколачивание. Он стал вбиваться в Матерь с такой силой, что ей на мгновение показалось, будто его перевозбуждённый детородный орган дойдёт до самого сердца. Утроба загудела от напора, но она продолжала с упоением впитывать в себя его по-юношески грубый натиск. Но с какой нежностью он ласкал её кожу! Его губы были просто везде, и ласки были такими неистовыми, словно молодой человек боялся, что в любой момент его владычица ускользнёт от него навсегда. Такое бережное и трепетное отношение к ней заставило растопиться ещё одну льдинку в груди Миранды. Однако, в какой-то момент, абсолютно серьёзно она была готова сделать то, чего он боялся – прервать своё удовольствие и завершить сей порочный акт, опомнившись, что соизволили позволить себе сделать, пойдя наперекор всему. В том числе самой себе. Презрение и нежность, злость и желание смешивались в ней в адскую взрывоопасную смесь. Но она боролась с этим, ибо в первую очередь желала лишь утолить почти вековой плотский голод. Её руки мягко обнимали плечи своего подопечного, что умело чередовал и чувственные ласки, и настойчивые глубокие толчки, удерживая на грани, пальцы изучали твёрдые мускулы, сильную шею, зарывались в непокорные чёрные волосы, трепетно прикасались к лицу. Молодой человек прямо-таки урчал от наслаждения, толкая член с такой силой, что кругом разносился пошлый хлюпающий звук, а Матерь Миранда то и дело ёрзала туда-сюда под давлением его тела, и она с удовольствием вбирала его в себя полностью, жадно и ненасытно, словно он принадлежал только ей. В какой-то момент, когда парень начал чуть сдавать позиции и замедлять темп, владычица деревни смекнула, что пора бы разнообразить процесс, добавив в него ещё более ярких оттенков. Слегка переведя дыхание, Матерь взяла инициативу на себя и одним резким рывком перевернула их так, что опрокинула молодого человека на спину, а сама оказалась сверху, не выпуская член из своего теплого лона, дозволяя ему нежиться в нём. — Ты, наверное, устал, — наклонившись к его уху, прошептала Миранда; одной рукой она поправила пряди его волос, что слиплись на лице от пота, а второй начала мять себе возбуждённую грудь. — Ты хорошо потрудился – дальше я сама. Стефан, опьянённый ощущениями, смог лишь приглушённо простонать и как-то неловко закивать головой; его дыхание сильно сбилось, а сердце пустилось вскачь, что не могло проскользнуть мимо Миранды – уловив его бешеное сердцебиение, она самодовольно улыбнулась. — А теперь отдохни. После чего могущественная женщина отпрянула от молодого человека, выпрямилась, сделала несколько лёгких движений, оперевшись руками о его груду, и стала размашисто долбиться ягодицами об лобок и мошонку. Во взгляде брюнета можно было прочитать, как он зачарован, заворожён, полностью пленён красотой величавой владычицы этих таинственных мест – его одичалый взгляд серых глаз, что горели звериным огнём, бесцеремонно блуждал по всему её обнажённому телу, восхищаясь его упругими и подтянутыми красотами. Матерь Миранда, разумеется, не оставила этот взор без внимания, она так же заглянула ему в глаза, и на секунду потерялась в них. Вне всяких сомнений, они были у него красивые – точно такие же, как и у неё, и у… поймав себя на неуместной (особенно сейчас) мысли, могущественная женщина уже через мгновения взяла себя в руки и, дёрнув бёдрами, принялась раскачиваться ещё интенсивнее, глубоко насаживаясь на твёрдое мужское достоинство. Двигалась она резко, заставляя всё его существо вздрагивать от удовольствия, но в глаза уже не смотрела – она в целом перестала не него смотреть, сосредотачиваясь исключительно на своих ощущениях и удовольствиях, однако явственно чувствовала, как парень продолжал изучать каждую частичку её белой красивой кожи. И это ей не могло не нравится. Миранда трепетно и как-то сдержано мычала, искренне наслаждаясь скольжением члена во сочащемся природными соками влагалище. За сотню лет она определённо позабыла, как это оказывается приятно поглощать набухший мужской орган своим разгорячённым телом; как это ощущать своими половыми губками мягко проникающую внутрь головку; как волнительно чувствовать набухание и напряжение члена, готового извергнуть своё горячее семя прямо в неё. Осознание до владычицы дошло мгновенно. Она резво соскочила с «обкатываемого дружка», схватила одной рукой Стефана за запястья, искренне его удивив, и прижала их к подушке у него над головой. — Что за… — Тише, Стефан, — шикнула Матерь, приложив палец к его рту. — Не надо слов. И, будь паинькой, ничего не трогай. После чего свободной рукой обхватила его член и сжала на чувствительной коже пальцы, не позволяя ему кончить раньше времени. Молодой человек сдавленно захрипел и выгнулся так, как это позволила сделать оседлавшая его и державшая за руки Миранда. Апогей не был для него достигнут, что немного раздосадовало парня, однако удовлетворило могущественную женщину, а это, как надо было понимать, являлась первостепенной задачей. — Слишком рано, мой милый, — её мягкие слова текли, словно жидкий мёд, и Стефан впитывал в себя каждое, подрагивая под нарочито елозившей над ним Матерью. — Я ещё не до конца изучила все уникальные возможности твоего тела. Могущественная женщина направила член своего подопечного на свои половые губы и стала неторопливо опускаться. Влажная от стекающей смазки головка, как влитая, прошла внутрь, отчего из груди Миранды и Стефа в унисон вырвался блаженный стон. Эмоции накрывали их с головой, а чувство наполненности заставляло сердце биться с бешеной скоростью. Матерь Миранда прекрасно понимала, как сейчас молодой человек жаждал положить свои руки ей на талию, игриво водя ими, поглаживая; сжать ягодицы; поласкать её упругую грудь и набухшие розоватые соски, что так и пылали, изнемогая по озорному язычку и хищным зубкам; но, как бы и у самой внизу не трепетало от мыслей об этом, она ему не позволит – сейчас она по большей мере желала получать удовольствие всем, чем только можно, и вид «беспомощного» скованного мужчины доставлял ей самую настоящую негу. В какой-то миг, Миранда всё же отпустила запястья Стефана, не прекращая двигаться на нём плавно и неспешно, после чего обеими ладонями накрыла свои груди и стала эротично массировать их, пальцами то и дело надавливая на розоватые затвердевшие бусинки. Голова у брюнета не на шутку закружилась, он словно готов был потерять сознание от видов, что раскрывались перед его взором, скачущей на его члене владычицы сей суровых мест. И хотел он было положить свои руки, как и подозревала Миранда, на талию могущественной женщины, как откуда не возьмись, прямиком из-под кровати вылезло два чёрные корня, покрытых плесневыми наростам. Эти тёмные щупальца тут же устремились к молодому человеку и, по примеру ранних действий Матери, туго обвились вокруг каждого его запястья; даже щиколотки не оставили «свободными», впившись в них своими холодными трубчатыми выростами. В их с Мирандой порочных игрищах Стеф был связан по рукам и ногам, причём буквально. Он нервно задёргался. — А-а-ах… — сдавленно простонала Матерь, наращивая темп – качая бёдрами всё быстрее и насаживать ещё глубже; эти приятные, граничащие с резью в руках и ногах, ощущения сводили брюнета с ума. — Успокойся, Стефан. Здесь нечего бояться… ах! С каждым движением Матерь нанизывалась на набухший, готовый в любую минуту извергнуть поток горячей белой лавы, орган максимально глубоко и резко, до хлюпающих звуков, что смешивались со мужскими вздохами и женскими стонами, создавая мелодию порока, но между тем внеземного удовольствия. — Не говори… м-м-м, о-ох, что не чувствуешь того же, что и я, когда соединяешься с частичками мегамицелия! Стефан, если честно, явно понятия не имел, что должен был чувствовать такого, что чувствовала Матерь Миранда, и это было понятно по его затуманенному, глуповатому взгляду. Всё, что он ощущал – лишь то, как туго мокрое лоно могущественной женщины обхватывало его член; как её бёдра, ягодицы и лобок в прыжке бились об него; и то, как больно стягивали щупальца микоризы его бледную кожу, оставляя на ней красные отметины. Конечно, Миранда тоже явственно, в первую очередь, ощущала, как детородный орган молодого человека, увитый тугими, как жгуты, набухшими венами, весь липкий и влажный от их естественных выделений, скользил внутри её разгорячённой промежности в моменты, когда-то прыгала, то качалась туда-сюда. Однако, помимо этого… было кое-что ещё. Нечто более важное и куда приятнее. — Ответь же мне, Стефан! — в приказном тоне изрекла она, подавляя вырывающиеся из глотки стоны; затем, перестав ублажать рукой одну грудь, резко схватила парня за подбородок и, как тряпичную куклу, приподняла его торс так, чтоб его лицо было к ней чуточку поближе. — Ощущаешь ли ты, как частички Тёмного Бога в наших телесах соединяются, образуя единое целое? М-мх-м, да! Ты должен это чувствовать. Как по жилам… — чуть наклонившись к нему, не прекращая приятные фрикции, зашептала на ухо Матерь: пухленькие губы этим шёпотом чуть ли не начали ласкать мочку уха, вызвав в нём приятнейшую дрожь. —… от самых кончиков пальцев ног и вверх… — пальцем второй руки она, начиная с икры, провела им по всей ноге, и остановилась меж бёдер, где сама и сидела. —… прямо к паху, — после чего совершенно внезапно, но не сильно, схватила Стефа за мошонку, об которую долбилась попкой, пока обкатывала мужское достоинство, молодой человек изогнулся ещё сильнее и, стиснув зубы, едва ли не сжался; Миранда лишь насмешливо прыснула, после чего продолжила. — Бегут пропитанные страстью токи, что, соединяясь с нашими новыми клетками, дарованными Чернобогом, сливаются, м-м-м, воедино… И, наконец, в серых очах парня владычица деревни углядела эту искорку пришедшего к нему осознания – он понял, в чём заключалась причина необычных, но чересчур приятных ощущений, не похожих ни на какие другие, что туманили его разум и не позволяли и слова промолвить, просто превращая его в безвольную марионетку. — Д… да-а… — сквозь учащённые вдохи и проскакивающие стоны выдал Стефан. — Чувствую… я чувствую. Миранда блаженно улыбнулась, а затем, когда его тонкие губы приоткрылись, она примкнула к ним, скользнув горячим языком в рот. Поцелуй длился недолго, но сколько страсти в нём было заложено! Её губы были слишком горячими и таким сладкими… Ему захотелось еще. Но стоило только дёрнуться ближе к ней, как рука, пальцы которой крепко сжимали его челюсть, не позволила ему и шелохнуться. Руководила процессом по-прежнему она. — Какой ненасытный… о-ох! — посмеялась она. — Ранее такое ты ни с кем не чувствовал, я понимаю. Только со мной ты можешь в полной мере насладиться благословением Тёмного Бога. Намотай это себе на ус. И резко толкнула его обратно на подушки, выпустив лицо из цепкой хватки. Её ладони упёрлись ему в грудь, будто бы были готовы пресечь любую попытку подняться, а груди стали болтаться вверх-вниз, из стороны в сторону, с каждым её прыжком и движением, как бешеные. Эти два упругих сочных плода с бледно-розовыми бусинками так и просили ласки – просто молили накрыть их ладонями и начать сперва нежно, а потом грубо наминать, после чего прильнуть губами и начать посасывать эти набухшие сосочки, как конфетки. Но Стефан не мог этого сделать – мощные плесневелые отростки, взявшиеся откуда-то из-под земли, всё туже и туже оплетал запястья и щиколотки, лишая каких-либо возможностей управлять своими конечностями. И всё бы ничего, неприятное желание и лёгкое онемение можно было и потерпеть, но этих чёрных корневых щупалец становилось всё больше; они буквально привязывали брюнета к кровати не только руками и ногами, но и всем телом, нахально пролезая к тем местам, которые трогать было не желательно от слова совсем. Судорожные подёргивания и изгибы небольшого сопротивления, с каждым новым разом дающиеся ему с трудом из-за уплотнения плесневых отростков, с становились всё интенсивнее и сильнее. Миранде это стало надоедать. И в момент, когда чёрные грибковые щупальца ослабили хватку и отступили, Стеф вновь обретя контроль на всем своим существом, тут же положил свои ладони на бока Матери и принялся насаживать её ещё сильнее; далее молодой человек бойко приподнялся и, исполнив своё вожделенное желание, припал губами к отвердевшим соскам. Владычица, запрокинув назад голову, уже не так сдавленно застонала, будто, более не скрывая неимоверного возбуждения, что охватывало её целиком и полностью. И кто же знал, что эти наружные части молочных желёз оказались такой мощной эрогенной для неё зоной. А когда брюнет прямо-таки засосал её грудь в рот, как настоящий младенец, полизывая сосок язычком, а его горячее дыхание приятно обожгло вершинку, Матерь Миранда задышала ещё чаще, исступленно впившись пальцами в мужские плечи. Прорычав от боли, вызванной золотыми кольцами, имитирующих когти, что вошли в плоть, он, крепко держа могущественную женщину за талию, снова и снова нанизывая её на своё мужество, практически не отрываясь от сосания бледно-розовых бусинок, будто бы совсем скоро оттуда должно было политься материнское молоко. С каждым толчком бёдер он дёргал её вниз, пронзая своим членом, проникая во всю длину. Этого Миранда уже не в силах была выдержать: с каждым толчком, что двигался навстречу, её ритмично качающимся и прыгающим бёдрам, владычица стонала всё громче и громче, совершенно не страшась, что их кто-нибудь услышит, и прогибалась в пояснице, как дикая кошка. Осознание того, что она совсем отвыкла от этого ощущения наполненности, от этого звериного безумия, накатывало не неё волной дичайшего удовольствия, она действительно успела позабыть, какого это – чувствовать. Стеф, крепче обхватив Матерь Миранду руками за талию, оторвавшись от её упругих грудей, завалился обратно на спину, и, опьянённый сладкими стонами и наслаждениями, принялся вбиваться в неё на полную силу, ещё ритмично двигая бёдрами, долбя её, словно отбойный молоток, насаживая до предела, а она просто стонала, утробно дышала и истекала влагой, которой было так много, что сама владычица деревни понятия не имела, откуда она вообще бралась, даже не подозревала, что её великолепное и могущественное тело способно на такое. Ей безумно нравилось, как Стефан целиком наполнял её, тесно стиснутый стеночками изнемогающего влагалища, скользил внутрь и назад, тихо постанывая; как его пальцы судорожно сжимали кожу на талии, оставляя на ней белые отпечатки; и как сокращались мышцы её лона, сжимая член, пульсирующий внутри, в прочные тиски. Она быстренько смекнула что к чему идём. Но прерывать сейчас, даже на мгновение, получаемое удовольствие владычица не хотела совершенно, возможно, заключительный аккорд – всё, что ей сейчас было нужно. А мысль о том, как он извергается в неё горячим, обжигающим потоком семени, заливая её горячие недра, только подводило к пику. С каждым повторением толчков Миранда всё сильнее и сильнее насаживалась на член парня; миллиметром за миллиметр она своим лоном захватывала над его «дружком» контроль, который, даруя неописуемую сладость близости, всё глубже и глубже погружался в главную сокровищницу владычицы этих мест. Огненная лава внизу живота кипела, разливалась по всему телу. Накрывала с головой. Влагалище могущественной женщины начало пульсировать и до сладостной боли вокруг долбящего её члена. От этих диких, давно позабытых ощущений Матери Миранде казалось, что она сейчас разделится на тысячу кристаллических осколков. И, находясь на пике блаженства, всё её существо сильно дёрнулось в конвульсии. Стефан это явственно ощутил, когда она с новой силой сжала его внутри, будто бы хотела, чтобы парень остался в ней навсегда; настолько узко там стало, что из горла его вырвался скулящий сдавленный стон: — Я… я больше… н-не могу, — дыхание Стефана было таким учащённым, что могло показаться, словно он сейчас задохнётся. — Я сейчас… сейчас кон… — Да! Давай, Стефан! — внезапно перебила его Матерь, так же задыхаясь от удовольствия. — Ах! Больше не сдерживайся! — и похлопала его ладонью по груди. Волны оргазма накрыли её как нельзя кстати, заставив закусить едва ли не до крови пухленькие губы, дабы сдержать крик, который скорее всего был бы настолько громкий, что эхом разлетелся бы во всей окрестности, доносясь и до замка Альсины, и до особняка Донны, и до мельницы Моро, даже в глубины фабрики Гейзенберга он бы проник и заставил бы это непокорное дитя смутиться. Стоило только Матери Миранде представить его румянец на щеках и недоуменное лицо, как приход кульминации напомнил о себе. Владычица выгнулась дугой и в ту же секунду Стеф выстрелил, едва не пробивая её насквозь. От невероятного удовольствия крылья из спины Миранды внезапно и самопроизвольно вырвались, обдав молодого человека небольшим потоком ветра. Чёрные пушащиеся от волнения перья встопорщились, раскрылись веером и стали осыпаться по всей пещере. — О-о-о, Тёмный Бог… — бархатно прошептала Матерь, грациозно выгибаясь и приподнимаясь с брюнета. Его липкое семя тут же потекло по её бёдрам прямиком оттуда, где все еще пульсировало от обжигающего удовольствия. Это было хорошо. Невероятно хорошо. Намного лучше, чем в её первый раз и настолько же постыдно. Она понимала, что будет позже жалеть об их порочной, бесстыдной связи, но сейчас со случившемся её примирял полумрак комнаты и сильнейшее блаженство. Да и на данный момент её более не волновало ничего, кроме того, что лёгкая усталость накатила последующим за оргазмом потоком, вследствие чего она обессилено улеглась на его грудь, накрыв их обоих перьевым куполом огромных чёрных крыльев. Надо было признать, что после столь приятно проведённого времени поспать и восстановить силы – стало бы лучшим решением. Однако, если молодой человек крепко спал, сладко посапывая, то у владычицы сон не пошёл совсем. Матерь Миранда лежала совершенно нагая на боку, подперев рукой голову, смотрела на своего спящего, как младенец, подопечного и пальцем нежно водила по его тёмным волосам, размышляя о чём-то своём. — Бедное моё недоразумение, — прошептала она так тихо, что едва можно было кому-либо расслышать. — Совсем умаялся. А я предупреждала, что в этой деревне каждый захочет использовать тебя в своих корыстных намерениях. То этот Гейзенберг, — пренебрежительно выплюнула она имя своего самого дерзкого и непокорного исчадия. — Впутывая тебя в свои идиотские планы по восстанию против меня, то Альсина со своими, — а на упоминании обитательниц замка владычица сделала ещё более нарочито недовольно-ревнивый акцент. —… дочерями, что извратились над тобой во всех аспектах, то все остальные… я ведь не врала тебе, Стефан. Однако, Матерь Миранда кое в чём всё-таки соврала. Она заверяла, что единственное существо, которое не поступит с ним плохо, это она. И лишь она не причинит ему зла и не воспользуется наивностью и беспомощностью новоиспечённого сынишки. Но признаёт ли свою ложь владычица деревни? В голове Миранды велась война на два фронта: с одной стороны, она считала, что всё было без принуждений, поэтому она чиста и по-прежнему свята, а с другой… использовала свои силы и своё влияние, не позволив мальчишке хоть как-то противиться её порочному желанию. — Я знаю, ты вожделел меня, — шёпотом оправдывала свои поступки Матерь. — Всегда. Я видела эти взгляды, полные похоти. Считай, что Тёмный Бог услышал твои молитвы. Во всём. Она легонечко поцеловала его в приоткрытые губы, будто бы одаривая своим благословением, и поднялась с постели, накинув на голое тело чёрную сутану. Последние слова Миранды действительно звучали, как дар – она решила, что оставит его в живых, и она, наконец, догадалась, что нужно сделать, дабы Стеф не превратился в безумное мохнатое животное. «Пусть себе живёт» — поймала себя на мысли могущественная женщина. — «Ведь он действительно может быть полезен. Возможно, даже побольше остальных». Несмотря на его “дружбу” с Гейзенбергом, Матерь искренне верила, да и была полностью уверена, что это дитя не представляло никакой для неё угрозы, даже если с кем-то там объединится – перспектива просто ничтожна. Да и разве он после всего, что было посмеет пойти против неё? «Пусть Стефан и легко внушаемый, безвольный мальчишка – мозги у него всё же на месте. Кусать руку, которая его кормит, не станет. Если, конечно, не в его случае лизать сапог, который его пинает…». В любом случае, настоящей угрозы не было. По крайне мере, внутри деревни. За её пределами же Миранду напрягало назойливо тщательное наблюдение людей в военной форме из вне, летающих на этих мерзко жужжащих объектах. Посему у неё были забыты и посерьёзнее, чем решать судьбу уже непригодной оболочки, которая ничего плохого толком и сделать не сможет – авось даже что-то полезное можно из него будет извлекать на более частой основе. Двояко улыбнувшись своим мыслям, Матерь Миранда, не застёгивая сутану, неторопливо направилась к письменному столу, где лежал чистый листок бумаги и чернила. Но сперва ей нужно было заняться вопросом, который требовал незамедлительных решений.