Темные Тени

Майский вечер мягко опускался на всю деревню, на земли вокруг замка, словно тёплая вуаль, неуместная среди готических башен и мрачных зубцов, что, как и всегда, разрезали сумеречное зарево на несколько мелких частей. Воздух был напоён ароматом молодой листвы и влажной земли; где-то за высокими стенами благоухал сад, цвёл виноградник и лёгкий ветер приносил сладковатый, почти пьянящий запах цветения. В окнах замка Леди Димитреску мерцал янтарный свет, и тени внутри уже не были такими для него враждебными, как были раннее. Приближение к мрачной обители зла больше не ощущалось так, как прежде – Стефан сразу заметил разницу: если раньше мандраж овладевал всем телом, заставляя мурашки безумно метаться по коже; если до этого страх накатывал волнами, как только шпили готического строения покажутся на горизонте, то сейчас… не было никакой тревоги, ни испуга, ни волнения – сейчас молодой человек полностью ощущал себя такой же опасной тварью, что обитала в этих угрожающих стенах. А зачем, в таком случае, похожей твари бояться кровников? Сейчас Стеф шёл по длинной галерее, где высокие окна смотрели на запад. Закат в окнах догорал, окрашивая облака в густой медный и розовый. Свет проникал внутрь узкими полосами, ложился на мраморный пол, на золочёные рамы портретов предков хозяйки замка, на его руки. В этом свете пыль в воздухе казалась золотой взвесью, словно время здесь замедлялось, становилось осязаемым. Его шаги гулко отражались под сводами. Иногда он останавливался, но не из страха, а чтобы вслушаться, уловить знакомый звук, понять, что она рядом. И благо его невероятно чуткий слух позволял ему охватывать практически всю обитель, дабы не потерять хотя бы малейший намёк на её присутствие поблизости. Замок жил своей особой жизнью: где-то внизу похлопала тяжёлая дверь, в стенах тихо потрескивал огонь в каминах, за поворотом небольшого коридора шуршали портьеры, колышимые вечерним ветром в щёлках приоткрытых окон. Этот ветер приносил свежесть грядущей майской ночи, и вместе с ней – странное ощущение обновления. Всю дорогу в замок, после долгожданного ужина с Кассандрой в том одиноком охотничьем домике, где они с недавних пор втроём посилились, Стефан только и думал, что о своём перевоплощении. И как он сам не смог догадаться, что именно сырое мясо поставит на паузу трансформацию, когда именно оно и стало отправной точкой? Виной всему, наверное, то, что парень никогда особым умом не блистал – он же простой деревенский мальчишка, не разбирающийся ни в каких-либо науках, как Гейзенберг или Миранда, а может и Герцог, в конце концов, и уж тем более… ни в какой магии – чем бы то не являлось – Стефан всё равно в этом не в зуб ногой. Но ответ будто бы был настолько очевиден, что даже такой простак как он, мог сложить два плюс два и найти взаимосвязь с тем самым случаем и с тем, что стало с ним после. Но раз уж даже Матери Миранде понадобилось время, чтоб это понять, то чего завышенного требовать от самого себя? Вероятно, всё по итогу оказалось настолько простым (пусть и усилий, как моральных, так и физический понадобилась аккурат больше) что нервные смешки непроизвольно наровили вылететь изо рта, а ладонь просто изнывала от желания вмазаться по лицу. Потому-то брюнет так себя и вёл. Погружённый в свои мысли, он продолжал путь, надеясь, что если не найдёт её, то она выйдет из тучки сотен тысяч мух и, по-доброму посмеявшись над ним, скажет, что с ней всё в порядке, за исключением того, что она устала и хочет покинуть замок как можно скорее. Комнаты сменяли друг друга, коридоры растягивались бесконечными артериями винтажного тела. Все мысли Стефа были прикованы к Бэле и его метаморфозами, которые, кажется, он теперь сможет контролировать. Его голова была полностью освобождена от дум про чужаков в угрожающей форме, про Миранду и их странную связь, про Гейзенберга и его хитроумный план, про то, что случится если вдруг парень наткнётся на Альсину – он и думать ни о чём другом не хотел, кроме как о Бэле и о том, что отстрочил свою гибель. Казалось, скверная жизнь начинает налаживаться. Однако, Бэлу он всё никак отыскать не мог. И когда ему показалось, как за очередным поворотом мелькнуло движение – лёгкий, почти неуловимый вихрь, словно рой тёмных насекомых взметнулся и исчез за стеной, его сердце отозвалось мгновенно: он ускорил шаг. — Бэла… — выдохнул брюнет, боясь спугнуть даже эхо её имени. Проход вывел его к одинокой двери, несомненно близ неё никого не находилось. Белое дерево было исчерчено тонкой резьбой, похожей на позолоченные виноградные лозы, переплетающиеся стебли и тяжёлые гроздья. Стеф узнал её не сразу, а по ощущению: именно сюда его когда-то привели – беспомощного, униженного, оглушённого болью. Тогда коридоры замка плыли перед его глазами перевёрнутым миром. Его ранили острыми серпами в голени, обездвижив, унизили и, смеясь, прокатили по холодным плитам, словно вещь, дичь, а не человека, чтобы представить нарушителя покоя “матери”. И помнил он не столько боль, сколько чувство собственной ничтожности в этих бесконечных залах. Но теперь-то он один из них. И теперь он вошёл сюда сам. Дверь открылась без скрипа, будто ждала его возвращения, и ждала слишком долго. Спальня по-прежнему была просторной и величественной. Потолок терялся в полумраке, балдахин над широкой просто гигантской кроватью спадал тяжёлыми складками тёмно-бордового бархата. Ткань казалась густой, как застывшее вино. По краям – золотая вышивка с теми же лозами, что украшали дверь. В углу стоял туалетный столик с овальным зеркалом; на его поверхности – флаконы из тёмного стекла, щётка с перламутровой ручкой, тонкие перчатки, аккуратно сложенные, будто их сняли совсем недавно. Он сделал несколько шагов внутрь. Пол не издал ни звука. Воздух здесь был другим… сладковатым, почти цветочным, с металлической нотой, едва уловимой, но знакомой. Очень хорошо знакомой. Стефан закрыл глаза и позволил памяти догнать его: как они бросили измученное тело на тот самый ковёр; как над ним склонилась высокая фигура хозяйки замка – Леди Димитреску – с холодным, оценивающим взглядом; как где-то рядом раздался лёгкий, насмешливый смех. Смех, который принадлежал ей. Бэла тогда смотрела на него с интересом – не жестоким, а почти задумчивым, как ему сейчас казалось. Теперь же спальня была пуста. Здесь старшей из дочерей Альсины тоже не было. Да и должна ли была быть? В конце концов, насколько ему было известно, эта комната явно не являлась спальней старшей из сестёр. Тогда что он вообще здесь делает? Постель была нетронута, подушки аккуратно взбиты. Ни складки, ни следа движения. Стефан подошёл к огромной кровати, провёл рукой по бархату, ткань отозвалась мягким шорохом. В напольном зеркале отразилась его образ; выглядел он изрядно изнемождённым, причём не только физически, но глубже, как человек, который слишком многое пережил (буквально): щёки слегка впалые, кожа болезненно бледная, холодная, а чёрные густые волосы спадали неровными прядями – они были спутаны, словно расчёска не касалась их много дней; но больше всего напрягли глаза – они снова стали золотыми, не мягкого янтарного оттенка, а насыщенного, хищного, почти металлического золота. В полумраке комнаты они светились, как у зверя, пойманного в луч фонаря. Стеф подошёл ближе к зеркалу, где отражался, казалось, кто-то другой… совершенно не он. Кто-то, кем он точно не мог быть. Золото в зенках вспыхнуло ярче, отражая свечное пламя, упрямо и настырно всматриваюсь в чужака, напротив. Он провёл пальцами по щетинистой щеке, кожа была колючей и холодной, как камень. Некто с той стороны тоже потрогало лицо, оно так же смотрело на него, столь же пристально, словно спрашивая: «Кем же ты стал?». И почему глаза, подумал Стефан, опять жёлтые? И тогда тишина треснула. Глухой, отчётливый стук каблуков прокатился по коридору, где-то за дверью. Медленный. Уверенный. Властный. Сомнений не было, кому принадлежали шаги. Каждое приближение отдавалось в его груди ударом колокола. Молодой человек замер, затем оглянулся. Взгляд метнулся к двери, к тяжёлому шкафу, к тёмному углу за ширмой, даже на кровать – быстрее, спрятаться за балдахином! – под кровать. Быстрее спрятаться – единственная мысль, вспыхнувшая, как искра, повторяющаяся, как биение часов. Она не должна увидеть его здесь, его здесь быть не должно. Тело, наконец, вспомнило страх, и страх оказался живым, обжигающим. Брюнет шагнул назад, намереваясь скрыться за балдахином, раствориться в складках ткани, стать частью этого мрачного интерьера. Лишь бы она не обнаружила. Но каблуки остановились прямо у двери. Тишина повисла, густая и тяжёлая, прерываемая только стуком едва слышного ещё человеческого сердца. Щелчок ручки прозвучал громче выстрела. Дверь медленно распахнулась. И она вошла, заполняя пространство своим присутствием ещё до того, как её силуэт полностью проявился в свете канделябра. Высокая, с безупречно прямой осанкой, в широкой шляпе, отбрасывающей тень на лицо. Попытка брюнета отступить оборвалась на полушаге. Вне всяких сомнений, он не успел. Холодный, пронизывающий взгляд золотых очей скользнул по комнате и мгновенно остановился на нём. На лице Альсины отразилось нечто редкое, как ему показалось, удивление. Чёрные брови её едва заметно приподнялись, алые губы чуть разомкнулись, будто она на секунду не поверила увиденному. Но это удивление не было мягким или растерянным, оно было смертельно ледяным, неприятным, словно внезапно обнаруженный изъян в безупречной картине. — Как любопытно… — прозвучал голос хозяйки замка, низковатый и бархатный. Она не повысила голос, не сделала резкого движения, но воздух в комнате стал тяжёлым. Удивление сменилось противным осознанием вторжения, и тогда Стеф почувствовал, как кровь зашумела в ушах. Отступив на шаг, он почувствовал предательское препятствие, за его спиной уже была стена. Пространство словно сузилось, стало тесным, давящим, как если бы маленькую мышку посадили в узкую банку. Молодой человек прекрасно осознавал в какую задницу он сейчас угодил. «В невероятно огромнейшую…» — первое, что пронеслось в голове. — «Просто гигантскую! Но чертовски красивую». — Ты и впрямь полный глупец, — тихо произнесла Леди Димитреску, склонив голову так, что края шляпы скрыли от него её взгляд, и стала медленно потирать запястья. — Посмел явиться в мой дом, после того, что сделал! В мою… спальню! «Так вот оно что… это твоя спальня! Мог бы и догадаться…». — Понимаешь же ты, что я не прощу всего того, что ты сделал? За такое надругательство… за неуважение и осквернения меня и… моей семьи! Подлая ты крыса! — с каждым новым словом голос Альсины Димитреску набирал обороты, становился громче, агрессивнее, а запястье она наглаживала так интенсивно, что Стефан уже раскусил этот непроизвольный намёк к незамедлительному отступлению. — И это в знак благодарности за то, что мы делали для тебя?! Я сохранила тебе жизнь раннее… несколько раз. Но в сей момент – пощады не жди! Она медленно подняла руку, что так усердно натирала. И в ту же минуту раздался сухой, зловещий звук, будто металл скользнул по металлу. Из-под изящных пальцев, облачённых в чёрные кожаные перчатки, выдвинулись длинные, изогнутые когти, блеснувшие в тусклом свете спальни. Они были мощными, крупными и смертоносными, как лезвия, созданные не для угрозы, а для вынесения приговора. — Довольно игр! — угрожающе кинула она, демонстративно взмахнув когтями в воздухе, словно разрезав его. — Я покромсаю тебя так, что сама Матерь Миранда не узнает. И уж поверь, ничем помочь не сможет… — Она этого… не допустит. — скрипнув зубами, выдавил из себя фразу парень; нет это не было страхом, скорее нежеланным осознанием того, что ему предстоит делать. — Я нужен ей. И вы это знаете. Алые, как кровь, губы женщины дрогнули в усмешке, и она рассмеялась – мягко, бархатисто, прикрыв глаза в неприкрытом, не пойми откуда взявшемся злорадстве. — Не льсти себе! Ты ей больше не нужен, — кинула она злобно, с явным наслаждением в голосе. — Ты сумел испортить даже это. Всё то, к чему она стремилась долгие-долгие годы… От услышанного Стефан растерянно моргнул, потом посмотрел на неё с явным недоумением, и Альсина незамедлительно продолжила, упиваясь его беспомощностью: — Что? Неожиданно? Нечему удивляться, ты выбираешь в друзья себе самых настоящих кретинов. О том, что церемония обречена, уже знают все, потому что кое-кто не умеет держать язык за зубами… особенно, если его пытают. — О чём вы говорите? — поначалу Стефан не мог поверить своим ушам, но, когда смысл сказанного дошёл до него, растерянность сменилась глухой злостью. — Какие ещё друзья?! — Довольно! — она резко воскликнула, возмущённая его дерзким тоном. — Тебе бы лучше стоять и помалкивать, а ещё лучше – молить о пощаде! Она шагнула вперёд, и совершенно неожиданно пространство рассёк первый взмах. Острые, чёрные когти свистнули в опасной от его плеча близости, оставив на стене за спиной глубокие борозды. Стеф едва успел пригнуться. Замерев в полусогнутом положении, он явственно почувствовал, как бешено в грудной клетке заколотилось сердце, что обычно, с недавних пор, особо не давало о себе знать… видимо до во истину экстремальной ситуации. Ведь, если так посудить, что он может сделать против неё? Нет, бой несомненно его новое тело вполне осилит, и, возможно, даже одержит победу, однако… какое наказание парень понесёт за это? В конце концов, ни один из лордов не осмеливается напасть друг на другу, остерегаясь запрета Матери. Хотя, бесспорно, каждый только о том и мечтает. Из очередного потока мыслей его вытянула Димитреску, что на секунду замерла, удивлённая его молниеносной реакцией, а затем медленно повернув к нему голову, произнесла: — Как проворно… — прошептала она своим низким, бархатным голосом, в котором звучала не угроза… самое настоящее предвкушение. — Но долго ли ты сможешь уворачиваться? Второй удар был быстрее. Но она и подумать не могла, насколько перерождение и Каду придали ему ловкости. Молодой человек перекатился через край кровати, что стояла рядом с тем местом, где была задета стена, резко вскочил и опрокинул тяжёлое, большое кресло ей под ноги. Леди Димитреску легко перешагнула преграду, однако драгоценная секунда была выиграна. — Ты всё разрушил! — её крик был подобен раскату грома, принудившему вздрогнуть даже неодушевлённые предметы. — Всем нам! И я заставлю тебя за это заплатить, негодник… Её когти снова блеснули, это был резкий выпад, точный, рассчитанный. Стеф увернулся едва ли не в последний момент; ткань его рубашки разошлась по шву, но кожа, к счастью, осталась цела. Дыхание в миг стало тяжёлым, но движения – изрядно выверенными. Не силой, а выносливостью и проворством он удерживал дистанцию. Пока не силой… применять её не шибко хотелось. — Я ничего не сделал! — на ходу, совсем не оборачиваясь, рявкнул он так, что на шее вздулась вена. Гигантская женщина атаковала вновь, ещё быстрее, ещё… раздражённее. Когти оставляли на мебели длинные царапины, дерево затрещало под ударами. Однако каждый раз парень уходил в сторону, пригибался, скользил по полу, цепляясь за любую возможность сохранить равновесие и не позволить ей настичь себя, ведь кто знает, чем для него обернулось бы отсечение головы. — Ах, ты ничего не сделал?! Да ты… ты! Рвань, погань! Нахал и развратник! Увернувшись от очередного удара, Стефан наконец-то понял – вернее, вспомнил тот день, когда между ними случилось… то, что случилось. В её покоях. Как бесстыдно он себя вёл и при каких ракурсах видел все большие прелести этой не менее большой мадам. Безусловно она всё то время таила на него злобу и обиду, но… разве дело было лишь в этом? Неужели ей не понравилось? Вроде, усомниться в этом она его не заставляла, просто… её гордыня не смогла смириться с поражением. «Чего поделаешь? Как говорила наша “святая мамочка”, плоть слаба». И она очень даже знала, о чём говорила. — И мало того, что ты – похотливая бродяга – посмел опорочить меня, так ещё и моих дочерей! Ещё осмелился настроить их против меня! Против собственной матери! «Ах, вот оно что ещё…». В какой-то мент, казалось, сама комната затаила дыхание от внезапно наступившей тишины. Леди Димитреску остановилась лишь на долю секунды, и этого было достаточно, чтобы понять: терпение её иссякло. Лицо потемнело, губы сжались в тонкую линию. Она в очередной раз шагнула вперёд стремительно, почти бесшумно, и её рука взмыла в воздухе. Сверкнули когти. Замах был широким, довольно яростным. Удар пришёлся туда, где мгновение назад находилась его грудь. Но Стефан инстинктивно подался назад, почти падая, и лезвия прошли в опасной близости от лица. Он ощутил движение воздуха, холод стали – слишком близко. Чрезвычайно близко. — Остановитесь! — прозвучало не как просьба, а как решительное требование, подкреплённое внутренней силой; его уверенный тон даже опешил гигантскую женщину. — Хватит! Иначе… Очередной резкий взмах когтей с яростным свистом пролетевших перед ним ним, заставил его отскочить к противоположной стене; дыхание практически совсем сбилось. Стеф понимал: ещё один точный выпад и ему не уйти. Взгляд лихорадочно заметался по комнате в поисках хоть какого-то преимущества, потому как он понимал, что голыми руками не сможет оказать длительного сопротивления, а скакать по спальне, как сайгак, не было уже сил. И тогда он увидел, как возле камина, на кованой подставке, поблёскивала тяжёлая кочерга. Следующий удар едва не задел его плечо, благо брюнет уклонился в последний момент. И, не давая себе времени на сомнения, метнулся в сторону очага. Манёвр, конечно, был очень опасен: он буквально подставлял спину, позволяя себя изодрать. Альсина Димитреску поняла его намерение сразу и шагнула следом. Но он оказался быстрее. Резкий рывок и пальцы сомкнулись на холодном металле. Стефан резво развернулся, отступил на шаг и выставил кочергу перед собой, как примитивное, но отчаянное оружие. — Иначе вы не оставите мне выбора, — выдохнул он, и в голосе прозвучал явный вызов. — Давайте лучше пого… Не успел Стеф договорить, как гигантская женщина громко расхохоталась, откинув голову назад и уперев руки в бока (когти она не спрятала, они выгнулись так, что не задели ни частички её плоти), этот смех был изрядно вызывающим и откровенно насмешливым. После чего презрительно фыркнула: — Не пытайся мне угрожать, крысёныш! Слишком ты маловат… Пламя в камине дрогнуло, осветив бледное, серьёзное мужское лицо с звериными зенками и холодный блеск стали. Кочерга слегка подрагивала в его руках, но он держал её твёрдо, направляя прямо на неё. Решительность парня ошеломила хозяйку замка. Леди Димитреску остановилась, на какое-то время даже замолчала, перестав насмехаться и бросаться угрозами. На её лике мелькнуло тонкое, неприятное удивление – не страх, нет, а скорее недоверие к самой дерзости этого жеста. Она медленно склонила голову набок, словно оценивая его, как хищник оценивает добычу, внезапно решившую показать клыки. — Ты же осознаешь, что этот железный прутик мне ничего не сделает? — Я догадываюсь, что он не убьют вас точно. Но вот как я его применю – другой разговор, — ответил он твёрдо, чуть приподнимая своё добытое орудие и перехватывая его поудобнее. — Например, вот этим заострённым концом я мог бы пробить сухожилие на запястье. Один точный удар – и хватка ослабеет. Когти уже не будут такими смертоносными, правда? Молодой человек сделал паузу, наблюдая, как в её взгляде мелькает тень раздражения. — Или вот ещё вариант, — начав неторопливо обходить по дуге гигантскую женщину, продолжил он. — Если загнуть кочергу под определённым углом и нанести удар в подколенную ямку, можно вызвать спазм мышц. Вы упадёте. Не навсегда, конечно, но достаточно, чтобы я успел сбежать отсюда и скрыться. Ну, а если попытаетесь атаковать с высоты, то я направлю удар вверх, в сустав плеча. Резкий рывок, и ваша рука вывернется. Боль будет… довольно ощутимой. Не сомневайтесь. — Ты слишком уверен в своих силах, — процедила Леди Димитреску сквозь зубы. — Потому что знаю, на что ныне способен. Если вам стало известно о том, что я Матери Миранде больше не пригоден, то и про мои метаморфозы тоже наслышаны, надо полагать. И, поверьте лучше на слово, чтоб стоять здесь, перед вами во всей красе, живым и здоровым – я убил немало тварей, обитающих в тенях деревни, а также давал отпор куда страшнейшим и сильнейшим. Потому-то я уверен в своих силах. И потому-то я ни на долю не сомневаюсь, что смогу вам обезвредить… хотя бы на время. Альсина ничего не ответила. Тишина резко стала плотной, как свинец. И вдруг она исчезла с места. Движение было молниеносным – когти вспороли пространство, беря цель прямо на его грудь. Стеф подался в сторону и вскинул кочергу поперёк тела. Раздался резкий металлический звон, когти ударили по железу, высекая искры. Сила удара прошла по его рукам глухой вибрацией, но он устоял. Перехватив чугунную орудие ближе к концу, брюнет порывистым движением отбил руку гигантской женщины вверх и толкнул раскалённым концом в бок, заставляя её отступить на шаг. Леди Димитреску отшатнулась, её лицо исказилось от удивления и гнева. Боли в нём не было. — Неплохо, — выдавила она, с трудом скрывая недовольство; её дыхание в миг стало тяжёлым, возникла предательская отдышка. — Но это лишь отсрочка. — Посмотрим, — ответил молодой человек, не опуская оружие; его руки слегка подрагивали от напряжения, однако взгляд оставался твёрдым. — Но всё же я хотел бы поговорить. Огонь в камине, что всё то время прогревал покои Димиреску, взвился выше, будто сам замок только что вдохнул глубже, ожидая. Альсина медленно выпрямилась. Там, где раскалённый конец кочерги коснулся края у боковой части туловища, ткань белого платья потемнела и задымилась. Она провела пальцами по повреждённому месту, посмотрела на тлеющий след, и в её глазах вспыхнул интерес. — Поговорить хочешь? — голос хозяйки замка стал тише, но не менее опаснее. — После того, как ТЫ заявился в мой дом, — она вновь двинулась, плавно, обходя его по дуге, двигаясь параллельно ему; когти описывали в воздухе ленивые, почти изящные линии. —… как настроил против меня моих же дочерей, — с каждым словом она почти что плевалась ненавистью. —… как украл любовь Матери Миранды, которая принадлежала мне! И как опорочил моё честное имя своим… своим блудливым поведением, после чего сбежал, омерзительный ты мужлан! В этот раз она напала очень скоро. Воздух словно разорвался, тяжёлые балдахины взметнулись, и в одно мгновение Леди Димитреску оказалась рядом. Её массивные орудия, торчавшие из пальцев, вновь промелькнули у самого его лица, нацеленные в горло. Стефан успел вскинуть кочергу почти инстинктивно. Удар пришёлся по железу с такой силой, что руки свело судорогой. Но он не отступил. Молодой человек шагнул внутрь её атаки – риск, на который идут лишь отчаянные идиоты – и, разворачивая корпус, провёл кочергой по диагонали. Несомненно, цели убить её у него не было. Да и вряд ли бы это получилось сделать обыкновенной железякой, тем более прекрасно зная об орудии, что истинно являлось её “иглой в яйце”. Он целился остановить. Металл врезался в то самое место, куда он целился изначально, но немного промахнулся, чуть ниже рёбер, и на этот раз удар вышел резким, жёстким, глубоким, рассчитанным. Раздался звук – не звон, не треск, а глухой, плотный толчок, будто железо столкнулось с чем-то живым и упругим. Она отшатнулась. А затем закричала. Этот крик не был ни человеческим, ни полностью звериным, в нём смешались боль, ярость и оскорблённая гордость. Он отозвался эхом под потолком спальни, заставляя дрожать каждый уголок, каждую песчинку. Альсина Димитреску схватилась за раненое место; никаких вытекающих пятен, вроде как, видно не было. Стефан замер. Он ожидал ярости, ожидал новой атаки, но в её бледном красивом лице мелькнуло что-то иное… что-то такое, что напоминало мгновение уязвимости, почти растерянности, как если бы её задело не столько железо, сколько сам факт сопротивления. — Ты… — её голос дрогнул, срываясь. — Ты тварь! Не став слушать дальнейшие угрозы и оскорбления в свой адрес, Стефан, откинув своё чугунное орудие из рук, резко бросился к двери, ведущие вон из спальни. Но как только почти в два шага добежал до массивных белых резных дверей, схватился за тяжёлую латунную ручку, рванул на себя… он замер. Что‑то остановило его. Какое-то внезапное, острое чувство неправильности происходящего. Брюнет застыл на пороге, рука так и осталась на ручке, пальцы побелели от напряжения. Медленно, будто против собственной воли, он обернулся. Альсина Димитреску стояла, опираясь одной рукой о край винтажного комода, а второй держалась за место, куда он нанёс удар; Стеф видел, как её плечи на секунду опустились, не от слабости, не от боли, а от неожиданной тяжести. И вдруг в нём что-то сломалось. — Я не хотел… так, — произнёс он хрипло. — Но вы не оставили мне выбора. Она подняла на него взгляд полный холода, он блестел, но уже без прежней уверенности. Хозяйка замка лишь недовольно фыркнула. — Давайте просто поговорим. Про проникновение в дом, про… ваших дочерей. Если хотите и про Миранду. А может даже про… — Молчи. Её дыхание было тяжёлым от усилий сдержать свой гнев. Она стояла неподвижно. Молодой человек приблизился осторожно, будто к раненому зверю, который в любой миг может вспомнить о когтях. — Позвольте… — тихо произнёс он. В ответ была тишина. Только её острый, настороженный взгляд, следивший за каждым движением и шагом своего бывшего слуги, давал понять, что та, по крайней мере, не игнорирует его существование. Он осторожно коснулся ткани её платья в том самом месте, куда вонзил остриё кочерги. — Я… не хотел вообще ничего из того, что сделал вам. Всё получилось само собой. Простите. — Мне не нужны твои извинения, — холодно отозвалась гигантская женщина, но, когда он приблизился, всё ещё не оттолкнула. Осмотрев повреждение, Стеф понял, что не сможет ничем помочь, если не увидит всей картины – сквозь белую ткань платья не очень-то и было видно, как сильно он саданул её. — Могу я… могу ли посмотреть? — На что ты собрался там смотреть? Эти слова немного опешили парня, едва ли не вогнали в краску. Если бы его организм нынче мог заставить бледную кожу побагроветь конечно же. Действительно, на что он собрался там смотреть, под платьем? — На рану. — Её там нет. Воздержись от своих пошлостей! — Да я не… ладно. Регенерация? — Мгновенная. — Понимаю. У меня такая же. Последние слова повисли в воздухе и растаяли. Он нервно провёл ладонью по волосам, избегая её взгляда. Она закусила губу, держась за травмированный бок. Тишина накрыла комнату, как тяжёлое одеяло –плотная, осязаемая, пропитанная невысказанными мыслями. Тогда Стефан, чтоб не встречаться с ней взглядом, стал бегать глазами по окружающему их пространству. В спальне царил небольшой беспорядок. Во время схватки массивное кресло, на котором она величественно восседала в их первую встречу, было опрокинуто. Он обернулся, подошёл к нему и без каких-либо усилий поднял – тяжёлое, резное, с бархатной кремовой обивкой. Поставил на место, проверил, устойчиво ли стоит. Потом вернулся к ней. — Вам нужно сесть, — сказано было это очень мягко. Она смотрела на него долго. В её взгляде золотистых глаз ещё жила настороженность, но ярость отступила, уступив место чему-то более сложному. Как тогда, когда она учила играть его на рояле… казалось, было это давным-давно. Наконец она позволила ему поддержать себя за локоть. Даже раненая, Леди Димитреску оставалась величественной, гордой, истинной графиней своего небольшого графства. Он помог ей сделать несколько шагов и осторожно усадил в кресло. Бархат мягко принял её вес. Хозяйка замка откинулась на спинку, прикрыв глаза на мгновение, то ли собираясь с силами, то ли скрывая выражение лица – ему было непонятно. Молодой человек отступил на шаг, не решаясь приблизиться более. — Странный ты человек, — бросила она, не открывая глаза. — Либо напрочь лишился инстинкта самосохранения, либо рассудка. — Думаю, одно другому не мешает. Уголки её губ дрогнули, и на лице расцвела лёгкая усмешка, не саркастичная, не горькая, а тёплая, почти ласковая усмешка. В ней могло читаться всё, что угодно. Но, так или иначе, для него это было весьма неожиданно. — И впрямь. Ты самый бестолковый мужлан, который мне только попадался. И ирония в том, что именно ты единственный из всех – остался жив. Относительно, конечно же. — Что могу сказать… дуракам везёт. Не дожидаясь реакции, Стеф огляделся по сторонам, выискивая что‑нибудь подходящее. В углу зала, наполовину скрытый тенью, близ кровати, стоял не просто стул – настоящее дворцовое кресло. Массивное, величественное, оно явно принадлежало к убранству этого замка: высокая резная спинка была украшена витиеватыми узорами в виде виноградных лоз и геральдических лилий, подлокотники изогнуты с изысканной плавностью, а сиденье обито выцветшим, но всё ещё благородным бархатом тёмно‑бордового оттенка. Он подошёл к нему, приподнял и неторопливо понёс к центру комнаты, затем осторожно, без резких движений, поставил кресло напротив большого “тронного сиденья”, в котором сидела Леди Димитреску. И внимательно посмотрел на неё. — И впрямь, — ответила та с сильной задержкой, словно попыталась снять неловкость, которая возникла из-за его действий и пристального взгляда таких же золотистых глаз… как и у неё. Хозяйка замка сидела прямо, с безупречной осанкой, несмотря на рану, даже сейчас её поза излучала властность (хотя, конечно, можно было вполне сомневаться, доставил ли ей вообще этот удар хоть каких хлопот). Бледная кожа казалась почти прозрачной в тусклом свете, едва заметные тени под глазами немного потекли, лёгкая усталость в линии плеч виднелась невооружённым глазом; дыхание её было ровным, но чуть более частым, чем прежде, а на виске подрагивала тонкая жилка. И почему каждый раз, когда она была расслаблена и отключала всю свою напыщенность, она казалось невероятно привлекательной? Стефан готов был поклясться, что такая Альсина Димитресску выглядела куда маняще, чем с привычным пафосом и “при параде”. Не сразу, но она поймала его взгляд и приподняла бровь: — Что ты делаешь? — Сажусь, — ответил тот просто. — Чтобы мы могли поговорить. Леди Димитреску чуть склонила голову, и сузила глаза, изучая его с долькой некого подозрения, и на мгновение… совсем на чуть-чуть в этом её взгляде мелькнуло что‑то отдалённо напоминающее одобрение. — А таращиться на меня обязательно? Его улыбка вышла по-домашнему уютной, как запах свежеиспечённого хлеба или потрескивания дров в камине, что отепляли спальную комнату. Она явно задала свой вопрос с налётом насмешки, но он не смутился, лишь улыбнулся ещё теплее. — Нет, конечно. Я просто… любовался. И в этой простоте, без пышных комплиментов, без жеманства, было что‑то настолько искреннее, что она вдруг посерьёзнела, словно бы для неё эти слова означали нечто иное, нежели для него… нежели не просто юношеская шалость. — О чём ты так хотел поговорить, раз так из кожи вон лез? — она, очевидно, нарочно оставила его неуклюжий “комплимент” без внимания. — Ну-у-у, — Стефан почесал затылок, задумчиво и как‑то машинально, будто этот жест мог нащупать в голове нужное слово, фразу, объяснение. — Можно по порядку или с самого далека? — Можно с того, что побыстрее. У меня на это нет времени. — Тогда с далека. Кто вам сказал про то, что я больше не гожусь для церемонии? — А сам ты как думаешь? — произнесла Леди Димитреску, с отчётливым звоном металлических ноток в голосе. Она неторопливо закинула ногу на ногу, движение вышло резким, почти вызывающим, и поправила подол своего белого повседневного платья с нарочитым изяществом. Фраза повисла в воздухе, словно невидимая преграда: коротко, сухо, без намёка на продолжение беседы. Хозяйка замка отвернулась к двери и стала ритмично постукивала по полу носком туфли, максимально демонстративно изображая равнодушие и полное отсутствие интереса к началу их беседы. Поза оставалась безупречной, прямо таки как на портрете. Стефан понимал, что конкретного имени он назвать не может, потому что на ум приходит в первую очередь лишь одно – то, что носит безвкусный плащ, широкополую шляпу и дурацкие солнцезащитные очки с круглой оправой – а называть его при Альсине было бы слишком рискованно и подозрительно. Из всех возможных знающих, помимо Гейзенберга, оставалось только три. «Какой ужас… как много людей уже об этом знает. Тем более не напрямую». — Как я понимаю, явно не Матерь Миранда. Её лицо словно окаменело, ни тени улыбки, ни намёка на прежнюю лёгкость во взгляде. Самолюбие, тонкое и хрупкое, как венецианское стекло, было задето, и в груди уже давно начало разрастаться колючее чувство обиды. Конечно же Миранда, великая и могучая, не посвятила её в курс главных новостей. Это-то её и разочаровало, даже бесило. — Это твои дружки – тебе, думаю, должно быть виднее, — как-то хмуро кинула она. Вне всяких сомнений, Альсина подхватила игру, которую раскусила. Стефан готов был поклясться, что она таким образом выпытывает имя, заметив сомнения молодого человека, кое станет компрометирующим для всех её гипотез и подозрений. И она явно ожидала услышать лишь одно имя, на которое падут обвинения в каком-либо сговоре, ведь если Миранда, как та считает, не сказала об этом ей, то и другим, вероятно, тоже. И она была бы права. Вряд ли Матерь кому рассказывала о своей очередной неудаче, но некому “дружку” по какой-то причине было об этом известно, посему складывается мозаика: за спиной владычицы деревни что-то намечается. И Димитреску опять попала бы в точку. Этого нельзя было допустить. — Неужели Моро? — изобразив не шибко искреннее огорчение предположил он. Внутри что‑то дрогнуло от несоответствия ожиданий и реальности, но она тут же взяла себя в руки. Альсина коротко кивнула, скрывая мимолётное разочарование. Пальцы машинально поправили прядь коротких чёрных волос, взгляд вновь скользнул в сторону. Разочарование мазнуло её по душе едва ощутимым штрихом. Слова молодого человека явно не убедили – слишком много недоговорённостей. Но она не стала настаивать: сейчас это казалось не таким уж важным. — Не тех компаньонов ты себе выбираешь, — наконец, отозвалась гигантская женщина. — Этот слишком быстро и просто раскалывается. — Вы его… действительно пытали? — Если угрозы перебить всех его смердящих, блохастых, прямоходящих псов и тыканье носом в его же липкие ферменты – считается пыткой, то можно сказать и так. — Перебить всех ликанов – это, конечно, сильно. Я бы и сам раскололся. — Полно тебе! И тут он заметил, как губы Димитреску дрогнули. Сначала едва заметно, потом шире. Она прикрыла рот ладонью, но тихий, сдержанный смешок всё равно прорвался сквозь неё. Её реакция пришлась ему по душе, даже слегка расслабила. — А что стало поводом этих… ну, “пыток”? Как вы поняли, что он что-то скрывает? Не без причины же он под горячую руку попал? — Я знаю это омерзительное, зловонное создание уже достаточно долго, — с брезгливостью ответила она. — По его кретинскому лицу можно догадаться, что он о чём-то узнал, о чём ещё никто не знает. Весь от счастья светится! И одновременно по идиотскому сужает свои мерзкие рыбьи глазёнки, а также губища в трубочку заказывает, будто бы растрепать что-то боится. Стефан лишь качнул головой, намекая, что всё предельно ясно понял. Он был безмерно счастлив тому, что Альсина не назвала имени Донны или Карла… или Герцога на худой конец – кто, в конечном-то счёте, знает о его в этом осведомлённости. «К огромному сожалению, Герцогу известно слишком многое, обо всех, обо всём… и неудивительно, если этот хитрый боров и о неудачном эксперименте Миранды каким-то образом прознал. А с учётом их общения с Альсиной – мог бы и ей растрепать, чтоб стать яблоком раздора в этой и без того хлипкой семейке». — Я понял. В таком случае, раз Матерь пока не посвятила вас в эту проблему значит… чёткого плана у неё больше нет? Беспокойные мысли о дальнейших действиях с ним Миранды по новой окутали его больную голову. Стеф заёрзал на седалище и, словно ища точку опоры в неловкой паузе, положил локоть на коленку. Корпус невольно подался вперёд, будто тело стремилось сократить разделявшее их расстояние, пока разум ещё взвешивал каждое собственное слово. Взгляд оставался спокойным, но поза выдавала внутреннее напряжение – слишком уж чётко проступили контуры мышц под тканью слегка порванной рубашки. —… либо она просто ещё не успела об этом рассказать. — лицо Леди Димитреску мгновенно напряглось: скулы натянулись, очертив резкие линии, брови чуть сдвинулись к переносице, а губы плотно сжались в тонкую бледную полоску; речь о недоверии Миранды к ней её явно очень-очень не нравилась. — У нас ещё не было совета лордов. Сбор должен быть завтра. — Думаете, она расскажет об этом? — Не сомневаюсь. Но она лгала. Сомневалась и очень даже. — Если ты и правда ей больше не нужен для церемонии, то почему ты всё ещё жив? — Альсина знала ответ на свой вопрос, но чертовски сильно боялась услышать подтверждение. — Понятия не имею, — пожал плечами парень — Не могу прочесть её мысли. Но то, что она спокойно меня отпустила, это точно. Несомненно, лгал и он. Не то, чтобы он не знал, не то, чтоб она отпустила его спокойно. Однако тот факт, что она сохранила ему жизнь и помогла замедлить метаморфозы, нельзя отрицать. По какой же причине – было известно лишь ей и её Тёмному Богу. Стефан и думать не желал, что дело могло быть в той близости, которая между ними произошла. Вернее сказать, даже и не пытался впускать эту гипотезу в свои мысли. — Не значит ли это… — тихо, почти беззвучно, произнесла гигантская женщина, словно обращаясь сама к себе. — Что? — Что она собирается сделать тебя, — в её взгляде мелькнуло пренебрежение, когда она посмотрела на молодого человека. — Одним из нас? Нет! Не может такого быть! — Тоже лордом? — Нонсенс! Ты не можешь быть лордом – определённо точно нет. Ты – простолюдин, не имеющий к четырём семьям основателей никакого отношения. — Ну-у, тогда вам не о чём переживать. Фраза сорвалась с его губ легко, как осенний лист с ветки, без сопротивления, но с тихой неизбежностью. Он не позволил голосу дрогнуть, не дал глазам выдать ту колючую горечь, что царапнула изнутри. Просто кивнул, и в этом кивке было всё: согласие, смирение… и тень чего‑то давно отпущенного, но ещё не утраченного. Надежда. Надежда на спокойное существование среди них. — Но это не обозначает того факта, что Матерь Миранда может не позволить тебе жить в деревне на правах “владыки” другого рода. Как Герцогу, например. На лице брюнета проступила кислая ухмылка – прямая демонстрация смеси досады и иронии. — Вам не по душе эта идея? — Мягко сказано! Мне в целом не по душе то, что ты всё ещё живой и здоровый. Ещё и наделённый даром самой Матерью Мирандой! — Я этого не просил. — Ещё бы ты просил! Тишина вновь опустилась на помещение внезапно, как опускается на сцену тяжёлый бархатный занавес после последнего акта. Ещё секунду назад воздух дрожал от её резких, хлестких фраз, теперь же в этой тишине можно было расслышать, как потрескивали поленья в камине, и как тикают старинные часы в углу, отсчитывая мгновения неловкости, на которые до этого никто не обращал внимание. Гигантская женщина застыла в кресле, выпрямив спину, с высоко поднятым подбородком. В её взгляде не было раскаяния, лишь упрямая уверенность в своей правоте. Молодой человек молчал. Он медленно поднялся со стула, движения его были ровными, почти механическими, будто он отстранился от собственных эмоций, спрятав их глубоко внутри. Не глядя на хозяйку, он направился к круглому, что стоял неподалёку от кресла, где она сидела. Тот стоял, как островок спокойствия посреди бурного моря: на полированной поверхности – бутылка тёмного- красного стекла с выцветшей этикеткой и с золотым орнаментом на горлышке, а также один большой, просто огромный наполовину пустой ещё с вечера бокал. Он взял бутылку, и та послушно скользнула в ладонь. Прохладная, увесистая. Вино полилось густым, тёмно-красным потоком, наполняя бокал с тихим, почти музыкальным плеском. «Sanguis Virginis…» — запах ворвался в сознание, такой густой, дурманящий, с неожиданным металлическим привкусом в сердце аромата. «Кровь девственниц». Он протянул его Леди Димитреску. Этот жест не был просьбой о прощении. Скорее, это было предложением – переступить через только что сказанное, прожитое и сделать ей глоток мира вместо горечи слов и пустых обвинений. Она на миг замерла, удивлённо вскинув брови. Альсина ожидала от этого неотёсанного мужлана всё, чего угодно. Но не этого. Её губы дрогнули, будто она хотела что‑то возразить, но вместо этого медленно протянула руку и приняла бокал. В конце концов, он же некогда был её слугой, что в этом такого? Алые уста мягко обхватили край хрусталя, и она неторопливо, с достоинством пригубила. Капля вина блеснула на нижней губе, и женщина невесомо смахнула её кончиком пальца. На лице её проступило странное выражение, словно бы удовлетворение смешалось с задумчивостью. — М-м-м-м, прекрасно! — с величайшим блаженством протянула Леди Димитреску. — Знаешь же, что нужно женщине. Он лишь молча улыбнулся, возвращаясь на своё место. — Хм… если уж мы заговорили про сорвавшуюся церемонию и внезапные метаморфозы, — попутно потягивая подданное им вино, поинтересовалась Альсина, с каким-то чудным вниманием осматривая свой же бокал, будто бы нашла в нём нечто интересно; по крайней мере, делала вид. — В чём конкретно они проявляются? В кого ты мутируешь? — Как я понял, в ликана. Только в какую-то более усиленную версию. — Видимо, даже в очень усиленную, раз ты не превратился в безмозглую плешивую тварь. — Я бы мог, но… И тут Стефан резко заткнул рот. А может ли он рассказывать о том, что останавливает его мутацию? Или стоит ли вообще Альсине говорить, что ещё и Миранда его на это надоумила… нет, безусловно всё вообще началось с Даниэлы (тоже сомнительно нужно ли ей об этом докладывать), а потом эта треклятая корова… однако же, всё-таки именно Матерь дала толчок на то, чтоб это стало повседневностью. Следовательно – помогла. Стало быть – он ей нужен. Такое умозаключение безусловно Леди Димитреску не оценит. Но раз она захотела знать (да и, может, эта информация заставит её уверовать в то, что он действительно под крылом владычицы деревни), то пусть справляется со своими ревностями, завистями – самостоятельно. — Но что? — требуя незамедлительного ответа, вытащила его из мыслей Альсина. —… но я остановил это. Тем же, чем и вы останавливаете. Её золотистые глаза сузились так, что между ресницами остались лишь узкие щели, в которых плескалось неприкрытое недовольство, теперь они ещё больше походили на змеиные. Леди Димитреску чуть откинула голову назад, будто отстраняясь от его слов, сделала очередной глоток вина, но в этот раз аккурат больше, а пальцы свободной руки непроизвольно сжали подлокотник кресла. Этот взгляд твердил о том, как сильно она отрицает схожесть их проблем, как не желает даже и слышать об их совпадениях, приближающих их к идеальной оболочке. В этом сравнении ей чудилась насмешка, даже если он говорил серьёзно. И от этого становилось ещё неприятнее. — О чём речь? — спросила она, продолжая подозрительно коситься на него и кривить губки. — О крови… и плоти. Сырой. Человеческой. Мне нужно это практически так же, как и вам. — Поверить не могу. — Уж поверьте. Я и сам, конечно, никогда бы не представил, что каннибализм может… ТАКОЕ. Но попробовал. Убедился. — Неужели ты человека убил? — с видимой иронией спросила гигантская женщина, делая очередной глоток своего личного вина. — Не совсем. Ну, не я точно. Отто, который живёт на пилораме. Как я понимаю, у него практически такой же случай метаморфоз, как и у меня. Только плоть его таким сделала и таким же оставила. Ну, я и решил, что мясо мне нужнее – стащил несколько огромных кусков. — Так ты ещё и вор, выходит! — она произнесла это обвинение с преувеличенной драматичностью. Тон был явно насмешливым: высокие ноты, театральные паузы. Однако лицо её оставалось невозмутимо строгим. Брови высоко подняты, подбородок чуть приподнят. Он даже на секунду поверил: настолько убедительно она изображала неприязнь. — Вам ли не знать. — И впрямь. Слишком много ты собирался украсть у меня и украл по итогу. Взгляд её скользнул к пустому бокалу, ножка которого была элегантно зажата меж пальцев, хрустальная чаша отражала тусклый свет ламп, намекая о том, что и внутри неё сейчас так же пусто. Она машинально покрутила ножку, словно говоря ему, что её мысли покидают их беседу и направляются куда-то вне пространства. — Что вы имеете ввиду? — Стефан испытал искреннее непонимание; у него же так и не вышло ничего у неё похитить. — Не прикидывайся идиотом! Я же знаю, что это ТЫ настроил против меня моих же дочерей! Стефан не ответил сразу. Вместо этого взял бутылку “Sanguis Virginis”, наполнил её бокал до краёв – ровно столько, сколько она обычно пила. Движения были размеренными, почти ритуальными. Когда вино перестало плескаться в хрустале, он шумно выдохнул: — Я не настраивал их против вас. Просто открыл глаза на правду. Вы же не являетесь их родной матерью, а они друг другу не сёстры… В один миг она хотела возразить, но что‑то в его взгляде остановило её. — Я знаю, что вы сейчас скажите, — брюнет выставил перед собой ладонь, не агрессивно, но твёрдо, давая понять, что сейчас говорить будет только он. — Но и вы послушайте, что Я вам сейчас скажу: я так уверен в данной информации потому, что нашёл ваш дневник с записями, где написано подтверждение моих слов. Вашей же рукой. — Да как ты смеешь?! — вскрикнула женщина, резко вскакивая с кресла. Бокал в её руке дрогнул: тёмно‑красная волна вина качнулась к самому краю, едва не вплеснувшись на её белоснежное платье. Она даже не заметила этого, вся обратившись в гнев. Стеф, интуитивно повторив за ней, встал. — Я же сказала, что ты вор! — Спокойнее! — Как ты посмел прикоснуться своими грязными лапами к моей личной вещи?! Так ещё и… украсть её! Он слушал, стиснув зубы, но когда она в очередной раз перебила его, не выдержал: — Да дайте же мне объяснить! — его голос прозвучал громче, чем он рассчитывал, почти агрессивно. — Клянусь, это вышло случайно! По началу… — По началу?! — выкрикнула Леди Димитреску, и её глас же дрожал от негодования. — Как это понимать?! Ты украл мой личный дневник! — По началу, я просто на него наткнулся! Клянусь вам. А потом… потом я рассказал о находке и прочитанном Бэле. Ещё позднее Кассандре. И украсть его – была их идея. Я лишь помог. Несомненно, Стефан врал. Нагло врал. Но он должен был, дабы успокоить разбушевавшуюся стервозную женщину, надавить на самые чувствительные места. А что для неё более чувствительнее, чем её дочери? Тем более в период их распрей. — Лжец! — Вы же знаете, что это не так! Вы говорили с Бэлой раннее, она призналась сама. — Она просто не хотела, чтоб у тебя были неприятности, подлая крыса! Это всё ты! Ох, когда об это узнает Матерь Миранда… —… то ничего не сделает, — сквозь зубы продолжил он за неё. — Неужели вы действительно верите в то, что ей больше думать не о чем, как о отношениях между её отпрысков, от которых она даже избавиться не смогла? — Да как ты… — Посмотрите на меня! — молодой человек шагнул вперёд, слегка сокращая дистанцию, раскинул руки, как будто раздвигая невидимую завесу между ними, и ткнул пальцами в свою грудь. — Я – отличный тому пример. Я тот, кто вообще никак не связан, ни с четырьмя семьями основателей, ни с торговлей, ни с внешним миром. Я просто деревенский парнишка, который сначала показал отличные результаты, а потом оказался ненужным. И она всё равно меня не убила, оставив с нечеловеческими силами и способностями разгуливать по этой чёртовой деревне! — голос брюнета взлетел вверх, стал пронзительным, почти режущим слух; он говорил быстро, глотая окончания, жестикулируя так, будто пытался вытолкнуть из себя слова, которые слишком долго держал внутри. — И ей абсолютно плевать, что я делаю! Что замышляю, с кем ссорюсь, а с кем общаюсь. Потому что она ни о ком, и ни о чём не думает больше, чем о себе… или о Еве. Альсина застыла на месте. Сначала она инстинктивно отступила на полшага назад, но тут же остановилась. Подняла руку, словно собираясь возразить, и тут же опустила её. Сглотнула, кивнула сама себе и сосредоточилась на его словах. Не произнесла ни звука. Просто слушала, не отворачиваясь. Однако, надолго её не хватило. — Ты не понимаешь, о чём говоришь… Матерь Миранда любит ме… нас! И только потому, что у неё огромное и милосердное сердце, ты ходишь по земле живой и здоровый. Она одарила ТЕБЯ, одарила НАС своей милостью. Ни у кого из нас не было НИЧЕГО до её дара, а теперь… мы имеем ВСЁ, о чём могли только мечтать. И не отрицай этого, глупый мальчишка! Если ты не забыл, то именно Матерь Миранда подарила мне моих девочек. И она знала, как для меня это будет важно… потому что знала, что я своих иметь не смогу никогда. Стефан молчал. Его дыхание в миг стало слишком тяжёлым. — Они – всё для меня. И Матерь приложила слишком много усилий, что девочки были со мной… Тишина накрыла спальню, как тяжёлое одеяло. Молодой человек слушал женщину до последнего слова, ни жеста, ни вздоха, только сосредоточенное молчание. И когда она умолкла, её лицо вдруг смягчилось. Взгляд устремился куда‑то вдаль, мимо стен комнаты, мимо настоящего – далеко в прошлое. Она машинально коснулась пальцами виска, будто пытаясь ухватить ускользающий образ. На губах мелькнула тень тихой, грустной улыбки, обращённой к давно минувшим дням.

***

За окном замка бушевала неистовая, всепоглощающая снежная метель. Белые вихри кружились в безумном танце, застилая пеленой высокие стрельчатые окна, словно пытаясь стереть мир за пределами каменных стен. Ветер выл протяжно и грозно, бросая в стёкла пригоршни колючего снега, а потом на мгновение затихал, и лишь для того, чтобы с новой силой обрушиться на всю старинную деревню, скрыв её в белом покрове от чужих глаз. День померк слишком рано. Ещё недавно бледное зимнее солнце цеплялось за горизонт, но теперь небо заволокло тяжёлым свинцом, и сумерки обрушились на долину внезапно, будто кто-то опустил гигантскую крышку над миром. Снег, вихрясь, скрывал очертания леса и дороги; всё живое пряталось, замирало под натиском стихии. Внутри замка было теплее, но от этого не менее мрачно. Ведь внутри творилось то, что сама природа желала бы уничтожить, либо спрятать от всего мира. В центре помещения, на холодных столах, неподвижно лежали три девушки. Их лица были бледны, словно выточены из воска, губы приоткрыты в немом изумлении, а может, в страхе. Они не шевелились, ни вздоха, ни стона. И всё же вокруг них кипела жизнь. Рой мух, плотный и чёрный, как ожившая тень, клубился над их полностью обнажёнными телами. Он переливался, пульсировал, то сжимаясь в единую, густую массу, то распадаясь на тысячи крошечных существ, чьи крылья издавали непрерывный, звенящий гул. Этот звук был почти музыкальным… монотонным, гипнотическим. Насекомые облепляли кожу, исчезали в тканях плоти, а затем вновь вырывались наружу, словно сами становились частью целого организма и распадались обратно в воздух. Альсина слегка наклонила голову, изучая происходящее с холодным любопытством учёного, наблюдающего за реакцией редкого химического соединения. Матерь Миранда же едва заметно улыбалась; улыбка её была тонкой, почти незаметной, но в ней таилась безмерная, древняя усталость и что‑то ещё… предвкушение? Владычица деревни медленно повернулась к своей подопечной, и в полумраке её глаза блеснули нечеловеческим светом. — Записывай всё до мельчайших деталей, — произнесла она ровным, бесстрастным голосом, в котором, однако, угадывалась непреклонная властность. — Время появления роя, интенсивность его движения, любые изменения в состоянии объектов… Даже то, что покажется тебе незначительным. Леди Димитреску слегка нахмурилась, её тонкие брови сошлись на переносице. Она взяла со стола тяжёлый, обтянутый чёрной кожей дневник и раскрыла его на чистой странице. Перо заскользило по бумаге, оставляя чёткие, изящные строки. — Уже третий час, — негромко заметила она, не поднимая взгляда от записей, — а они по‑прежнему не подают признаков пробуждения. Это… тревожит меня, Матерь Миранда… Матерь приблизилась к одной из девушек и склонилась над ней, разглядывая целый рой мух, облепивший лицо несчастной. — Тревога – роскошь, которую мы не можем себе позволить, — отозвалась она. — В наших экспериментах отклонения неизбежны. И ты это знаешь, как никто другой. — Но отклонения имеют пределы, — возразила Альсина, резко захлопнув дневник; её голос дрогнул, хотя она изо всех сил старалась сохранить спокойствие. — Мы рассчитывали, что к этому моменту хотя бы одна из них начнёт реагировать. Их тела должны были адаптироваться, перестроиться… А они лежат, всё ещё мёртвые! Владычица деревни, выпрямившись, медленно провела ладонью над телом девушки: мухи на миг расступились, словно повинуясь её воле, а затем вновь сомкнулись в гудящую массу. — Ты видишь только поверхность, дитя моё, — сказала она мягко, но в её тоне явственно звучала скрытая насмешка. — Они не мертвы. Не в привычном понимании. Их сознание… трансформируется. Это болезненный процесс, требующий времени. — Времени, которого у нас может не быть, — парировала Леди Димитреску. Она подошла к ближайшему окну и на мгновение прижалась лбом к ледяному стеклу. За мутной пеленой метели мир казался нереальным, размытым, будто и сам замок вот‑вот растворится в этом белом безумии. Миранда молча наблюдала за ней, и в её взгляде читалось нечто среднее между снисходительностью и разочарованием. Но Альсина видела лишь то, что хотела в нём увидеть. — Ты слишком привязана к ожидаемым результатам, — произнесла воплощение тёмного божества наконец. — Но истинное знание рождается из хаоса. Если они не проснутся – это тоже результат. Мы запомним его и попробуем снова. Димитреску резко обернулась, её глаза сверкнули. — “Попробуем снова”? — повторила Альсина с раздражением, резко развернувшись к Миранде. — Сколько ещё времени мы будем тратить на эти бесплодные попытки? — её голос звучал с откровенным нетерпением; в нём не было и тени сострадания к лежащим на плитах девушкам: Альсина думала лишь о том, как досадно растягивается процесс, как медленно движется дело, которому она отдала столько сил. — Столько, сколько потребуется, — ответила Матерь невозмутимо, словно говорила о чём‑то само собой разумеющемся. — И ты знаешь это не хуже меня. — Знаю, конечно, знаю! — та нервно провела ладонью по волосам, её пальцы слегка дрожали. — Но зачем тянуть? Мы уже доказали базовую концепцию – трансформация возможна. Почему же сейчас всё застопорилось? Она шагнула к ближайшему столу, схватила склянку с мутноватой жидкостью и с силой поставила её обратно так, что та зазвенела о мраморную поверхность. — Ты слишком торопишься, — заметила Миранда, наблюдая за её порывистыми движениями с максимально равнодушным спокойствием. — Истинные прорывы не случаются по щелчку пальцев. — А я не хочу ждать вечность! — отрезала Леди Димитреску. — У нас есть ресурсы, есть знания… нужно лишь точнее рассчитать дозировки, скорректировать воздействие. Мы можем форсировать процесс! — И погубить весь накопленный материал из‑за спешки? — Покачала головой Матерь Миранда. — Нет. Лучше потратить лишний день, чем потерять месяцы работы из‑за твоей нетерпеливости. Знаешь, как долго иду Я к своему долгожданному результату? Больше, чем ты можешь себе представить, Альсина. И за этот огромный пласт времени я научилась терпению, вот и ты будь добра зазубрить это себе на носу. Потомственная дворянка стиснула зубы. Она знала: спорить с Матерью бесполезно. Та всегда выбирала неторопливую, методичную осторожность, доводящую до исступления. Но в глубине души Альсина считала такой подход неоправданно медленным. Ей хотелось видеть результат сейчас – осязаемый, неоспоримый успех, который подтвердит её гений. Ведь никто из тех трёх балбесов не сравнится с ней в этом. — Хорошо, — процедила она наконец, с трудом сдерживая раздражение. — Будем ждать. В зале повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь гулом роя и завыванием ветра за стенами. В какой-то момент она вновь открыла дневник и, помедлив, добавила новую запись: «Два дня после процедуры. Все три тела покрыты мухами. Похоже, мухи пожирают их плоть.». Перо замерло над бумагой. Женщине стало очень душно. Леди Димитреску вновь резко шагнула к высокому стрельчатому окну. Пальцы сомкнулись на резной ручке, и она без всякого усилия распахнула створки. В помещение ворвался ледяной вихрь. Снежные хлопья закружились в безумном танце, оседая на мраморном полу на столе, на плечах женщин. Морозный воздух, обжигающий, но одновременно успокаивающий, мгновенно остудил её пар, но и заполнил зал, вытесняя застоявшуюся духоту, пропитанную запахом разложения и сладковатым привкусом плесени. Рой мух, до этого гудевший плотным облаком над неподвижными телами, вдруг заколебался. Насекомые заметались, теряя слаженность движений. Часть из них, не выдержав резкого перепада температуры, начали падать: сперва по одной, затем десятками. Они сыпались на пол, как тёмный, шевелящийся дождь, и замирали, скрючив лапки, превращаясь в безжизненные чёрные точки на белом мраморе. Высокая женщина замерла на миг, впиваясь взглядом в это зрелище. Её глаза расширились. — Холод… — прошептала она, и в её голосе зазвучала какая-то сомнительная радость. — Они слабеют от холода! Она быстро захлопнула окно, отсекая поток ледяного ветра. В зале вновь воцарилась прежняя, гнетущая атмосфера, но теперь в воздухе витало нечто новое… предвкушение открытия. Матерь Миранда, наблюдавшая за происходящим с едва заметной улыбкой, медленно приблизилась. — Любопытная деталь, — произнесла она ровным, безразличным тоном. — Но не стоит переоценивать её значение. В конце концов, мы только что открыли их главную слабость. А значит, они не будут такими уж идеальными. В общей сумме прошло шесть дней… долгих, напряжённых, наполненных бесконечными записями, расчётами и тревожным ожиданием. Альсина почти не покидала зал, следя за малейшими изменениями в состоянии трёх девушек. Температура в помещении поддерживалась на строго выверенном уровне: не слишком высокой, чтобы рой сохранял активность, но и не настолько низкой, чтобы насекомые ослабевали. И вот – свершилось. Масса насекомых, ещё недавно гудевшая плотным облаком, вдруг начала оседать, скручиваться, собираться в плотные комки. Они пульсировали, дрожали, а затем начали трансформироваться. Чёрные тела мух таяли, сливались, принимая очертания человеческих форм. Кожа проступала сквозь тёмную массу, кости обретали чёткость, дыхание становилось слышным: сперва едва уловимым, потом всё более ровным. Когда последний рой распался, три девушки лежали на плитах живые, дышащие, с приоткрытыми глазами. Они медленно моргали, оглядывались вокруг с беспомощным, младенческим любопытством, словно только что родились в этом холодном, чуждом мире. Их взгляды, едва сфокусировавшиеся, устремились к Альсине. Не веря своим глазам, она замерла. А затем шагнула вперёд, опустилась на колени перед первой из них, блондинкой, и осторожно взяла её ладонь в свою руку. Девушка не отдёрнулась – наоборот, её пальцы слабо сжали пальцы новоиспечённой матери, как будто искали опору, защиту. В этот миг Димитреску ощутила нечто неожиданное, глубокое, возвышенное, почти непередаваемое… связь. Не как учёный с подопытными, не как повелительница с созданиями, а как мать с дочерьми. Её сердце дрогнуло, наполнилось теплом, гордостью, нежностью. Эти трое – её творение, её дети, рождённые из тьмы и боли, но теперь живые, настоящие. Она сделала с ними то, что сделала Матерь со всеми лордами. Она их… божество. Воплощение матери. — Получилось… Матерь Миранда, получилось! Одна из девушек, та что обладала рыжей густой копной волос, простодушно, безмятежно, улыбнулась, как младенец, узнающий лицо матери. И Альсина впервые за свою жизнь почувствовала, как внутри разливается волна счастья, столь сильного, что на глаза готовы были навернуться слёзы. Даже у такой непробиваемой великанши, как она. Матерь Миранда стояла рядом. Её лицо оставалось бесстрастным, а серые глаза холодными, как лёд. Она наблюдала за происходящим без тени эмоций, лишь слегка приподняла бровь, словно оценивая результат с точки зрения чистой логики. Переполненная радостью, Леди Димитреску повернулась к ней и, не раздумывая, обняла, так крепко, порывисто, с почти отчаянной надеждой, что и в этом ледяном сердце найдётся хоть капля тепла… хотя бы для неё. Миранда не ответила на объятие. Её руки остались неподвижны, спина прямой. Лишь спустя несколько секунд она мягко, но твёрдо отстранила свою подопечную. — Эксперимент завершён, — произнесла она ровным голосом. — Результаты удовлетворительны. Теперь нужно оценить их функциональность. Высокая женщина отступила, но не от обиды, а от глубокого, щемящего чувства. Она понимала, что Миранда, скорее всего просто устала, вот и нервничает, вот и отстраняется. Матерь несомненно любила её… восхищалась её умом, силой, непреклонностью. Ведь так? Ведь она в её глазах такая же, как Миранда в её – величественная, неуязвимая, стоящая выше человеческих слабостей, могущественная, умная, прекрасная? Считала ли та Альсину своим идеалом, как Альсина считала её своим? Димитреску очень хотела так думать. И думала. Она не сомневалась, что Матерь испытывала то же самое. Определённо точно. А она больше всего желала, чтоб Матерь осталась лишь с ней. И не принадлежала никому более. Не найдя взаимности и ответа, Альсина Димитреску была вынуждена переключиться со своей владычицей на новоиспечённых дочерей. Те уже встали на ноги, пусть и неуверенно, переступая босыми ногами по холодному мраморному полу, их взгляды блуждали по залу, но неизменно возвращались к Альсине, будто бы она была центром их нового, ещё не до конца осознанного мира. Леди медленно обвела их взглядом, всматриваясь в черты прекрасных лиц, ища в них что‑то, что подсказало бы, какой из них, какое имя выдать. Имена она выбрала заранее. — Ты, — высокая женщина мягко коснулась плеча блондинки с тонкими, почти прозрачными чертами лица, — будешь Бэла. Имя лёгкое, как твой взгляд, чистый и ясный. Олицетворение великого ума. Девушка – теперь уже Бэла – моргнула, словно пытаясь осмыслить звук своего нового имени, и слегка наклонила голову, будто прислушиваясь к нему внутри себя. — А ты, — Альсина перевела взгляд на темноволосую девушку с хищными янтарными зенками и серьёзным, сосредоточенным выражением лица, — станешь Кассандрой. В нём есть сила и тайна, как в твоих глазах. Кассандра не улыбнулась, не кивнула, лишь задержала на “матери” долгий, изучающий взгляд, будто пыталась прочесть что‑то за её словами. — И ты, — длинные, аристократичные пальцы легко скользнули по огненно‑рыжим волосам третьей девушки, — будешь Даниэлой. Имя яркое, как твой цвет, живое, как твоё дыхание. Даниэла вдруг широко, по‑детски искренне улыбнулась, и издала тихий звук, похожий на радостный вздох. Она потянулась к руке Альсины Димитреску, схватила её пальцами, присела рядом, чтобы та могла достать до неё, и прижала к своей щеке. Это действие заставило гигантскую женщину, казалось, бесстрашную, бесстрастную, не знающую любви, ощутить вместе с холодком кожи новоиспечённой дочери, её живое, настоящее присутствие, приятное покалывание в сердце: нежность, гордость, ответственность заполонили его. Миранда всё это время стояла в стороне, наблюдая за происходящим с безразличным, отстранённым вниманием. Её лицо не выражало ни одобрения, ни раздражения, исключительно расчётливый интерес. Она смогла поставить новый эксперимент. И весьма удачный. Не значило ли это, что скоро она приблизится к желаемому результату, за которым гналась всю жизнь? Выйдя из своих мыслей так же быстро, как и вошла в них, Миранда развернулась и направилась к двери. Её мантия шуршала по полу, оставляя за собой едва заметный след пыли. У порога она остановилась, но не обернулась. — Подготовь их к тестам. Завтра начнём оценку способностей. После чего вышла, не дожидаясь ответа. Тишина, оставшаяся после её ухода, казалась особенно густой. Альсина посмотрела на трёх девушек… своих дочерей, своих творений, и тихо произнесла: — Отныне мы семья. И я научу вас всему тому, что знаю. Обещаю, я сделаю вас самыми счастливыми, какими только могут быть молодые девушки. И никто не посмеет забрать у нас это счастье. Бэла подошла ближе и осторожно положила голову ей на плечо. Кассандра сжала её ладонь. Даниэла рассмеялась, коротко, звонко, как колокольчик. И в этот миг старшая из рода Димитреску знала: что бы ни случилось, она будет защищать их и любить до конца своих дней. Прекрасно осознавая, что будет это ещё очень и очень долго. Вечно.

***

— Теперь ты понимаешь? — спросила гигантская женщина, восседая на кресле, закинув ногу на ногу, и попивая вино из крови невинных дев. — Угу… — мужчина сидела так же напротив неё, как и раньше, будто бы того конфликта, что произошёл между ними, не было и в помине. — И если бы ты знал, как тяжело воспитывать трёх дочерей! То ты бы подумал своей головой прежде, чем лезть туда, куда тебя никто лезть не просил. — Я сделал то, что посчитал нужным. У меня бы не получилось их убедить в своей истине, если бы у девочек не зарождались сомнений по поводу вашего с ними родства. — Откуда им было у них взяться? — презрительно фыркнула Альсина Димитреску. Стефан медленно пожал плечами, почти лениво. — Понятия не имею, — ответил он равнодушно, хотя прекрасно предполагал, что могло стать катализатором в сомнениях. Гигантская женщина откинулась в кресле, изящно держа бокал. Она сделала очередной глоток, не отрывая от молодого человека своего золотистого взгляда, и он почувствовал, как под этим взглядом слова стали застревать в горле. — Вот скажи мне, — начала Леди Димитреску, не дав тишине осесть по новой; голос её уже заметно захмелел. — Разве есть разница в том, что они вылезли не из моего чрева? Он не ответил. — Разве могут какие-то три безымянные женщины, рожавшие их, называться матерями больше, чем я? Нет, продолжай пока молчать, не смей перебивать! Разве эти три безымянные клуши, что отправили своих дочерей в замок кровожадной графини, прекрасно зная, что они там помрут, могут называться матерями больше, чем я?! Чем я, давшая им титулы, кров, сверхчеловеческие силы и столь желанную материнскую любовью, которую ни одна из этих бедняжек не получала?! Тебе, наверное, и не знать, но, когда Кассандра попала в мой замок и прислуживала в нём, я заметила на её теле следы медленно заживающих ран… весьма глубоких ран. По всему телу. Как выяснилось, дома отец сильно избивал её, вероятно, чего ещё похуже делал – этого я знать не хотела, да и тебе ни к чему – а мать, коя так почему-то зовётся, ничего с этим не делала, потому что боялась, что этот урод уйдёт от неё к соседской бабе. Стефан вновь промолчал. На его скулах начали выступать желваки. — Или взять, например, Даниэлу! Бедная моя девочка… ты заметил, что она больна? Посерьёзнее, чем другие… и ты, наверняка, знаешь, что с такими “прокажёнными” делают в деревне, и как к ним относятся. Ох, ну и досталось же ей! Но ничего… я даровала ей возможность отомстить всем и каждому. Он действительно знал, что местные делали с “нерадивыми”, больными и сумасшедшими. Но по-прежнему молчал. Лишь костяшки на его пальцах, сомкнутых в кулак, белели от напряжения. — Но вот как они обошлись с Бэлой… — Достаточно! — уже не смог стерпеть он, остановив её рукой; глаза парень смущённо отвёл. — Не надо продолжать. Из пышной груди Альсины Димитреску вырвался язвительный смешок. — Ну конечно! Как бы там ни было, надеюсь, ты меня и впрямь понял. — Вполне. Но всё же… вас не связывают кровные узы. Ни вас с ними, ни их с друг другом. — О-о-о, — сладко протянула она, осушив то, что осталось на дне бокала. — Кровные узы нас очень даже связывают. Стефан не понимающе уставился на хозяйку замка. — Не в привычном понимании, — принялась объяснять она. — Но то, как мы вместе пили кровь и лакомились сочной плотью… хм. — хищная ухмылка блеснула на её красивом бледном лице. — Чем не кровные узы? Близость, которая между нами четверыми была, очень даже это подтверждает. А сейчас… всё полетело к чертям! — Альсина… — её имя сошло с его губ очень горячим шёпотом; и они в миг, почти одновременно поняли, что он впервые обратился к ней по имени. — Честно признаться, я здесь для того, чтоб найти Бэлу. Она вернулась в замок, чтобы кое-что забрать, но, судя по всему, так здесь и осталась. Я искал её, можно сказать, повсюду, в каждом уголке. Однако, не нашёл. Мы… я боялся, что с ней что-то случилось, что вы столкнулись и… та пострадала. Но теперь понял, что очень глубоко заблуждался. Здесь её дом. Здесь она в полной безопасности. С матерью. Леди Димитреску спокойно, очень медленно утвердительно кивнула. — Это правда. Мы столкнулись. Немного повздорили и она, обратившись мухами, улетела. — Могу ли узнать, куда? Я просто… — Переживаешь? — и снова эта ухмылочка, но уже менее игривая… теперь же слегка грустная. — Абсолютно не зачем, ведь она действительно дома, а значит в безопасности. После этих слов Стеф готов был предположить, что место, которое он не проверял – было лишь подземелье. И вторая часть замка, в которую можно проникнуть через внутренний дворик. Но он оставил это место напоследок, потому как сомневался, что Бэла может находится в здании, где в основном обитает её мать, с которой та не шибко горела желанием пересекаться; однако, он не исключал варианта, что Альсина могла самостоятельно, в качестве наказания, запереть её там. Теперь-то он, конечно, в этом сомневался. — Я обрыскал здесь каждую комнату, каждый уголок. Но не видел её. — Потому что она не внутри. Густые чёрные брови в изумлении и небольшом непонимании поползли вверх. — С приходом тепла Бэла всегда любила выйти во внутренний двор, в наш маленький садик, где сидела в ротонде и о чём-то размышляла, либо что-то читала. Я не сомневаюсь, что она и сейчас там. Потому что пределы замка не покидала. Это точно. — Вы в этом так уверены? — Ну конечно. Я же её мать. И уж кому, как ни мне, лучше знать своих дочерей. — Я понял, — серьёзным тоном отчеканил брюнет, вставая со своего роскошного седалища. — Если позволите – пойду к ней. Было очень приятно побеседовать с вами… несмотря ни на что. Леди Димитреску ничего не ответила. Лишь кивнула головой в знак дозволения. Неторопливо подойдя к двери, Стеф положил ладонь на прохладную металлическую ручку, задержал дыхание, прислушиваясь к тишине за спиной. И в тот самый миг, когда он уже начал поворачивать ручку, наконец раздался её голос… тихий, но отчётливый, будто удар по натянутой струне: — Стефан… верни моих дочерей домой. Он замер. Всего на мгновение, но этого хватило, чтобы внутри всё сжалось тугим узлом. Не обернулся. Не нашёл слов, ни лживых, ни правдивых. Лишь коротко, тяжело вздохнул, чувствуя, как воздух застревает в горле. Ручка плавно повернулась до упора. Дверь скрипнула едва слышно, впуская в спальню полоску света из коридора. Двор раскинулся перед ним, словно застывшая страница из забытой легенды. Вдоль высоких стен, увитых плющом, тянулись узкие дорожки, выложенные в перекрёсток неровными плитами, поросшими мхом. Тени от стрельчатых арок ложились на землю резкими геометрическими узорами, дробясь и мерцая в последних лучах майского солнца. В центре двора, точно драгоценная жемчужина в каменной оправе, раскинулся маленький садик. Аккуратно подстриженные кусты, клумбы с редкими цветами, дорожки, усыпанные мелкой галькой… А посреди всего этого – изящная ротонда с тонкими колоннами, увитыми диким виноградом. Её купол, украшенный витиеватой лепниной, мягко ловил отблески заката. Молодой человек медленно направился к ротонде, стараясь ступать бесшумно, казалось, даже шорох его шагов мог нарушить эту хрустальную тишину. И вот он увидел её. Она сидела в этой беседке на резной скамье, прямая и неподвижная, словно изваяние. Её бледная кожа отливала перламутровым блеском в желтоватом свете вечера, а светлые волосы, высвобожденные из-под капюшона, отливали самым настоящим золотом. Взгляд Бэлы был устремлён на куст чёрных роз, что рос неподалёку, буквально напротив, огороженный каменной балюстрадой. Бутоны только-только начинали раскрываться, обнажая бархатистые, почти чернильные лепестки. Девушка не шевелилась. В её глазах читалась глубокая, почти осязаемая задумчивость, будто она погрузилась в размышления о чём‑то личном, глубоком... Лёгкий ветерок шевелил край её чёрного платья, приносил обрывки ароматов роз, влажной листвы, едва уловимый сладковатый запах из открытых с кухни окон замка. Парень остолбенел на мгновение, заворожённый картиной, коя предстала ему после столь длительного времени. В воздухе повисло ощущение чего‑то неизбежного, чего‑то, что вот-вот должно было произойти… Но пока лишь майский вечер, чёрные розы, раскрывающиеся под взглядом Бэлы Димитреску, и тишина, такая густая, что её, казалось, можно было потрогать руками.