Четвертый мир

Утро началось не как обычно. Оно словно вообще не наступило. Стояла непривычная для семьи Хван тишина, никто не позвал Юнги к завтраку, а в комнате царили непонятные сумерки, то ли потому, что на улице шёл дождь, то ли потому, что снова был вечер. Он с трудом открыл глаза, хоть и проснулся по собственной воле, встать же и вовсе не было сил. Сухая футболка, в которую он переоделся ночью, тоже стала влажной, при этом жарко ему совсем не было. Он помнил, как кутался ночью от холода в одеяло и жался к сестре. Медленно моргая тяжёлыми веками, он уставился бесцельно в окно, шум дождя звучал как-то приглушенно, его перебивал странный звон комнаты. Он даже не заметил заглянувшую к нему Сохи. — Ты проснулся? — Она вошла и улыбнулась. — Ты плохо спал, я не стала тебя будить, хотя мама велела мне это сделать… но знаешь, она скоро вернётся, так что тебе пора вставать. — Я не могу… — Что не можешь? — Встать. — Что с тобой? Ты заболел? — спросила Сохи, присаживаясь на край его кровати. — Я не знаю, — прошептал едва слышно Юнги. — Или ты просто соня? — прищурилась девочка. — Не знаю… — Хочешь, я принесу тебе завтрак сюда? — Нет… — Хочешь воды? — Нет… — Ну, что с тобой? Сохи взяла в руки его безвольную ладонь и испуганно замерла. — Ты дрожишь, — заметила она. — Мне холодно. — Укрыть тебя вторым одеялом? — Да. — Я сейчас. — Сохи выбежала из комнаты и через несколько секунд вернулась обратно, торопливо накрывая его своим одеялом. — Сохи… — позвал тихо Юнги и всхлипнул. — Мне очень больно… — Где? Где болит? — Нога. Девочка осторожно откинула край одеяла и некоторое время молчала, тем самым пугая его лишь сильнее. — Сейчас мама вернётся и отвезёт тебя к доктору. Ничего страшного, — произнесла она, уверяя в сказанном скорее саму себя, чем младшего брата. — Не уходи, — протянул он к ней руку. Сохи поправила одеяло и взялась за его ладошку. Юнги смотрел на неё, хлопая влажными ресницами. — Что там? — спросил он так же тихо. — Ничего. Так ничего не заметно, — прошептала она. — Ну, может, твоя правая нога немного припухла. Хлопнула входная дверь. Сохи вздрогнула и, выпустив его руку, выбежала в коридор. — Мам, Юнги заболел! — выкрикнула она. В дверях показалась Хван Рина. Она подошла ближе и, встав у его кровати, упёрла руки в бока. До Юнги долетел её протяжный стон. — Что случилось? — спросила она, хмурясь. — Мне больно ногу, — сказал Юнги. — Больно ногу? — Бровь её изогнулась, взметнувшись вверх. — Ты поэтому так укутался? — Мне холодно. — Ах, ещё и холодно… То есть вчера, носиться по улице и змея в поле запускать — у тебя ничего не болело, а сегодня, в день подготовительных школьных занятий, ты больной? Хван Рина тяжело вздохнула и склонилась к нему, прикладывая тыльную сторону ладони к его щеке. — О Боже… — зашептала она и, склонившись ниже, прижалась к его лбу губами. — Сохи, быстро неси градусник! Стеклянный градусник был холодным, Юнги передёрнуло, и он едва его не выронил. Мама вытащила из шкафа чистые футболку и шорты, достала из комода носки, бросила всё на кровать и присела рядом. И сидела так несколько минут, похлопывая его по спинке. Юнги не помнил, чтобы она раньше когда-то так делала, это было приятно и одновременно пугало. — Дай-ка сюда, малыш, — сказала она, забирая градусник обратно. Хван Рина свела брови, сосредоточенно вглядываясь в высоту ртутного столбика. Глаза её вмиг расширились от ужаса. Она сбросила с кровати приготовленную одежду, завернула его в одеяло и, схватив на руки, выбежала вместе с ним из дома. На улице моросил дождь, Юнги почувствовал, как несколько капель упали ему на лицо и руки — единственные открытые участки тела. Мама крепко прижала его к себе и побежала. Под конец квартала дыхание ее стало свистящим, но она продолжала бежать без остановки. И Юнги не помнил, чтобы она обувалась…

***

— Вот так… разожми кулачок, — попросила девушка, прикрепляя катетер к его руке пластырем. Юнги медленно разжал пальцы. В любое другое время он бы кричал и плакал, цепляясь за мать, но только не сейчас. К тому же оказалось, что катетер — это совсем не больно, в нём даже нет иглы, лишь тонкая трубочка. Уколы в приёмном покое были больнее, но когда температура перемахивает за сорок, сопротивляться нет сил. Медсестра достала несколько пробирок, и он отвернулся, чтобы не смотреть, как она будет наполнять их его кровью. Потом она подсоединила к катетеру капельницу и ушла. Вводимый раствор, казалось, был намного холоднее его собственной крови, у него возникло ощущение, будто он чувствует его прохладу, растекающуюся по руке. В палату вошёл кто-то ещё, по голосу Юнги узнал отца. — Что случилось? — спросил он встревоженно и присел рядом с женой. Хван Рина покачала отрицательно головой. Её блузка уже высохла, но волосы оставались влажными. Она надела бахилы, чтобы не бегать по больнице босиком, но выглядело это очень странно. — Они сделали ему рентген, а потом ещё и КТ… они ничего не говорят… только тыкают его иглами и катают туда-сюда по кабинетам… Она закрыла глаза и из-под её ресниц покатились слёзы. — Это всё я! Всё из-за меня! Мне не везёт с мальчиками, просто не везёт! — голос её прозвучал истерично. — Прекрати, — сказал неожиданно строго Хван Дохён. — Что прекратить? Что не выкидыш, то мальчик! Джинни и года не прожил! Теперь этот, того гляди душу Богу отдаст. А твоя Тхэян тебе двоих родила… — Да перестань же ты сравнивать! Юнги вздрогнул, отрывая взгляд от капельницы, и посмотрел на родителей. Его мать походила на городскую сумасшедшую, а отец раскраснелся и выглядел так, будто его пристыдили за какой-то проступок. Они заметили его взгляд, и оба замолчали. Наконец, пришёл врач, и по его озадаченному лицу Юнги понял, что хороших новостей у него нет. — Как давно ребёнок температурит? Отец его пожал плечами. — Мы не замечали, что с ним что-то не так. В последние дни он казался слегка вялым по вечерам, но я думала это от усталости, он много играл с сестрой на улице, — сказала мама, кивая собственным словам и утирая слезы. — Когда он перестал наступать на ногу? — Пару дней назад я заметил, что он прихрамывал с утра, но потом у него всё прошло, я подумал, может, спал неудобно, — вновь пожал плечами отец. Юнги не помнил этого. Последние несколько дней боль в правой ноге то появлялась, то проходила, она была не такой уж сильной и не вызывала у него подозрений. Вчера, на обратном пути домой, он не смог везти сестру на велосипеде, и это до сегодняшней ночи, пожалуй, было единственным случаем, когда эта боль действительно его расстроила. — Прихрамывает… — повторил со вздохом врач, смотря Хван Дохёну в глаза. — Что с моим сыном? — одними губами спросил он. — Мы подозреваем, что у вашего сына гематогенный остеомиелит, — ответил доктор Ким, и то, как он отвёл с сожалением взгляд, заставило Юнги сжаться. Он никогда не слышал о такой болезни прежде, поэтому затих лёжа на койке и смотрел испуганно то на отца, то на мать, то на доктора. — Это гнойное поражение костного мозга, распространяющееся на все слои кости и даже на окружающие ткани, — продолжил врач. — Но он не падал и не ушибался, у него не было никаких травм… — недоверчиво покачала головой Хван Рина. — Инфицирование произошло гематогенным путём, то есть с током крови, госпожа Хван. Причиной мог послужить банальный тонзиллит или даже кариозный зуб. Мы сделали ещё не все анализы, поэтому возбудитель нам пока неизвестен, но как показывает практика, обычно это золотистый стафилококк. Реже случается, что возбудителем выступает туберкулёз, но расстраиваться заранее не стоит. Хван Дохён ослабил галстук, расстегивая верхнюю пуговицу на рубашке, и взял жену за руку, та сидела не шевелясь. — У детей данное заболевание не редкость, это связанно с особенным строением костных структур. В них много сосудов, кровоток в которых замедлен из-за необходимости интенсивного питания растущей костной ткани, а большое количество мелких сосудов заканчиваются слепо, в результате чего они способны накапливать в себе бактерии. Мы назначим ему курс антибиотиков и проведём гемотрансфузию. — Ну, он ведь поправится? — спросил Хван Дохён, обнимая себя за плечи, словно его вдруг тоже пробил озноб. — Конечно, он ведь большой, сильный мальчик. — Мужчина, улыбаясь, присел на корточки и взял Юнги за руку, тот посмотрел на него мутным взглядом. — Правда, Юнги? — Нет, — едва слышно произнёс он. — Нет? Да ну? Тебе целых пять лет. — Я маленький и скоро отдам свою душу Богу. — О… — Брови мужчины взметнулись вверх. — Кто сказал тебе такую глупость? Юнги посмотрел на мать, и повисло неловкое молчание. — Вот что, котёнок, твои мама и папа сейчас поедут домой, а ты пока останешься здесь. Мы переведём тебя в палату к другим мальчикам, уверен, тебе будет не так уж и скучно, а как только ты поправишься, то сразу поедешь домой, договорились? Слова его доходили до Юнги будто немного с задержкой, он слышал их словно сквозь сон, но зато остро чувствовал тепло чужой руки, потирающей его безвольную ладонь. — Ладно, — сказал он тихо и закрыл глаза. Кто-то поцеловал его в щёку, по запаху он понял, что это мама, но сил открыть глаза и посмотреть на неё у него не было. Проснулся он только к вечеру и уже в другой палате. Принесли ужин. Рагу. Пахло вкусно, но есть совсем не хотелось. Два его новых соседа тоже не стали есть. Один только поковырялся в тарелке ложкой с недовольным видом, другой вообще не поднялся с кровати. — Меня зовут Юнги, — сказал он. С минуту стояла тишина, потом мальчик, что ковырялся ложкой в рагу, поднял руку, сказав: — Я Хёнсу. Второй мальчик так и не прервал своего молчания.

***

Добрый доктор сказал неправду. Было скучно, ужасно тоскливо и… до мурашек страшно. У Хёнсу после операции на сломанное колено, развилась инфекция, ему то и дело выкачивали из сустава то жидкость, то гной, при этом он громко вопил и вырывался. В свои восемь лет он был таким сильным, что его приходилось держать едва ли не всем медперсоналом. Жуткое было зрелище. После этого он ещё долго лежал и рычал, а Юнги отчего-то невыносимо хотелось плакать. А у Сунбэ, так звали второго мальчика, тоже был остеомиелит, и сколько бы обезболивающих ему не кололи, он постоянно стонал от боли. Его мама приходила каждый день и сидела рядом с ним до самого вечера. Она приносила ему еду и игрушки, но он не ел и не играл. В больнице Сунбэ исполнилось семь лет, и его мама купила и раздала им с Хёнсу по шоколадке. На следующий день у Сунбэ поднялась температура и его увезли в «интенсивную терапию». Юнги не знал, что значит слово «интенсивная», но готов был поспорить, что это палата для тех, кто разбил себе голову или сломал спину. Он слышал, как мама Сунбэ, разговаривая по телефону, повторила несколько раз слово «сепсис». Это слово тоже было ему незнакомо, но он решил, что это одна из каких-то страшных процедур, типа той «санации», что делают Хёнсу, и Сунбэ скоро вернётся к ним обратно. Но он так и не вернулся. — Что такое сепсис? — спросил Юнги через несколько дней у доктора. Мужчина вздохнул, как-то слишком долго смотря на градусник. — Твоя мама звонила, спрашивала, не нужно ли тебе что-то привезти, хочешь, чтобы я ей что-нибудь передал? — сказал он как-то не очень уверенно. — Мне нужен новый альбом и точилка для карандашей, я уже их все изрисовал, и ещё… — Юнги задумался и пожал плечами. — Нет, больше ничего не нужно. Только это. — Хорошо, котёнок, — улыбнулся доктор Ким. — Так, что такое сепсис? Улыбка медленно сползла с лица мужчины. — Это когда инфекция попадает в кровь и разносится по всему организму. — Но Сунбэ поправится? Доктор Ким вновь вернул взгляд к градуснику и поджал грустно губы. — Да, Юнги, он поправится. — Хорошо, мама его очень любит… — произнёс Юнги не без печали. Отец много работал, он почти не навещал его, Сохи, как выяснилось, не переносила больницы, особенно гнойную хирургию, поэтому тоже почти не приходила, а если и приходила, то сидела зелёная и едва могла дышать. В основном его проведывала только мама. Редко, по меркам детского отделения, но стабильно: в одни и те же дни, в те же часы, задерживаясь на неизменно одинаковое количество времени, словно это было для неё чем-то вроде работы, будто где-то в её ежедневнике была запись: «Посещение больного ребёнка: среда — двадцать минут, пятница — пятнадцать минут». Всего в месяце была одна такая среда и две пятницы. В эти дни он начинал ждать её с утра. А дождавшись, хотел получить как можно больше от этой совсем короткой встречи. Он старался не слишком много говорить с ней, разговоры отвлекали его от её прикосновений. Минуты таяли нещадно быстро в её объятиях. Юнги пытался прильнуть к ней так, чтобы можно было и обнимать её и смотреть на неё и говорить с ней, но у него никогда не получалось отыскать правильного положения. Эти метания ужасали его, ведь он терял драгоценное время. Минуты истекали, мама целовала его в лоб и уходила. И начинался новый отсчёт дней до следующей пятницы или среды. Иногда ему чудилось, будто она слишком холодна, будто она приходит нехотя и проявляет не так уж много тепла, но потом он вспоминал, как мама прижимала его к себе, когда бежала с ним под дождём целый квартал. Квартал это много? Для него это был путь неблизкий, а для взрослого? Он знал, что автобус проезжает эту остановку примерно за три минуты, но пешком ведь намного дольше? Его мама пробежала этот длинный путь босиком. Совершила бы она такой подвиг, если бы недостаточно любила? Шла неделя за неделей, Юнги не знал точно, сколько их прошло, но одно понимал наверняка — добрый доктор снова его обманул. Он не поправится. Потому что если бы мог, то давно бы уже это сделал. Теперь ему тоже хотелось постоянно стонать от боли, прямо как Сунбэ. Однажды утром он понял, что больше не может терпеть, и когда в палату вошла для утренних процедур медсестра, он крикнул нетерпеливо: — Скорее сделайте мне укол! Медсестра подошла к нему, но в руках у неё не было шприца. Она молча стянула с него больничную одежду и набросила на его худое тельце полупрозрачную голубую сорочку. В которой Юнги тут же пробил такой озноб, что он едва не застучал зубами. — Трусы с носками тоже снимай, — приказным тоном сказала женщина. — Зачем? — В операционную в одежде нельзя. — В операционную? — переспросил Юнги, но медсестра не ответила. Она отвезла его на коляске в большое, заставленное разной аппаратурой помещение, полностью отделанное белым кафелем, где уже другие медсестры переложили его на высокий стол. Он был покрыт пеленкой, но сквозь неё всё равно чувствовалась ледяная сталь. Юнги увидел над собой круглую лампу, ту самую, какую показывали всегда в фильмах, в которых доктора проводили сложные операции, спасая чью-то жизнь, и сердце его замерло от страха. Доктора Кима не было рядом. Никто не говорил с ним, никто даже на него не смотрел, медсестры смеялись, гремя инструментами, хирурги переговаривались друг с другом, но речь их звучала непонятно. — Хочешь провести декомпрессию? — Нет, вскроем фрезой и дренируем. — Что такое фреза? — спросил Юнги. Мужчины замолчали и посмотрели куда-то в сторону. А в следующее мгновение к нему подошёл ещё один врач. Это была женщина в чепчике с веселыми ёжиками, склонившись, она взяла его лицо в свои тёплые ладони и спросила: — Как тебя зовут? — Юнги. — Сколько тебе лет, Юнги? — Пять. — Умеешь считать? — Умею. — Сосчитай-ка мне до десяти. — Один… — произнёс Юнги и замолчал, почувствовав, как тугие ремни стянулись на его запястьях. — Ч-шш, не надо плакать… — прошептала женщина. — Я сейчас дам тебе лекарство, и ты немного поспишь. Обещаю, больно не будет, ты совсем ничего не почувствуешь. Считай дальше, малыш. — Два… — выдохнул он судорожно. Что-то холодное и влажное коснулось его правой голени, в воздухе запахло йодом. — Три… Женщина выпустила из рук его лицо и слегка прищурилась, будто хотела разглядеть что-то в его насмерть испуганных глазах. — Четыре… Всё исчезло. Смерть должна быть белой. В чёрной мгле ещё может что-то скрываться, белый цвет — вот абсолютная пустота.