его сердце

Иван всегда рядом. С самого детства, когда они, будучи мелкими мальчишками в тесных расшитых камзолах, мечтают о подвигах и сражениях, не понимая ещё, сколько крови, боли и страха за ними кроется, до момента, когда на голову взрослого Константина опускается тяжесть короны. Иван всегда за плечом, незримым светлым теплом помогает, защищает, даёт опору. Любит, неистово отвечая на первый их поцелуй за широким гобеленом, и молча отрицательно качает головой, когда Константин приходит к нему в комнаты поздней ночью после своей свадьбы. Бледный, осунувшийся, с этой маской благочестивой покорности на лице, он выглядит чужим. Не позволяет подойти близко, и, когда молодой король всё же зажимает его в угол, шепча «пожалуйста, Ваня, в последний раз», говорит ровным тоном: – Нет. У тебя жена. Костя ненавидит его благородство. И одновременно любит за это. За то, что Иван такой невозможный упрямый ублюдок со своими правилами в голове, готовый умереть за них. Выживая в далёкой стране на одном только желании спасти своё королевство, Костя надеется, что спасёт вместе с ним и Канарда. Слухи, сплетни, рассказы пьяных мужиков в трактирах – всё сливается в непонятную мешанину, из которой сложно вычленить единый сюжет, но одно Костя знает точно. Иван был с Натой в ту ночь, пытался спасти. Какова вероятность, что он бы оставил её на растерзание обезумевшей толпе и сбежал сам? Горькая ухмылка рождается на губах против воли. Такой вероятности нет. Но огонёк надежды тлеет вопреки всему. Особенно, когда Иван приходит во снах. Там они снова молодые и счастливые. Там – солнечный свет на пшеничных волосах, мягкая улыбка и синие глаза. Там – разочарованный взгляд, растерзанное тело и кровь на вороте свободной рубахи. В такие ночи Костя просыпается с болящим в груди сердцем и острым желанием напиться. Король бродит неприкаянно по стране, собирая сведения и узнавая о сопротивлении. В Ислер он поначалу не хочет идти – деревушка на отшибе страны, что в ней может оказаться полезного? В Ислере его ожидает сначала кошмарная боль, а потом слепящее счастье. Потому что Иван здесь. Постаревший, немного изменившийся, но всё с такой же улыбкой и большими тёплыми руками. Иван, который смог выжить. Иван, который вырастил его сына, наследника, их с Натой продолжение. Костя никогда не думал, что способен любить кого-то настолько сильно. Ему стыдно просить Канарда о чём-либо, не после того, как тот сделал для него уже так много, но его просить и не надо. Иван идёт за ним сам, как всегда шёл. На войну с монстром, самую кровопролитную из всех, что бывали в последние века. За годы мирной жизни его рука не забыла тяжести меча, голова не забыла всего, чему их учили во дворце. И вот он снова рядом. Опять за плечом, помогает, поддерживает, согревает присутствием. Целуя ночью в их палатке сухие губы, Константин прижимается к широкой груди и благодарит всех богов, каких знает, за то, что сегодня они оба остались живы. Что живы все, кого они любят, хотя сердце и ноет от мысли, сколько людей не вернулось к родным. Костя всегда знал, что Иван готов подставиться под меч за него. И всегда этого боялся. Поэтому, к самому концу решающей битвы, когда их всех раскидало по полю так, что не знаешь, кто где, и только надеешься, что все живы, когда рядом, как и всегда, борется Иван, а со стороны спины слышится звон мечей и короткий громкий выдох боли, король понимает. Осознаёт где-то внутри, ещё даже не обернувшись, и чувствует, как замирает сердце от картины упавшего на колено Канарда. В желании защитить Косте удаётся сдержать врагов до решающего момента. Когда ослепительная золотая вспышка озаряет всё поле, превращая монстров обратно в людей, он не чувствует радости. Просто устало суёт меч в ножны и спешит доставить Ивана в госпиталь. Внутри – ад из мешанины раненых, умирающих и дезориентированных превращением людей. Врачи суетятся вокруг, но Костя упрямо ищет Велира. И находит, взмыленного, неуютно молчаливого и бледного, который будто бы бледнеет ещё сильнее от вида раны Ивана. Нехороший знак. Константин не спит ещё сутки, помогая улаживать возникшие проблемы. Они победили, да. Но радость, которую он должен испытывать, заменяют тревога и усталость. На лице Макса – отражение его собственных страхов, и они вдвоём сидят по очереди у постели не приходящего в себя Ивана как потерянные дети. И вроде бы рана зашита, кровотечение прекратилось, дыхание в норме, но Костю не отпускает какое-то параноидальное чувство опасности. Он всматривается в любимое лицо, касается прохладной руки, целует в бледные щёки. Костя задрёмывает всего на пару часов, не в силах оставаться в сознании дольше трёх суток. Когда он просыпается и привычно кладёт ладонь на запястье Ивана, чтобы почувствовать его тепло и пульс, что-то внутри ломается с оглушительным треском. Рука Ивана холодная. Пульса нет. И дыхания тоже. Костя смотрит на его лицо несколько минут в ступоре, после чего длинно выдыхает и прикрывает глаза. Он плохо помнит, что происходит в следующие пару часов. Осознаёт себя только когда Макс с красными глазами и льющимися по щекам слезами глухо просит его успокоиться. Странно, он и не заметил, как превратился. В лазарете тихо. Вся их маленькая семья стоит вокруг койки с шокированными бледными лицами, не зная, что делать. Что-то светлое, что жило в Константине все эти годы, затухает, как свеча под порывом ветра.

***

Утро дождливое и ветреное. Пасмурное тяжёлое небо висит над головой, заставляя неуютно ёжиться от пронизывающего холода. Наступает осень, она знает это, но уставшее сознание всё равно подбрасывает иррациональную мысль: «даже природа прощается с ним и плачет». Просторный склеп, предназначенный для погребения исключительно монарших персон, остался нетронутым правлением Императора и войной. Кому сдались мертвецы? Лизард смотрит на утонченную каменную резьбу купола, серые стены и железные двери. Думает, что Ивану бы здесь не понравилось. Ему здесь не место. Не в этих холодных мрачных стенах, пропитанных слезами и тоской. Ивану бы покоиться на каком-нибудь высоком холме под мощным дубом, откуда открывается шикарный вид на просторы Рилиандила – его родины, за свободу которой он так многое отдал. Она обрубает саму себя, наблюдая за ссутуленной спиной идущего впереди Макса. Ивану бы вообще не покоиться. Слишком рано. Слишком быстро. Слишком… всё слишком. Лизард вздыхает, замедляя шаг. Оглядывается назад, чтобы увидеть стоящую у входа в склеп одинокую фигуру. Без плаща, по открытому лицу и шее стекают холодные капли, впитываются в одежду. Волосы налипли на глаза, но королю будто бы всё равно. Стоит, сливаясь тоном кожи с серыми каменными стенами, смотрит невидяще на закрытую железную дверь с красиво вырезанным ангелом на замке. Ощущение, что даже не дышит. Был бы здесь Иван, уже накрыл бы своим плащом, спрятал под мощной рукой, незлобно пожурил за такое поведение. Лизард сглатывает, отводя взгляд с ощущением, что она подглядывает за чем-то, чего видеть не должна. Да, ей хотелось ощутить на себе всё то, что доставалось другому. Все эти годы она молчаливо завидовала той, что настолько прочно засела в сердце бывшего рыцаря. Раздумывала об этой любви, восхищалась ей. А когда узнала, кому принадлежит душа Ивана, увидела, как преображается его лицо при одном только взгляде на бывшего короля, то смиренно склонила голову. Грех пытаться мешать такой связи, завидовать ей, пытаться сломать. Она даже боится думать о том, что испытывает Константин. Должно быть, так себя ощущает мост перед разрушением, когда обвалилась одна из его опор. Мгновение непонимания, а затем грохочущий звук падения в бездну, превращение в осколки и груду камней. Торчат наружу вывернутые кости досок и оборванные верёвки. Месиво внутри, на виду – бесстрастное лицо и ровный голос. Это день похорон не только Ивана Канарда. Десятки, сотни, тысячи людей пали в битве, дата обозначена всеобщим трауром. Почти в каждой семье есть потеря. Почти в каждой – пустое место за столом. На обеде и ужине за их столом пустуют два стула – Константин так и не вернулся из склепа. Почти все тарелки остаются нетронутыми. Прошедшие через голод и лишения войны, каждый из них смотрит на простые пока ещё, но тёплые и наверняка вкусные блюда, и не ощущает аппетита. Макс приказывает раздать еду слугам, поднимаясь из-за стола, и выходит. На бледных ладонях мелькают золотые искорки, похожие на раскалённые уголья костра. Василь молча выходит вслед за ним. Лизард провожает их взглядом, чувствуя, как её собственная магия перетекает через пальцы. Реагирует на состояние хозяйки, вырывается, хочет метать молнии и злиться на всех вокруг, но правда в том, что никто не виноват. Некого наказывать. Она бы с удовольствием напподала Ивану, если бы он остался жив. За то, что посмел сделать это, что закрыл собой, подставился, вынул частичку души из каждого члена их семьи. Вот только это произошло бы в той вселенной, где он выжил. Не в их вселенной. Там, быть может, лихорадка бы поднялась за ночь, начался бред, и Велир с Василем кружили бы вокруг койки, отгоняя Константина хотя бы на пару шагов. Там бы рана заживала долго и болезненно, оставив после себя страшный шрам. Там бы Иван улыбался, извиняясь перед ними за то, что напугал, но не за то, что сделал. Но это там. А здесь – тишина за столом и бледные лица. И так худой Велир истончается ещё больше. Лизард без применения магии знает, о чём тот думает. «Такой невъебенный знахарь, а лучшего друга спасти не смог». Конечно, не смог. Когда вокруг десятки раненых, сам несколько суток на ногах, а тело просит отдыха. Когда вроде бы спала температура, нормализовался пульс и дыхание, и, стало быть, поводов для переживания нет. Не смог, не уследил. Только потому, что глаза всё ещё человеческие, и разглядеть, что творится внутри, не способны. Вот только все доводы бесполезны. С Велиром вообще любые доводы лучше держать при себе. Макс запинается теперь каждый раз, когда пытается позвать короля папой. Замолкает, жмурится, сжимая кулаки, и вскоре начинает называть Константина отцом. Второе сиротство в сознательном возрасте ощущается совершенно иначе. Василь молчит, почти не разговаривая. Нико бродит по замку, задумчиво поглаживая лису, сидящую на руках. Лизард смотрит на них всех и чувствует, как тоскливо ноет внутри что-то, что раньше было заполнено теплом и светом. Это первая серьёзная потеря для них, но не для короля. Константин терял его однажды, а потом обрёл вновь. Словно по давно срощенному и болезненному перелому ударили молотком, ломая ещё раз, только теперь – безвозвратно. Такие травмы не лечатся, они калечат человека навсегда. Константин появляется в тронном зале три дня спустя. Официальный, безукоризненно спокойный. Разные глаза с запрятанной раньше на глубине теплотой теперь – мёртвые. Не злые, не страдающие, не виноватые. Просто никакие, пустые. Теперь в эти глаза неуютно смотреть всем, кроме, разве что, Велира и Макса. Они понимают. Лизард тоже, но смотреть в чужие глаза и видеть в них отражение собственной боли у неё нет ни малейшего желания. Иван знал, Константину знать ни к чему. Золотой век правления Максимилиана Фенсалора начинается со дня траура всей Релении.