его сердце

Ваня привык к этому давно. К таблеткам, аппаратам, постоянному волнению где-то на периферии сознания. Ещё с того момента, как им обоим стукнуло по пятнадцать, Канаров приучается следить. Чтобы Костя принимал препараты, следил за своим состоянием, не перенапрягался, что весьма проблематично, ведь этот идиот не может работать в меру. Ваня учится оказывать первую помощь, на всякий случай носит с собой нужные таблетки и чуть позже просит Валеру, что появился в их жизни, научить его ставить внутривенные уколы. Просто на всякий случай, потому что паранойя Канарова время от времени начинает громко вопить в голове, спрашивая, что они будут делать, если Косте поплохеет в месте, где больницы и врачи далеко. Не то, чтобы Федоров улучшает ситуацию. Работает запойно, не выползая из-за компьютера часами, пьёт свой пафосный и невообразимо дорогой виски, покуривает, думая, что Ваня не замечает. Идиот. У Вани порой злости на него не хватает. С появлением в их жизни Макса волнений у Кости прибавляется. Нет, они очень рады ему, но сын оказывается достойным своего отца и на контакт идти не хочет. Не то, чтобы Федоров – закрытый и строгий со всеми, кроме родных – хоть как-то способствует этому. Они как два несмышленых котёнка, которые хотят познакомиться друг с другом, но лишь неловко стукаются лбами и обиженно уползают каждый в свой угол. Ваня только вздыхает устало, когда видит, насколько Костю ранит тот факт, что Макс почти не говорит с ним. Тёмные глаза выхватывают каждый жест и взгляд, смотрят внимательно, как Ваня осторожно, маленькими шажками каждый день приближается к нему всё ближе. Костя говорит ночью тихо: «я знал, что он купится на твоё очарование, и я рад этому, что он может прийти хотя бы к тебе». Ваня вздыхает, слыша не высказанные слова тоски, и прижимает любимого к себе, поглаживая по волосам. Он просто надеется, что фирменное Федоровское упрямство падёт под натиском любви и привязанности. Канаров заматывается, отвлекается, устаёт, и потому понемногу забывает следить за этим. За таблетками, показателями, препаратами. Не спрашивает, болит ли сердце, потому что если да – Костя всё равно не скажет, но если спросить – соврать Ване не получится. Он думает, что должен был подумать, предотвратить, проследить. Его собственное сердце пропускает удар, когда во время обычного пасмурного осеннего утра выходного дня Костя, варящий себе кофе, вдруг замирает на мгновение, выпуская турку из рук, – чёрное с громким грохотом разливается по плите, шипит, падает на пол – и кладёт руку на грудь с громким выдохом. Овсянка скулит взволнованно, прижав уши к голове, Макс испуганно округляет глаза, наблюдая, как Ваня моментально подлетает к Федорову. Поддерживает сзади, положив одну свою ладонь поверх чужой руки, и чувствует, как Костя медленно начинает оседать на пол. Бледнеет стремительно, начиная задыхаться, и Канаров подхватывает его быстро на руки, неся к ближайшему дивану. Просит Макса открыть балкон, чтобы зашло больше воздуха, тянется к лежащим всегда неподалеку таблеткам. Что приступ сильный, он понимает сразу – при не слишком болезненных вспышках Костя остаётся на ногах, может подшучивать специально, чтобы попытаться Ваню успокоить, и сам принимает препараты, лёжа потом в объятиях Канарова в ожидании, пока они подействуют. Сейчас же он безвольно лежит на диване, не шевелясь, и хмурится, делая неравномерные вдохи и выдохи. Таких сильных приступов не было уже давно, и Ваня вызывает Валеру с бригадой скорой сразу же, оставаясь сидеть возле Федорова. Овсянка запрыгивает на диван, прижимается к ногам одного из хозяев, будто в попытке согреть. Канаров разговаривает с Костей, гладит по груди, волосам, лицу, страясь отвлечь от боли, хоть и понимает, что это вряд ли возможно. Страх липкой паутиной оплетает сердце, когда Костя закрывает глаза и не открывает их больше, явно провалившись в обморок. Раньше такого не было, и Канаров напряжённым тоном рассказывает прилетевшему за каких-то пятнадцать минут Валере, насколько быстро всё случилось. – Такая хуета всегда быстро происходит. Голос друга сосредоточенный и хмурый. Серьёзное лицо обычно забавно брюзжащего врача только накаляет ситуацию, и Ваня быстро собирается, чтобы поехать вслед за скорой в больницу. Подходит к Максу, наблюдавшему, как отца выносят на носилках из квартиры санитары, и кладёт руки на худые мальчишеские плечи. Пытается улыбнуться ободряюще, пока внутри бушует ураган их страха и беспомощности, и проговаривает негромко: – Я позвоню сестре, она вас с Овсянкой заберёт, ладно? Бледный Макс отрицательно машет головой. – Хочу с тобой. – Макс, я не думаю, что тебе стоит ехать. В больнице не-... – Я знаю, что такое больница. В тихий голос прорезается дрожь, и Канаров на мгновение прикрывает глаза, вспоминая, что Макс был возле матери до самого конца, все те недели, что она умирала от рака, потому что никто не мог взять его к себе. Выдохнув, он отвечает ровно: – Давай мы просто-... – Он умрёт, да? – Неожиданно спрашивает Макс сиплым голосом. Первые слёзы начинают катиться из глаз, и Ваня тут же притягивает его к себе, чувствуя, как ребёнок обхватывает его худыми руками в ответ, пряча лицо на груди. – Мама уже умерла, а теперь и папа умрёт. – Он не умрёт. – Канаров поглаживает его по точь-в-точь Костиного оттенка волосам и чувствует, как рвётся сердце от того, что Федоров не услышал, как сын впервые назвал его папой. – Его вылечат и всё будет хорошо. – Точно? – Точно. Хочешь со мной? – Макс кивает, всхлипывая. – Значит, поедем. Овсянка поскуливает тоскливо, когда они гладят его напоследок, будто обижаясь на то, что его оставили. Костю кладут в реанимацию на пару дней. Следят за состоянием, берут анализы, считывают кардиограммы и приносят кучу бумажек, в которых Валера копается, становясь всё мрачнее и мрачнее. Ваня, всё-таки сумевший уговорить Макса поехать к Оле хотя бы на несколько часов, внимательно следит за врачом, который впустил его в свой кабинет на удобное кресло вместо «этих пластиковых орудий пыток» в коридоре. Канарова не пускают к Косте третий день, Валера подозрительно много молчит, родные взволнованно спрашивают, как обстановка – всё это давит, прижимает к земле тяжелым грузом, и без любимого рядом Ване слишком сложно справляться. Потеряв терпение, он спрашивает негромко: – Ну что? Валера, бросив на него взгляд поверх очков, вздыхает тяжело и откладывает бумаги. Отвечает тихо: – Ничего. Пиздец галимый. Пересадка ему нужна, и в краткие сроки. Ваня застывает, смотря на друга расширившимися глазами. Нет, он знает, что Костя болен. Знает, что ему нужно следить за собой больше, чем другим людям, и о дорогостоящих процедурах и лекарствах. Но пересадка?.. Это же самая крайняя мера. На такой риск идут только те, кому нечего терять. Кто без операции просто...умрёт. В груди моментально от этой мысли образуется тяжёлый ком, мешающий дышать. Постаравшись взять себя в руки, Ваня спрашивает: – Это...возможно? Валера снимает очки, чтобы потереть пальцами переносицу. Волосы его, обычно аккуратно убранные под шапочку, после долгой и непрерывной работы немного выбились из-под ткани, забавно распушившись. – Для обычных людей? Маловероятно. Хорошо, что твой мужик ёбанный миллионер, хоть это и бесит меня порой. – Я слышал, что главное найти донора.... – Я попробую разузнать. Пущу поиск по совпадающим параметрам. Скорее всего, придётся перевозить либо его, либо донора, потому что в России так быстро ничего не найдётся. Ваня выдыхает, чувствуя, как от хоть какой-то определённости становится легче дышать. Да, это ужасно и сложно, но это план. В конце концов, на всякий случай, он может сам... – Я бы подошёл? Валера, уже начавший задумчиво что-то черкать на полях блокнота, который вечно таскает с собой, поднимает затуманенный мыслями взгляд. – Что? – Как донор. Я бы смог подойти? – Как донор мозгов точно нет, они у тебя блять отсутствуют. – Валера морщится, выдыхая. Смотрит недоверчиво, будто не верит, что Ваня действительно это предложил. – Ты же понимаешь, что, если я позволю этому случиться, мне пизда? – Ничего он тебе не сделает. – Зато сделает себе. – Ради Макса он будет жить дальше. Ваня проговаривает, твёрдо уверенный в этом, и едва успевает увернуться от запущенной в него мягкой игрушки в форме клизмы. Он не успевает удивиться такому...экзотичному предмету, потому что Валера поднимается из-за стола, выглядя раздражённым. – Пошли, суицидник ебучий. От долгого отсутствия Кристиана Грея рядом у тебя шарики за ролики заезжают, судя по всему. Ваня поднимается тут же, игнорируя кольнувшее болью в ответ бедро – оно почти не болит уже много лет, но, как говорится, все болезни от нервов. Спрашивает с надеждой: – Куда? – К спящей красавице. Сегодня она проснулась. Язвительное замечание Канаров пропускает мимо ушей. Чувствует, как зашлось от радости сердце в груди, от осознания, что он сейчас Костю увидит, и следует за врачом, который время о времени перебрасывается какими-то фразами с проходящими по коридору сотрудниками. Он не слышит, о чём они говорят, весь сосредоточенный на том, что держать себя в руках, но усилия идут прахом, когда они заходят в открытую Валерой палату и Ваня видит его. Костя сильно похудел. Лежит бледный на белых простынях, к груди прикреплены датчики, пикающие тихо в стороне. Одна ладонь лежит на животе, вторая расслабленно у края кровати – слабо подрагивают кончики пальцев на весу. Ваня садится рядом на стул, пока Валера смотрит что-то на мониторах, щурясь в очках, и осторожно берёт эту ладонь в руки, сжимая слабо. Греет своим теплом прохладную кожу, подносит к губам, всматриваясь в любимое лицо, и смотрит, как в ответ на прикосновение Костя чуть хмурится, приоткрывая глаза. Бледные губы шевелятся, складываясь в улыбку. Рука в его ладонях слабо сжимает пальцы в ответ. Федоров произносит тихо: – Ваня. Канаров пытается сглотнуть комок в горле, улыбаясь в ответ. Касается запястья губами, выдыхает облегченно, когда чувствует прикосновение родной руки на щеке. Пусть ему и приходится помогать Косте держать её на весу, он всё равно смотрит на него, видит его лицо, его глаза. – Привет. Ты мелкий говнюк, ты в курсе? У Кости вырывается слабый смешок. Он прикрывает глаза, выдыхая, но тут же снова открывает их. – Да, я догадывался об этом. Прости. Ваня машет отрицательно головой, понимая, что здесь никто не виноват. Слушает, как подходит к ним ближе Валера, давший им для приветствия друг друга пару минут, и опускает чужую ладонь на постель, всё ещё сжимая её в своей руке. Тёмные глаза переводят взгляд на врача. Костя проговаривает тихо: – Брюзга пришла. – Костя! Валера фыркает в ответ, явно считая ниже своего достоинства начинать перепалку с едва живым человеком. – Успокойтесь оба. Тут время для серьёзных щей. Константин Александрович, новости не слишком радужные. – Валера замолкает на мгновение, явно сдерживаясь от замечания по поводу радужности их обоих, понимая, что сейчас это будет не месту. Взгляд Кости тут же тяжелеет, пальцы сжимают снова ладонь Вани. – Анализы указывают на стремительное развитие рестриктивной кардиомиопатии. Проще говоря, острая сердечная недостаточность. – И сколько мне осталось? Костя фыркает, переводя взгляд на потолок. Пытается сделать вид, что ему всё равно, и Ване сильно хочется стукнуть его по тупой голове. Видимо, желание это посещает не его одного, потому что Валера отвечает жёстко: – Минута осталась, если продолжишь меня перебивать, блять. Я рассмотрел несколько вариантов операбельного решения, потому что препараты особо не помогут. Простыми словами, есть вариант провести иссечение сердечной мышцы или вызвать искусственный инсульт, но я не уверен в их эффективности. Я считаю, что наиболее лучшим решением с долгосрочным положительным результатом может стать только пересадка. В палате ненадолго повисает тишина. Ваня отводит взгляд, начиная рассматривать аппаратуру и чуть помятый халат Валеры.Отсчитывающий сердцебиение звук аппарата остается удивительно стабильным. Через несколько мгновений Костя проговаривает тихо: – Никогда не думал, что окажусь в такой ситуации. Прямо как в мелодрамах с плохим концом. – Где герой отдаёт своё сердце ради любимой? – Ага. Костя фыркает в ответ, и только через пару секунд осознаёт. Поворачивает резко голову к Ване. – Не вздумай. – Чт...- – Нет. Я запрещаю. Аппарат в стороне начинает пикать быстрее, реагируя на ускоряющееся сердцебиение, Валера, чертыхаясь, снова отходит к ним, и Ваня успокаивающе касается щеки Федорова ладонью, поглаживая. – Тихо, спокойно. Я неудачно пошутил, ладно? Всё хорошо. Костя дёргает второй ладонью, едва не задевая провода, наверное, в желании обнять, и Канаров аккуратно, чтобы не задеть датчики, удерживает его, не давая прытко шевелиться. В любимых чёрных глазах плещется плохо скрываемый из-за слабости страх. Ваня приподнимается, чтобы коснуться губами лба, щеки, едва шевельнувшихся в ответ губ. Костя шепчет сонно: – Ты не оставишь меня... Не бросишь... – Не брошу. – Обещай. – Канаров сжимает губы, прикрывая глаза. Костя, упрямо сопротивляясь сну, зовёт снова. – Ваня. Обещай. – Хорошо. Обещаю. А теперь спи. – Мне опять приснишься ты... – Надеюсь, я там хорош. Костя улыбается, закрыв глаза. Через несколько мгновений дыхание его нормализуется, пульс постепенно становится стабильным. Валера жестом зовёт его из палаты, чтобы выгнать пинками домой переодеться, отоспаться и «прийти нормальным человеком». Ваня всё равно уговаривает его взять свои анализы, чтобы проверить их с Костей совместимость.

***

Донор находится через семь дней, и даже на этом континенте. Подготовка к операции проходит в напряжении и дымке страха. Лучшая клиника, лучшие врачи, лучшее оборудование – Ваня впервые, наверное, за всю жизнь, настолько рад этим пресловутым Костиным деньгам. За несколько минут до отправки под наркоз они остаются в палате втроём. Освобождённый пока от всех аппаратов и проводов Федоров улыбается бледному Максу и тянет его к себе в объятия. Прислоняется щекой к темноволосой макушке, поглаживая ладонью по спине, проговаривает тихо: – Не переживай. – Если выживешь, я буду называть тебя папой. По четвергам. Костя смеётся тихо в ответ. В утреннем свете удивительно солнечного неба он выглядит устало и измученно. Ваня всё равно не может оторвать от него взгляда. – Ну ради такого я и с того света бы вернулся. – Лучше просто туда не уходи. – Договорились. Макс отстраняется, быстро отворачиваясь, чтобы вытереть щёки. Как и отец, не любит показывать слабость, и они вдвоём делают вид, что ничего не заметили. Чуть погодя Федоров проговаривает негромко: – Дашь нам немного времени? Макс вздыхает, поднимаясь с кресла, и направляется в сторону двери. Отвечает нарочито недовольно: – Опять будете целоваться… Дверь с негромким хлопком закрывается. С лица Кости тут же спадает улыбка. Он протягивает руки вперёд, и Ваня сразу идёт к нему в объятия. Утыкается лицом в шею, вдыхая запах, и старается сжимать руками аккуратно и бережно, а не втиснуть в себя со всей силы. Кладёт руку на чужую грудь, чувствуя ритм больного сердца, и сглатывает, представив, что скоро её должны будут…вскрыть. Дрожь неконтролируемо прошивает тело. Костя спрашивает тихо на ухо: – Боишься? – А ты? – Не особо. – Федоров пожимает плечами, и Ваня чуть отстраняется, чтобы взглянуть на его лицо. Обхватывает ладонями шею, щеки, поглаживает в простой ласке, от которой Костя щурится довольно. – Но я могу себе представить, как боишься ты. Это правда. Внутри – водоворот беспомощности, паники и страха, но показывать это Ваня не намерен. Не его здесь нужно успокаивать. – Сложнейшая операция предстоит тебе, а не мне. – Вот именно. Будь сейчас ты на моём месте, а я на твоём, я бы уже на говно сошёл от страха. Канаров улыбается слабо, прикрывая глаза и склоняясь к самому Костиному лицу. Трётся носом о нос, щёку, касается губ в лёгком, целомудренном почти поцелуем. Отвечает тихо: – Я так и знал, что рано или поздно в этом разговоре будет фигурировать говно или что-то подобное. Мы же не можем в нормальную романтику и драму. – В жопу эти клише. Ваня хмыкает горько в ответ, ощущая, как отчаянно Костя тянется к нему, и прижимает его ближе, обхватывая руками. Целует глубже, словно пытаясь остановить время, но через несколько мгновений их всё равно прерывают. Стучат тактично, давая им время отлипнуть друг от друга, и ведут Костю переодеваться. Ваня провожает его взглядом, чувствуя, как гремит в горле собственное сердце. Все девять часов, что операция длится, они с Максом проводят в кабинете Валеры, который впустил их туда перед тем, как пойти в операционную. Ваня садится на диван, практически не сходя с места несколько часов, пока Макс ходит по кабинету, рассматривая заумные медицинские справочники, книги и развешенные по стене грамоты. Неизвестность и медленно ползущая стрелка часов, висящих на стене. Канаров чувствует себя будто бы застывшим в одном моменте. Когда он подрывается с места к зашедшему в кабинет спустя девять часов Валере, затёкшие ноги едва не подводят. Они с Максом окружают уставшего врача с двух сторон, боясь задать вопрос, поэтому Валера говорит сам: – Всё прошло нормально. Сердце даже не понадобилось принудительно запускать, заработало само. И дышать он тоже сам смог, живучий скот. – В чужой интонации звучит теплота, и от облегчения Ваня опять едва не падает, но врач тут же серьёзно продолжает. – Но радоваться будем, когда через неделю не появится воспаление или другая сопутствующая дрянь. – Спасибо. – Канаров, наплевав на условности, обхватывает худые и острые плечи Валеры, чувствуя, как Макс делает то же самое с другой стороны. – Большое спасибо, я не знаю, как тебя-… – Отблагодарил уже, всё. Валера пыхтит, выпутывается, немного краснея и неловко поправляя на носу очки. Взъерошивает Максу волосы, проходя к своему столу, устало вздыхая. Проговаривает негромко, потирая переносицу, и Ваня осознаёт, насколько же он вымотан. – Через пару часов он начнёт отходить от наркоза, поэтому, Ваня, ты должен быть рядом, чтобы успокоить его. Потом неделю поваляется в реанимации и, если всё хорошо, то… Посмотрим. Ваня кивает, готовый сейчас сделать что угодно, и в следующий час организовывает Максу такси до родителей, наказывает погладить Овсянку за них с Костей и быстро идёт вслед за медсестрой, которая проводит его к нужной палате. Федоров весь опутан трубками и проводами. Всё туловище перебинтовано, кое-где прямо из-под бинтов идёт несколько маленьких трубочек. На лице кислородная маска вместо той страшной штуки, какие Ваня видел в фильмах, торчащими прямо из горла. На тыльной стороне правой ладони вставлен катетер, и Канаров садится с левой стороны, чтобы иметь возможность коснуться единственной части тела, которой касаться не страшно. Рука Кости безвольная и снова прохладная. Снова пикают приборы в тишине, снова неопределённость. Ваня знает, вычитал уже всё про реабилитационный период, про риски и гарантии, которых нет. Если всё пойдёт хорошо, Федоров пролежит здесь ещё месяц. Затем – около года уменьшенных физических нагрузок, слабости, подбора нужных препаратов, подавляющих иммунитет, чтобы организм не стал отторгать чужое сердце. Больше никогда – выпивки и сигарет, шумных сборищ каких-то вечеринок, тренировок в зале и переработок за компьютером. Это всё ничего. Главное, чтобы жил и продолжал бесить своим упрямым характером. Чтобы услышал, как сын называет папой. Увидел, как он заканчивает университет, находит любовь и при трудном решении приходит к ним за советом. Лишь бы всё это было. Костина рука напрягается в его ладонях часа через полтора. Приоткрываются мутные глаза, дезориентировано скользят по пространству, и Ваня тут же придвигается ближе, чтобы быть в его поле зрения. Он слышал, что отходняк после наркоза может быть весьма жёстким. – Эй, косточка. Я здесь, всё хорошо. Ты будешь в порядке. Федоров хмурится, вслушиваясь, смотрит плывущим, не совсем узнавающим взглядом, и Ваня с тревогой слышит, как прибор оповещает об ускорении его сердцебиения. Он проговаривает взволнованно, легонько коснувшись кончиками пальцев чужой щеки: – Ну ты чего? Спокойно, давай успокоимся, ладно? Что ж ты… – Ваня… Ты зчем сдлал это? Речь Кости невнятная, рубленная, смазанная из-за всё ещё надетой маски, и Канаров хмурится, вслушиваясь. Спрашивает непонимающе: – Я ничего не делал. – Сдлал. – Костя. – Пульс и не думает успокаиваться, что, как Ваня догадывается, вот вообще допускать не следует, и он склоняется над Федоровым. – Что я сделал? Из уголков тёмных глаз скатываются две слезинки, и Ваня чувствует, как внутри разрастается паника. Это совсем не похоже на тем смешные отходы от наркоза, которые он успел просмотреть в интернете. Костя, ну почему у тебя вечно всё не как у людей. Голос Федорова такой печальный, что впору драму снимать. – Серц отдал… Ваня выдыхает, беря себя в руки. Отвечает ровно: – Ну и как бы я стоял сейчас здесь без сердца? Люди без сердца не живут, Костя. – Ты пр-…притущ… притвряешьс… – Я не притворяюсь. Я живой, тут и с сердцем. Федоров всхлипывает в ответ совсем как ребёнок, которого впервые жестоко обманул взрослый мир. Отвечает: – Ты мой галюн… – Да мать твою. – Аппарат продолжает надрываться, и Ваня судорожно думает, что ему сделать, чтобы немедленно остановить это. Не придумав ничего лучше, он задирает свой свитер, берёт свободную Костину руку и кладёт её на свою грудь. – Чувствуешь? Бьётся. Прохладные пальцы слабо шевелятся на горячей коже, Костя затихает, будто действительно прислушивается, после чего моргает удивлённо. Говорит тихо: – Да. – Я живой, и я здесь. – Да… Лблю тбя… – И я тебя, родной. Звук, отсчитывающий сердцебиение пациента, постепенно замедляется.

***

– Ты не верил, что я живой. Говорил, что я притворяюсь. – Костя фыркает скептично, отворачиваясь, но кончики его ушей очаровательно принимают чуть более розоватый оттенок. – А ещё признавался мне в любви. Очень часто. В минуту раза три. – Так, всё, отстань! Федоров делает вид, что собирается встать, но Ваня, знающий, что никуда он не собирается, обхватывает его мягко за спину и тянет обратно на постель. Лезет ладонью под свободную футболку, проводя пальцами по длинному рубцу от груди до живота, и целует податливо повернувшего голову Костю, ласково прикусывая губы. Во дворе бабушкиного дома Макс с Алисой собирают раннюю клубнику. С операции прошло уже полгода. Всё у них хорошо.