его сердце

Костя старается быть с собой честным. С самой юности не позволяет себе упасть в пучину самообмана, помня отца, который до самого конца думал, что он глава счастливого и дружного семейства. Порой Косте кажется, что Александр всё ещё живёт в тех своих фантазиях, а развалившаяся семья к нему отношения не имеет. Фёдорову это противно. Он старается быть жёстким реалистом, поэтому привыкает говорить себе прямо: «да, я принципиальная сволочь», «да, я хорош в этом» или «нет, а вот в этом недостаточно хорош, мне нужна помощь». Костя понимает, что не идеален, на самом деле, недостатков у него куда больше, чем достоинств, но показывать кому-либо это он не намерен. Он просто продолжает принимать к сведению те факты о себе, которые постепенно с каждым новым днём узнаёт. И каждый факт, который связан с Ваней Канаровым, приводит его в один недоумевающий комок восторга. «Да, он очень милый». «Да, я должен защищать его». «Да, он самый близкий для меня человек», «Да почему ты такой упрямый осёл-….», «Да, я люблю его», «Да, я хочу, чтобы он меня отшлёпал»… На этом факте Костя притормаживает чуть дольше, прислушиваясь к себе. Они просто дурачатся на кухне, пока Ваня готовит нехитрый ужин, и Фёдоров, которому скучно, начинает доставать его едкими замечаниями и комментариями о неправильно промытых макаронах или слишком тонко нарезанных огурцах. В конце концов, Канаров не выдерживает и дёргается в его сторону, собираясь, наверное, применить своё самое страшное оружие – щекотку, но Костя вырывается, и Ваня успевает только хлопнуть убегающего будущего гендиректора по заднице. Волну удовольствия, прокатившуюся по позвоночнику, в тот момент Костя игнорирует. Но вспоминает её потом, пару дней спустя. Так как чувством стыда Фёдоров, слава небесам, не обделён, как и чувством такта, он спрашивает напрямую: – Хочешь сделать мне больно? – Ч-чего?.. На лице поднявшего взгляд Вани – шокированное недоумение. Костя мысленно бьёт себя по лбу, понимая, насколько тупо был сформулирован вопрос. Но снаружи он только ухмыляется, придвигаясь ближе к Канарову, который просто безобидно читал книгу, и вынимает предмет из его рук, заботливо положив меж страниц закладку. Облизывает губы в предвкушении. – Ну не прям больно, а чуть-чуть. – Костя, ты ударился? – Ой, заткнись. – Фёдоров фыркает, касаясь тёплых губ своими. Смотрит в чужие глаза с лучиками смешинок вокруг, и продолжает, чувствуя, как мурчит в груди удовлетворение от близости любимого человека. Ваня чуть похудевший после летней практики третьего курса, загоревший и лохматый. Хочется впитать его в себя полностью и носить рядом с больным сердцем. – Я о твоих руках на моей заднице. – Как будто они оттуда исчез-… – Да блять, просто отшлёпай меня, тупица. Ваня замолкает с чуть приоткрытым ртом. Выглядит он очень удивлённым, и Костя ловит каждое изменение в выражении его лица, чтобы увидеть. Понять, «а действительно можно ли?..», потому что делать то, что Канарову не нравится, они никогда не станут. Если Ваня сейчас покажет хоть малейшим микродвижением губ, что ему некомфортно, даже слова о том, что всё нормально, Костю не переубедят. Он слишком хорошо его знает, чтобы вестись на слова. Поэтому Костя просто смотрит, давая время. Ваня отводит взгляд, да, но не так, словно ему не нравится, и он не хочет обидеть. Канаров прячет глаза так, будто его застали за просмотром порнушки. Ваня краснеет. Пытается отвернуться, чтобы скрыть реакцию, но Костя не даёт, положив ладонь на его щёку. Спрашивает тихо: – Хочешь? – …не знаю. – Пиздишь. Всё ты знаешь. Ваня фыркает в ответ, шутливо пытаясь спихнуть его с себя, и Костя улыбается, ощущая, как тяжелеет в низу живота от одной только мысли о звонких шлепках ладони о кожу и слабой горящей боли. В голове мелькает быстрое «да, я фетишист», но быстро меркнет под напором нежного поцелуя. Они не торопятся. Целуются несколько минут на диване, поглаживая друг друга через одежду по спине, плечам, шее, но затем выдержка Кости даёт сбой, и он вытягивается довольным домашним котом на Ваниных коленях, с удобством подложив подушку под живот и плечи. Тянется было сам стянуть мягкие домашние штаны, но Ваня мягко хлопает по ладоням. – Лапы убери. Я сам. – Пока «ты сам», я заснуть усп-… Костю прерывает несильный предупреждающий шлепок пока ещё через одежду, и он молча обхватывает подушку руками, пряча в ней своё подозрительно горящее лицо. Знакомая широкая ладонь опускается плавно, гладит, сжимает легонько, массирует и, наконец, тянет штаны вниз. Костя с готовностью, достойной лучшего применения, приподнимает бёдра, помогая стянуть одежду, и укладывается обратно. Они ищут положение, в котором обоим было бы удобно, несколько мгновений, и рука, поглаживающая мягко по пояснице вдоль позвоночника к лопаткам, значительно отвлекает. Первый удар неожиданный. Он не сильный, нет, – Костя знает, насколько много в Ване силы и как на самом деле он мог бы ударить, если бы захотел, но ведь дело тут не в этом. Просто ощущения от игривых хлопков во время их повседневных поддразниваний и от этих хлопков разные. Настолько разные, что Костя непроизвольно напрягается от прошившей спину дрожи, и выдыхает тихо, спрятав лицо в подушке. Сдерживает звук, максимально похожий на позорный скулёж, и чувствует, как на начинающую гореть ягодицу осторожно ложится горячая сухая ладонь. Слышится сверху обеспокоенное: – Кость?.. Больно? Так, всё, это ужасно, я не хоч-… – Не смей прекращать. – Но ты же… – Продолжай. Ещё несколько секунд ничего не происходит, и Костя раздражённо вздыхает, выгибаясь на чужих коленях, приподнимая дразняще бёдра. Ваня тихо и неразборчиво матерится, но руки на место возвращает. Поглаживает, ощутимо сжимая пальцами кожу, и продолжает. С каждым новым шлепком в паху горячеет всё сильнее, и, когда вместо привычных одинарных хлопков раздаётся три подряд, Костя не выдерживает и стонет, выгибаясь. Хочется податься одновременно назад к горячей руке и вперёд, чтобы потереться ноющим вставшим членом о подушку или, ещё лучше, Ваню. Задница приятно горит и чуть пульсирует в такт сердцебиению, дыхание сбито, а ладони Канарова, скользящие время от времени по спине, бокам, бёдрам, дразняще проводящие под коленями, как будто повсюду. Костя теряется в этих ощущениях, не ведя счёт времени, и облегченно стонет, когда Ваня, просунув одну руку вниз, обхватывает его член, проходясь медленными движениями по всей длине. Фёдоров толкается в ладонь, уткнувшись лбом в подушку, и рвано дышит в ответ на движения. Из глотки вырывается разочарованный звук, когда рука исчезает, и через мгновение на лопатке ощущается лёгкое прикосновение. Губы касаются позвоночника, поясницы, горящих ягодиц. Мягко прихватывают кожу губами, затем – влажно скользит по красным следам язык, и Костя дышит тяжело, раздвигая ноги. Не то, чтобы Костя не подготовился, затевая всё это предложение и рассчитывая на продолжение в виде секса, но вот т а к они ещё никогда не делали. – В-вань, я… Ты не… Фёдоров понимает, что смущается, только когда слышит собственный голос – сорванный и неуверенный. Да, они, безусловно, близки, но это совершенно другой уровень, да и Ваня не то, чтобы опытный и… Все мысли исчезают из головы, когда Канаров, будто и не услышав слабой попытки остановить, продолжает, чуть сместившись на диване, чтобы принять более удобное положение. Поддерживает одной рукой за бёдра, пальцами второй и языком делая из Кости невменяемое стонущее желе, и прикусывает кожу ягодицы, когда Фёдоров напрягается в короткой судороге, кончая. Чуть отдышавшись, Костя тянется рукой назад, чувствуя тяжесть Ваниной головы на заднице. Касается светлых волос и фыркает от вида Канарова с удобством устроившегося щекой на покрасневшей коже правой ягодицы. – Я всегда знал, что ты любишь мой зад больше меня. – Что правда, то правда. – Эй! Обидно вообще-то… Вот уйду, и останешься с задницей жить. – Она хотя бы молчать будет… – Иван Евгеньевич, это что за разговоры? Ваня смеётся, когда Костя смещается на диване, чтобы быть лицом к нему. Отвечает: – «Жопа». У Гоголя был «Нос», а у тебя была бы «Жопа». Костя тянется обнять, прячет лицо на плече и тянется укусить в шею. – У меня уже есть один «Идиот». Слушая, как Ваня фыркает в ответ, называя их задротами, Костя принимает ещё один факт. «Да, я хочу быть с ним до конца». И, как бы ванильно это ни звучало, это правда.