его сердце

Первое воспоминание Велира о нём – широкая мощная спина, неожиданно закрывшая молодого знахаря собой от разъярённой толпы. Острый язык, щедрый на ругательства, ещё не знал тогда, когда и кому можно грубить в ответ, и народ, которому не терпелось выместить свои гнев и злость хоть на кого-то, выбрал лучшего кандидата – тощего ворчливого паренька, пропахшего травами. Велир, впервые за всю свою жизнь испытавший настолько сильный страх, сначала вздрагивает, когда ему неожиданно протягивают руку. Люди, еще пару минут назад готовившиеся чуть ли не сжечь его на костре, медленно расходятся в стороны, все еще неодобрительно косясь на него, и знахарь осторожно вкладывает свою ладонь в шершавые пальцы. Сила, с которой его дёргает наверх эта рука сбивает с толку, перед лицом маячит загорелая кожа шеи, и Велир приподнимает подбородок, чтобы увидеть яркие синие глаза, светлые волосы и лёгкую одобряющую полуулыбку. – Вы в порядке? Здорово чем-то разозлили их. Стоящий перед ним мужчина молод и широкоплеч. Обычная просторная рубаха открывает вид на ключицы. В руке зажат простой холщовый мешок с содержимым – угадывается по очертаниям какой-то широкий сосуд с крышкой, в каком женщины пару раз приносили ему свежее молоко в благодарность за мазь от синяков. Не получив ответа, мужчина хмурится обеспокоенно. Чуть наклоняется, нависая, смотрит в глаза, будто пытаясь понять, слышат ли его. – Успели ударить? Как ваше имя? Велир, инстинктивно отошедший на шаг назад от гораздо более крупного собеседника, фыркает, понимая, что тот проверяет, не повредили ли ему голову: – Нет, не успели. Велир. – Будь осторожнее впредь с людьми, Велир, ладно? «Да пошли они нахуй», думает мгновенно знахарь про себя, но молчит, помня недавние последствия своих слов. Вместо этого проговаривает в ответ: – Спасибо за помощь. А вас как… – Иван. Прошу простить, я тороплюсь. Мужчина кивает, переходя на быстрый широкий шаг (такими ногами каждый шаг – это Велириных три) и скрывается за одним из домов. Велир недоумённо провожает его взглядом. «Прошу простить»? В их дыре так не разговаривает никто. Новое лицо Ислера или просто проезжающий мимо лордёнок? Велир представить себе не может, чтобы обычный крестьянин говорил так. Он думает о нём ещё пару дней, в глубине души испытывая дичайшую благодарность за помощь, а потом забывает посреди потока хворых. С холодами больных становится всё больше, и Велир зашивается один в своём относительно просторном домишке, который ему помогают обустраивать благодарные пациенты. То плотник сделает хорошие широкие полки для хранения настоев, то печник соберёт отличную печь взамен старой, то рукастый землепашец утеплит крышу. У многих из них нет денег, но есть очень важные умения, еда или посуда, которой вечно не хватает на все настои и мази, так что Велир монет не требует, если видит, что человек действительно не может их дать. На дворе промозглый противный декабрь с начинающимися морозами, когда одним поздним вечером кто-то несильно стучит в дверь. Велир, собравшийся было немного отдохнуть после дня, насыщенного чужими насморками, застуженными глотками и кашлем, с тихими ругательствами слезает с лежанки у печи, направляясь к двери. – Богами клянусь, если это какой-нибудь слабенький чих или понос, пробью этой дверью ебальник… За дверью в темноте ночи, разбавляемой светом небольшой свечи, которую Велир держит в руке – знакомые широкие плечи и взволнованные синие глаза. Знахарь открывает дверь шире, пропуская гостя в дом. – Проходи. Что такое? Велир без церемоний переходит на «ты», начиная зажигать больше свечей, чтобы лучше осмотреть, и удивленно оборачивается, когда слышит тихое детское кряхтение. Под плащом у Ивана оказывается завёрнутый в одеяльце ребёнок. Малыш месяцев шести от роду, с чёрными редкими волосами и нахмуренным будто перед плачем лицом. Иван чуть покачивает его из стороны в сторону, успокаивая, и говорит тихо: – Прости, что так поздно… – Ты мне хуи не пинай, по делу говори. Что с дитём? Велир протягивает руки, чтобы взять малыша к себе, осмотреть, и видит, как напрягается всё тело спасшего его мужчины прежде, чем он позволяет ему забрать сына. Теперь понятно, куда так торопился в прошлый раз и кому молоко. У жены своего нет, что ли? Знахарь относит малыша к своей лежанке, чтобы осмотреть в тепле. Трёт ладони друг о друга, чтобы согреть, и косится на стоящего рядом, зорко наблюдающего за его действиями Ивана. Как коршун над птенцом ей-богу. – Он начал покашливать пару часов назад, и недавно поднялся жар. – Так и хули ты ждал эти пару часов? – Я не… я работал. Ивану хватает совести выглядеть виноватым, и Велир только поэтому сдерживает внутри комментарий про нерадивых папаш. Иван вообще не выглядит как большинство отцов, которых знахарю доводится лицезреть. Обычно с детьми приходят матери. Отцы же отвешивают чадам подзатыльники и посылают за лекарствами, когда самим лень прийти. У ребёнка небольшой жар и слабые сипы, сопровождающие каждый выдох. Ничего серьёзного, скорее всего, просто неудачно попал на сквозняк. Малыш заинтересованно рассматривает нового человека в блестящих очках, не плача и не хныкая, позволяет прощупать грудь и горло, и неожиданно искренне улыбается. Так, как могут улыбаться только маленькие дети. Велир не может не улыбнуться в ответ. Он привык видеть детей с уже запущенными болезнями, грязных, недокормленных и плачущих во всё горло. Говорить родителям о малых шансах на выздоровление в преддверии зимы не то, чтобы приятно, поэтому сейчас, увидев, что ничего жизни малыша не угрожает, у самого Велира настроение поднимается. Голос Ивана, стоящего позади всё это время, пропитан беспокойством, когда он спрашивает осторожно: – Это что-то плохое? – Да уж хорошего мало, ясен хуй. – Что нужно делать? – Посадить жопу на лавку и ждать. Громкий выдох позади наполнен усталым раздражением. Велир переворачивает ребёнка на животик, начиная делать массаж, который поможет откашлять всю скопившуюся внутри гадость, когда слышит тихое: – Я начинаю понимать, как ты мог нарваться тогда на тех людей. – Умный какой, гляньте-ка. Всё, не мешай. Жопу на лавку, сказал же. Позади слышатся отдаляющиеся тяжёлые шаги и едва слышный скрип дерева. Надо же, и впрямь сел. Велир хмыкает довольно. Всем бы такое послушание. Он проделывает маленькому пациенту спокойно массаж, мажет грудь специальной мазью и закутывает засыпающего малыша в удивительно чистое одеяльце, разворачиваясь, чтобы подойти к Ивану, едва не врезаясь в его грудь. – Блять!..Ты что, по воздуху подлетел? – Я видел, что ты уже заканчиваешь. – Иван забирает тёплый комочек, привычно устраивая его на сгибе одной руки, и начинает покачивать, хотя необходимости в этом нет никакой – ребёнок удивительно тихий. Наверное, чтобы успокоить больше себя. – Это что-то серьёзное? – Просто застыл. Сейчас лекарства дам. Мамка его где? Сама не болеет? – Нет её. Что-то в голосе Ивана надламывается, сипит тихо потерей, оседает на глубине чувством вины. В их мире это не редкость – роды забирают почти столько же жизней, сколько и дают. Велир поджимает губы на мгновение, после чего начинает объяснять, указывая на лекарства, какое и когда нужно принимать. Иван суёт ему три монеты перед уходом. Велир берёт две и ворчит вслед, чтобы в следующий раз приходил как только с малышом что-то будет не так. Только потом, погасив все свечи и улегшись, наконец, поспать, знахарь начинает думать, как Иван может справляться с младенцем в одиночку, ещё и работая при этом. Слухи по деревне разносятся быстро, и женщины, любящие сплетни, уже успели рассказать ему о солдате, потерявшем всю семью на войне с Императором. Солдат, надо же. Велир бы даже назвал рыцарем, уж больно морда высокородная и манеры. Но мысль эта сонная теряется в полудрёме.

***

Макс улыбается своими четырьмя выросшими зубами, радостно протягивая к нему ручки. Велир скептично приподнимает бровь на виноватое выражение лица Ивана. – Это только до вечера! – Хуечера. Ты же говорил, что ночью пойдёшь какому-то суеверному идиоту дверь чинить. – Пойду. – И сейчас идёшь. – Иду. Макс агукает вслед отцу, начиная крутиться в его руках. Хватает за завязки на рубашке, дёргается, прося отпустить на пол, и Иван тихо шикает на него. Макс притихает, рассматривая кулон в виде солнца, который висит у мужчины на шее. Велир недовольно цыкает. – А где в этом разъебучем расписании, позволь узнать, стоит отдых? Ты когда собираешься спать? – Ну когда-нибудь. Велир, пожалуйста. Ты же знаешь, что он спокойный и не будет мешать. – Дело не в Максе, твою мать! Макс отрывается от изучения кулона, снова возвращая своё внимание знахарю. Опять тянется к нему, и Велир забирает ребёнка, привычно устраивая на сгибе локтя. Иван благодарно улыбается, оставляя на лавке сумку с вещами и едой, и убегает, крикнув «спасибо», чтобы не успеть нарваться на очередной поток ругательств. – Хуесибо, блять… – Велир бормочет тихо и смотрит на Макса. Тот доверчиво прижимается к худой знахарской груди, что-то по-детски лепеча. Серые глаза с интересом рассматривают очки, которые за год уже не раз подвергались атакам его маленьких рук. Велир спрашивает негромко. – Твой отец не человек, а хуй пойми что, ты в курсе, дитё? Макс тяжко вздыхает, будто соглашаясь, и просится вниз. Велир опускает его, возвращаясь к перебиранию сушёной ромашки и зверобоя, краем глаза наблюдая, чтобы ребёнок не полез куда не надо. Иван прав – Макс спокойный. Его посади на одеяло, дай что-нибудь для развлечения, да и занимайся своими делами. В ином случае вряд ли бы Велир смог приглядывать за ним. Укачивать орущих детей всё же не по его части, хотя Макс тоже сумел устроить Ивану весёлые ночи, когда начали прорезаться первые зубы. Не то, чтобы Велир не понимал, зачем Иван постоянно работает. Растить ребёнка одному, не имея постоянного жалования, тяжело. Если он не на земельном участке с Овсянкой, то где-то колет дрова, чинит крышу, таскает тяжести или помогает со скотом. Иван прослыл в деревне человеком, который может сделать любую работу, для которой требуется физическая сила, и только одному Велиру известно, что временами случается после таких упражнений. Сорванная спина, вывихнутые руки, частые синяки по загорелой коже. Что-то злое внутри шипит разъярённо каждый раз, когда ему приходится лечить Ивана от чего-то подобного, потому что знахарь знает – такое болит долго, как ни лечи. А этот партизан всё сносит молча, и откуда только такого фаргусы принесли. Иван действительно забирает Макса вечером. Велир уже знает, что он сейчас покормит сына, уложит спать и отправится в другой конец деревни к сумасбродному молочнику, который верит, что, если дверь чинить ночью, то злые духи через неё никогда не пройдут. С какой вероятностью Иван завтра придёт просить мазь для побитых пальцев? С весьма высокой. Велир только вздыхает тяжело, провожая широкую спину друга взглядом. Идиота кусок.

***

– Дядя Велир! Дядь Велир! Знахарь неохотно приоткрывает один глаз, узнавая склонившегося над ним Макса. Стонет недовольно, приподнимаясь на постели, тянется за очками, отмечая в окне, что солнце едва-едва вышло из-за горизонта. Ещё даже не рассвет, какого фарга? Он садится, высматривая неподалёку Ивана, чтобы наподдать ему за то, что пришёл так рано, но знакомой фигуры не наблюдается в пределах видимости. Велир недоумённо хмурится, переводя взгляд на испуганного чем-то ребёнка. Пятилетний Макс пришёл к нему один ранним утром?.. В голове разом яснеет. – Что случилось? В голосе Макса слёзы, когда он отвечает слабо: – Там папа…папе плохо… У Ивана сильный жар, кашель и жуткий хрип, сопровождающий каждый вдох. Он не реагирует почти на вопросы, хмурится только, бормочет что-то, постанывая от боли, и Велир чувствует, как падает всё внутри от осознания, что симптомы очень похожи на грудную хворь, которая стабильно выкашивает каждую осень несколько человек в деревне. Макс, стоящий у изголовья постели, смотрит широко раскрытыми серыми глазами испуганно. Спрашивает тихо: – Ты вылечишь папу? Велир, ушедший уже в свои мысли, отвечает отстранённо: – Я не знаю. Это явно не то, что нужно отвечать пятилетнему напуганному ребёнку, и Макс тихо всхлипывает, утирая ладошками слёзы. Иван, видимо, расслышавший это, слепо тянется в сторону сына. Пытается открыть глаза, повернуться, чтобы коснуться успокаивающе, сквозь хрипы из лёгких слышится тихое: – Не плачь, сынок, всё хорошо. Велир чувствует, как у него внутренности проворачивает чья-то когтистая лапа. Он толкает аккуратно Ивана обратно, укладывая на спину, склоняется, всматриваясь в мутные от горячки синие глаза. – Я тебе таких пиздов пропишу, когда вылечу, ты у меня, сука, по струнке ходить будешь. Иван улыбается слабо, а затем снова заходится в приступе сильного удушающего кашля. Велир просит деревенских мужиков перенести Ивана к себе, чтобы иметь в быстром доступе все лекарства и не переживать, что ночью, когда обычно всем больным становится хуже, его не будет рядом. Следующие несколько дней он проводит на ногах, пытаясь вычитать в книгах новые способы лечения и пичкая Ивана уже известными. Ничерта не помогает, жар почти не спадает, а кашель сотрясает мощную грудь всё чаще с такими страшными хрипами, что знахарь чувствует подступающую со всех сторон панику. Иван смотрит больными запавшими глазами, тянется горячими руками, шепчет бессвязно что-то про королей и предательство, но Велир не слушает. Когда на третий день к нему в дом стучится гробовщик, чтобы снять мерки и заранее изготовить нужное, знахарь гонит его такими ругательствами, каких раньше в природе вообще не существовало. Он даже думать об этом не хочет. Вылечит. Ивана он вылечит. Сидя поздней ночью у кровати больного, Велир кладёт свою ладонь на его поднимающуюся и опадающую в дыхании широкую грудь, отслеживая удары сердца. Смотрит на похудевшее измождённое лицо, виднеющуюся кость ключицы и нахмуренные во сне брови. Ведёт кончиками пальцев по щеке со светлой, незаметной почти щетиной, и склоняется медленно, чтобы коснуться губами лба. Только чтобы измерить температуру, конечно же. Лоб горячий. Велир выдыхает устало. – Что мне сделать? Я не знаю. Я всё уже испробовал, ты, упрямый ублюдок. Почему у тебя вечно всё не как у нормальных людей? Ты заебал. Иван молчит, продолжая сипло дышать, и Велир оглаживает его впалую щёку напоследок, поднимаясь со стула, чтобы направиться к книге. Эта последняя, и если он не найдёт ничего в ней, то… Лучше не думать об этом. На предпоследней странице чьей-то рукой едва разборчиво написан рецепт настоя. У Велира, слава Релену и всем этим ебучим богам, есть все ингредиенты.

***

Эта зима самая суровая за последнее десятилетие. Трескучий мороз пробирается по полу, стоит только приоткрыть дверь, и Велир тихо и удовлетворённо радуется, что его утеплённый дом с большой печью не превращается в холодную ледышку ни днём, ни ночью. Ходит, весь закутанный в сто одёжек, и бурчит недовольно на каждого, кто вовремя не закрывает дверь. Удивительно, но хворых в такое время почти нет. Велир знает, что скорее всего они просто до него не доходят по таким морозам и снегу, и потому старается не думать об этом. Тревожится только за Ивана, этого остолопа, который привычен забивать на собственное благополучие ради работы или сына, и потому даже облегчённо как-то выдыхает, когда вечером они с Максом заявляются к нему. В синих глазах Ивана капелька вины, когда он спрашивает осторожно, можно ли Максу переночевать в знахарском доме. Домишко их, починенное усилиями Ивана, всё ещё не может тягаться с добротной избой Велира с его большой печью. Конечно, Велир разрешает. Конечно, Иван пытается всунуть ему деньги, на что знахарь едва сдерживается, чтобы не послать его. – Что я, ребёнку места не найду? Не еби мозг. На лице Ивана, привыкшего уже за семь лет к ругательствам, появляется слабая улыбка. – Спасибо. Велир машет рукой, отворачиваясь, чтобы устроить Максу место на печке, в самом тепле, и потому замечает только когда Иван, уже одевшийся, собирается уходить. – Ты куда собрался? – Домой. – Ёбнулся? У вас же там дубак. – Ну, я… как-нибудь… Велир вздыхает. Воистину это самый одновременно умный и тупой человек из всех, с кем он когда-либо имел дело. Выдохнув, Велир проговаривает: – Остаёшься здесь. И без выебонов, я сегодня устал. – От чего, интересно… – От тупорылых идиотов, не понимающих простых вещей. Есть тут один такой, постоянно ко мне ходит, не знаешь его? – Не понимаю, о ком ты. Иван всё же уходит – чтобы потеплее обустроить Овсянку («ну да, блять, за лошадью мы лучше ухаживаем, чем за собой») и доделать какие-то свои дела. Когда он возвращается, пригревшийся на печи Макс уже спит. Велир, улёгшийся на свою кровать у тепла, следит взглядом, как Иван пытается устроить себе лежанку на лавке у стены. Лавка узкая – там эти плечи даже не уместятся, и терпение знахаря длится несколько минут, прежде чем он проговаривает тихо, чтобы не разбудить ребёнка, отвернув конец большого мехового одеяла, подаренного каким-то проезжим купцом в благодарность, что он принял роды его жены: – Сюда иди. – …чего? – Слух от мороза отказал? Сюда иди, говорю. – Я не думаю, что… – Так я тебя не думать прошу, блять, а подойти и лечь. Не испытывай моё терпение, Ваня. Иван выдыхает, продолжает стоять на месте пару мгновений, после чего медленно подходит ближе. Укладывается неловко на бок, чтобы занимать меньше места, теснится на самый край, и Велир раздражённо обхватывает его за плечи рукой, набрасывая сверху одеяло. Кожа под тканью рубашки всё ещё холодная, и Велир обнимает его теснее чисто в знахарских целях. Прижимается ближе, чтобы поместиться комфортно на кровати, и чувствует, как отчего-то теплеют его собственные щёки, особенно когда большие широкие ладони осторожно обхватывают его в ответ. Дыхание уставшего Ивана выравнивается быстро, как и расслабляется тело. К Велиру же сон не идёт. Он поглаживает рассеянно пальцами чужую спину, чувствует дыхание тёплое на своей шее и думает о том, что никогда ему ещё не было так уютно и спокойно. С Иваном вообще всегда спокойно. Можно быть уверенным, что он поможет, никогда не сделает плохо ни словом, ни делом. Велир вспоминает, насколько недоверчиво относился к странному мужику поначалу, и фыркает. Иван, приходящий, чтобы проведать, спросить, как дела, помогающий наколоть дров, починить что-то, просто помочь вызывал острое чувство недоумение и тревоги. Кто-то помогает? Не просто так, обязательно что-то потребует взамен. Но Иван не требовал никогда. До чего странный идиотина. Поддавшись странному порыву, Велир осторожно касается губами чужого лба. С той самой болезни он ни разу так больше не делал, но, боги, как же хотелось. На этот раз кожа тёплая, а не горячая. Нос касается густых светлых волос, пахнущих овсом и деревом. Велир осторожно вдыхает этот запах и замирает, когда Иван в ответ на прикосновение прижимается ближе. Выдыхает, щекоча шею, и утыкается носом в худое знахарское плечо. Велир сглатывает, медленно и со скрипом осознавая, к чему всё идёт. Утром он встаёт рано, давая Ивану возможность поспать подольше. И совсем он не пялится на то, какими взъерошенными могут быть спросонья волосы цвета золотых колосков. Велир решает не отпускать Макса с Иваном домой до отступления холодов, и в доме его теперь, почти лишённом больных, появляется чуть больше жизни. Каждый вечер он заваривает вкусные травы, которыми они согреваются перед сном, а затем наступает его любимая часть – ночь. Когда можно обнимать и чувствовать ответные объятия. Дожидаться, когда Иван заснёт, чтоб придвигаться ближе и чувствовать тепло дыхания, касаться осторожно носом щеки и волос. Велир убеждает себя, что это все от зимы. Ведь все в холода ищут тепла от другого человека, так ведь? В один из вечеров мысли так его съедают, что он плескает в свою чашку с чаем добрую порцию настойки. Отвлекается на что-то, а когда возвращается, его посудина почти пуста, зато кружка Ивана стоит нетронутой. Велир вздыхает. – Ты выдул не ту чашку? В ней настойка была. Иван моргает медленно, чуть нахмурив брови. На щеках его медленно расцветает румянец. Велир старается не думать, что это выглядит пиздец как мило. Что на него нашло, мать твою? – А я думал, чего вкус такой странный… – Если странный, зачем пил? – Потому что ты приготовил. Велир фыркает, наблюдая за слегка захмелевшим Иваном. Человеку, который на памяти знахаря и не пил ни разу, должно быть, настойка могла здорово ударить в голову. Ивана вскоре начинает клонить в сон, и он отправляет его в постель, возясь с Максом ещё некоторое время. Когда все свечи потушены и ребёнок заснул, Велир осторожно ложится рядом, чтобы не разбудить Ивана, но тот неожиданно быстро придвигается к нему, тут же обхватывая и прижимая к себе так, как они уже привыкли за эти дни. Утыкается носом в шею, вдыхает глубоко и произносит тихо: – Вель… Ты так приятно пахнешь. Велир чувствует тут же, как теплеют щёки то ли от такого варианта своего имени, то ли от сказанных слов. Положив свои руки на тёплые плечи, он отвечает скованно: – Спи уже. – Хорошо. – На несколько мгновений воцаряется тишина, прерываемая лишь звуками их дыхания. Велир думает было, что Иван действительно заснул, когда тот снова подаёт голос, говоря то, от чего желудок, сердце и прочие внутренности знахаря обжигает чем-то горячим. – Можно поцеловать тебя? – Ч-что? – Ты целовал меня, я чувствовал. Можно и я тебя тоже? Я осторожно совсем. – Ваня… – Не хочешь? Прости, я не-… Вместо слов Велир осторожно касается губами чужих губ. Они тёплые, чуть обветренные и приятные. Странно целовать мужчину. По правде говоря, знахарю странно целовать хоть кого-то в принципе. В последний раз, когда он это делал, у него только-только начали пробиваться настоящие усы, и не то, чтобы он был в восторге. Сейчас восторга тоже нет, есть лишь приятное тепло, осторожные касания и тихая нежность. Велира с самого их знакомства удивляет, как в таком крупном и сильном теле может жить настолько добрая и нежная натура. В каждом движении и слове Ивана с сыном, с Велиром и даже с другими жителями всегда мелькает что-то такое, чего знахарь в своей жизни никогда не видел. Что-то светлое и спокойное. Хотя, может это он просто не видел такого в постоянной череде болезней и недовольных пациентов. Велир чуть отстраняется, и Ваня касается короткими поцелуями его щеки, лба, переносицы. Не напирает, не лезет, не намекает на что-то большее, и знахарь успокоено подставляется под прикосновения, поглаживая ладонями чужие лопатки. Они не говорят об этом пока что, но оба знают, что на утро между ними что-то неуловимо изменится.

***

На груди Вани – броня, на поясе – огромный меч. В синих глазах искрятся встревоженно вина и сожаление. Велир, почувствовав, как сжалось в глотке плохое предчувствие, подходит к нему ближе. – Ваня?.. Ты зачем железо на себя нацепил, Вань? Он тянется рукой вперёд, касается кончиками пальцев чуть шероховатых доспехов. На Ване это смотрится чужеродно, неправильно. После того, как он видел его в свободных рубахах и забавном зимнем тулупе, немного маловатом ему в плечах, лицезреть Ивана в кольчуге – дикость. Канарду бы возделывать поле, целуя Овсянку в нос во время отдыха, и ворчать на сына, снова убежавшего гулять с Василем к реке без обеда. Но не это. Не война. Краем глаза Велир замечает стоящую неподалёку от дома фигуру Константина. Потерянный король, нашедший своего рыцаря и принца. Велир не мог злиться на Ваню, когда узнал. Не после того, как услышал, что ему пришлось пережить. Но надеяться, что их жизнь останется прежней было глупо. Знахарь качает отрицательно головой. – Нет. – Я должен. – Хера с два ты кому-то что-то должен. Не после всего, что сделал для него! – Он мой король. Велир фыркает зло, собираясь отвернуться, но за запястье мягко ловит знакомая тёплая ладонь. Гладит ласково пальцами кожу, и у знахаря просто нет сил отстраниться. Никогда этих сил не было. Ваня тянет его к себе, оглаживает щёку чуть шершавой ладонью, касается губами. Выглядит это как прощание, и Велир отвечает немного напористо и зло, не совсем так, как они привыкли. Голос Вани тихий, когда он проговаривает негромко: – Всё хорошо. Я люблю тебя. Прости. Он не обещает вернуться, никогда не обещал того, чего выполнить не сможет, и Велир чувствует, как свербит что-то больно под рёбрами. «Хуй с вами», думает, «на войне всегда лекари нужны».