его сердце

Потрескавшийся потолок, капающая из крана на кухне вода, чей раздражающий звук слышится через картонные стены, запах курева из подъезда. Серая мгла осени за окном, паук в углу и продавленный матрас на удивительно крепкой кровати. Она чуть скрипит, когда Василь садится на неё с длинным усталым выдохом. Небольшая комната коммунальной квартиры не пышет роскошью, но всё лучше, чем дома. Там – безразличие, тихие упрёки и явственно проскальзывающее раздражение, что отпрыск, достигший уже совершеннолетия, никак не свалит. Что ж, теперь свалил. Наконец-то. Василь валится на матрас спиной и рассматривает кривенькую тумбочку у кровати, свёрнутый вязаный ковёр и какие-то наволочки на подоконнике. Бабули нет уже семь лет, родители продали отсюда всё, что могли. Ну, разве что кровать оставили – чтобы вынести её, нужно разбирать, а отец никогда не отличался усердием хоть к какому-нибудь виду деятельности. Василь фыркает, вспоминая, в какой они с матерью были ярости, когда узнали, что бабушка отписала комнату ему. Спасибо, бабуль. Небольшая сумка с его скромными пожитками открывается с трудом – молния зажевала ткань какой-то футболки. Василь чертыхается, стараясь расстегнуть её без нанесения урону вещи, которых у него и так мало, и чуть вздрагивает, когда кто-то сзади проговаривает весело: – О, новый сосед! Василь резко оборачивается и натыкается взглядом на высокого худого парня с копной чёрных кудряшек на голове. Тот улыбается, светя чуть сколотым левым клыком, и протягивает руку. Василь, понимающий, что поганить отношения с людьми, с которыми ещё жить рядом, идея плохая, пожимает чужую ладонь, оказавшуюся гораздо крупнее его собственной. Его всегда бесило, что небольшие ладони достались ему от придурка отца. Он проговаривает ровно, смотря в чужие глаза, в тусклом освещении кажущиеся то ли серыми, то ли грязно-голубыми. – Василь. – Ни-Коля. Заминка соседа выходит странной. Хотел полным именем, но ограничился коротким? Будто это как-то поможет им сблизиться. Ну хоть не посмеялся над Василем – так его называла бабуля и хера с два его будут звать так, как любит орать полное имя отец, будучи пьяным в дрова. Его новый знакомый, судя по всему, уходить не спешит. Чуть проходит внутрь, смотрит зачем-то в окно, вид из которого открывается на тихий полузаброшенный двор, и комментирует бодро: – Нужно заклеить окна, а то скоро тут будет дубак. Вода в кране сначала очень горячая, потом очень холодная, а потом нормализуется, не обожги руки. Третья плитка слева в нижнем ряду в ванной постоянно отваливается, поэтому лучше не касайся её. – Коля подходит, собирается было сесть с ним рядом на кровать, но Василь стреляет в него предупреждающим взглядом убийцы, и он понятливо отходит ближе к двери, но всё равно продолжает. – Вторая справа конфорка в плите может вылетать, так что лучше ей не пользоваться. Добро пожаловать в наш цирк. – Спасибо. Василь отвечает коротко и холодно, впрочем, запомнив всё, что Коля сказал. По опыту он уже знает, что этот его тон обычно отпугивает людей, чего он сейчас и добивается. Коля, облокотившийся об косяк, рассматривает его в повисшей тишине несколько мгновений, после чего опять улыбается и тянется закрыть дверь, которую так беспардонно без стука открыл. Проговаривает напоследок: – Если нужна помощь, моя комната справа. – Непременно обращусь. Раздаётся стук двери, едва слышный звук уходящих шагов и хлопок – Коля зашёл в свою комнату. Вот только шумных говорливых соседей ему тут не хватало, и так голова трещит от недосыпа. Василь вздыхает шумно и открывает скрипучую дверцу тумбочки. Оттуда на пыльный пол выпадает потёртое фото – молодая бабуля, наверное, ещё его возраста. Василь улыбается, аккуратно разравнивая карточку по краям, и бережно вставляет её в щель небольшого мутного зеркала, висящего у двери. Нужно купить рамку.

***

Первая сессия в медицинском даже для Василя, привыкшего к учёбе и дисциплине, выжимает его до состояния зомби. Он пьёт дешёвый кофе, ест какие-то пресные каши из пакетиков, убеждая себя, что если каша – то полезно, и почти не спит. Василь как раз заканчивает учить тридцать восьмой билет по основе возрастной физиологии, когда кто-то коротко стучит в дверь и спустя пару мгновений, не получив ответа, открывает её. Так идти напролом может только один человек, по опыту он уже знает, и вздох раздражения срывается с губ. – Коля, я занят. – Я вижу. – Тогда зачем ты-… Знакомая смуглая рука аккуратно отодвигает конспекты с небольшого стола, который Василь забрал у какой-то женщины, несущей его на помойку. Прежде, чем он взрывается от такого безалаберного вторжения в своё пространство, у тетради с лекциями возникает тарелка с едой. Картофельное пюре с консервированной скумбрией. Василь моргает, думая, что у него начались галлюцинации. Замирает, как постоянно зависающий в сорок второй аудитории старый компьютер, и начинает соображать только когда Коля, положив рядом с тарелкой чистую ложку, говорит тихо «я не буду мешать, поешь» и уходит, беззвучно прикрыв дверь. Раздаётся через пару мгновений гудение труб, по которым на кухню течёт вода, и шум моющейся посуды. Василь не понимает, что это такое было, но времени идти и выяснять, что на соседа нашло, у него сейчас нет. Пюре пусть и с комочками, но вкусное. Он проглатывает его, почти не жуя, только сейчас замечая, насколько проголодался. Сразу становится теплее. Василь выходит из комнаты уже ночью с тарелкой в руке. Останавливается у соседней двери, раздумывая, но всё равно проходит мимо. Три ночи, не будить же человека, чтобы сказать «спасибо». Поблагодарит ещё. Сессию он закрывает на «отлично».

***

Утро позднего декабря морозное и удивительно яркое. Василь выходит из комнаты на кухню, намереваясь опять заварить себе тот ужасно горький кофе и чуть тормозит, когда видит, что там уже кое-кто есть. Чувствуя себя отчего-то неловко, он всё же проходит к плите. Коля, стоящий у приоткрытой форточки окна, быстро докуривает и выбрасывает сигарету, будто пойманный за неприличным действом школьник. Василь говорит негромко, зажигая конфорку спичками: – Так это из-за тебя по утрам куревом воняет. – Балуюсь немного. Василь оборачивается, опирается спиной о столешницу, становясь напротив соседа с другой стороны окна. В утреннем морозном свете его глаза синие-синие, шрам на левой брови ярко выделяется пятном на смуглой коже. Интересно, как он его получил? Отметина почти единственное, что портит гладкую кожу, и он рассматривает Колю, думая, что ему бы с такой внешностью в какое-нибудь медиа рожей светить. Хотя он явно не в проигрыше и на лингвистическом со своими тупыми шутками про работу языком. Поймав себя на этой мысли, Василь даёт себе мысленный подзатыльник. Нашёл, о чём думать. – Спасибо. За еду. – Да не за что. Коля жмёт плечами, обозначая, что дело было пустяковым, и, по сути, так и есть. Но Василь, не знавший заботы вот уже семь лет, не может погасить в себе гадкую паранойю. – Зачем ты это сделал? – Так ты не жрал почти. – А тебе-то что? Коля приподнимает в немом вопросе брови. Прищуривается подозрительно, тянет губы в ехидной улыбке, и Василь тут же жалеет, что спросил. Чувствует, как почему-то смущение расцветает в груди. – Дружище, если у тебя есть социопатические наклонности, это не значит, что они и у меня есть. Я хотел помочь. Знаю, как на нервяке не чувствуешь голода, зато потом ебошит в три раза сильнее. – Нет у меня никаких наклонностей. – Ой ли? Этот твой взгляд патологоанатома перед вскрытием каждый раз, когда ты недоволен, говорит об обратном. Сосед сдвигает сурово брови, пытаясь сымитировать этот самый взгляд, и Василь наблюдает за его подвижным лицом с выражением глубокого скептицизма. Ждёт, когда Коле надоест, после чего вздыхает глубоко, поворачиваясь, чтобы выключить закипевший чайник. Заваривает кофе и, прихватив чашку, возвращается в комнату. Коля всё ещё раздражает.

***

Новый год перестал иметь какое-либо значение для Василя уже давно. Бессмысленная суета и вера в какое-то чудо, которые в его семье всегда выливались в пьянку многочисленных родительских дружков. Он не намерен высиживать до полуночи, чтобы посмотреть обращение президента, и не готовит никаких праздничных блюд. В комнате его только одиноко висит моток мишуры, которую притащил Коля и бросил на люстру, а Василь не смог дотянуться без стула, чтобы её снять. Ему даже банально не с кем праздновать, поэтому Василь планирует просто как всегда лечь спать, пусть и с ватагой орущих сверху и снизу соседей это сделать сложно. Он уже лежит в кровати, читая перед сном книгу, взятую из университетской библиотеки, когда слышит справа громкий звук чего-то упавшего и раздавшиеся следом глухие ругательства знакомым голосом. Коля здесь? Из его комнаты с самого обеда не доносилось ни звука, и Василь решил, что тот просто свалил праздновать со своими друзьями, которых у этого клоуна с длинным языком должно быть предостаточно. Но, судя по всему, Василь ошибся. Он остаётся на месте ещё несколько мгновений, но затем всё-таки одёргивает одеяло и поднимается, обувая тапки. Выходит в коридор, стараясь ступать тихо, и останавливается у чужой двери. Постучать и войти кажется непосильной задачей, и Василь стоит с поднятой рукой, чувствуя отчего-то, как сердце колотится в глотке. Пялится на зеленоватую дверь с криво нарисованной миниатюрной лисой в углу, и дышит, вслушиваясь в звуки за ней. И как Коля это делает? Взрыв хохота от соседей сверху заставляет его чуть ли не подпрыгнуть от неожиданности. Обозвав себя последним идиотом, он всё же стучит, громко и несколько раз. В ответ внутри слышится копошение, звонкий звук стукнувшейся обо что-то посуды и ворчание. Закатив глаза, Василь поступает по примеру соседа – просто заходит внутрь без приглашения. Он не бывал здесь все эти месяцы, хотя Коля и звал шутливо бахнуть самогона вместе с ним. Такая же планировка, обстановка едва ли богаче, чем у Василя, разве что кровать шире, с ярким жёлтым пледом на ней. Коля, не смотря на привлекательную и наверняка мягкую постель, лежит на полу у стены. Поворачивает голову на вошедшего и щурится, будто у него плохое зрение. В воздухе витает запах алкоголя и мандарин. Видимо, узнав вошедшего, Коля широко улыбается, салютуя зажатой в руке бутылкой. – Ты чё здесь, Васютка? У тя ж семья есть. Прздновать надо… Говорит он уже немного невнятно, кое-как усаживаясь, облокотившись о стену. Василь, после отца не переносящий пьяных людей, почему-то испытывает сейчас только лёгкое раздражение от того, что этот идиот сидит на холодном полу в легких футболке и шортах без носков. Он отвечает ровно, чуть подходя ближе: – Могу задать тебе тот же вопрос. Улыбка не сходит с лица Коли, становится какой-то болезненной и отчаянной, когда он проговаривает: – А у меня семьи нет. Опрокидывает тут же почти пустую бутылку в себя, и Василь уверенным движением забирает её из чужих рук, отставляя в сторону. Накидался и так уже знатно. В груди что-то щёлкает от осознания. Василь как-то и не спрашивал никогда о семье Коли. Отвечал только на вопросы, что тот задавал, а в ответ не интересовался. И правда, почему сосед здесь живет? Явно не от хорошей жизни. В такие места идут только те, кому больше некуда. Коля фыркает в ответ, начиная очищать мандарин, лежавший на его коленях. Склоняется, старательно счищая кожуру, так что Василю видны только его чёрные кудряшки и длинные пальцы, сосредоточенно держащие фрукт. Вдоволь насмотревшись на это, он проговаривает: – Вставай. – Зачем? – Ты сидишь на холодном полу. Заболеешь. В ответ раздаётся тихое хмыканье. – А тебе-то что? Коля запрокидывает голову, чтобы посмотреть на собеседника, опёршись затылком о стену. Непривычно смотреть на него сверху вниз. – Ладно. Продолжай морозить зад. Василь раздражённо складывает руки на груди, награждая его ледяным взглядом и отворачивается, собираясь вернуться в свою комнату. Вот черта с два он теперь хоть раз полезет к кому-то первым, да ещё и с помощью. – Стой, прости, я… Сзади раздаётся тихий шмякнувший звук упавшего мандарина, а затем более громкий – упавшего тела. Василь тут же разворачивается обратно, видя, как Коля потирает ушибленный локоть. Не удержал равновесие, резко поднявшись. Недоразумение. Василь присаживается рядом, ощупывает быстро руку, но там только ушиб, максимум будет синяк, и тянет вверх, помогая подняться. Он чего угодно ожидает – от навалившегося неуклюжего тела до того, что соседа может вырвать прямо на него, но Коля просто… неожиданно обнимает. Обхватывает за плечи, утыкается лицом в волосы с высоты своего роста и просто стоит так несколько мгновений. Василь замирает, не зная, что делать. От Коли пахнет мандаринами, корицей самогона и странным хвойным шампунем. Несмотря на то, что он сидел на полу, от тела идёт жар прямо через тонкую футболку, и Василь сглатывает, чувствуя под ладонью, непонятно как оказавшейся зажатой между ними, чужое сердцебиение. Он так давно никого не обнимал и это оказывается таким… приятным. Коля шепчет тихо прямо на ухо так, что мурашки непроизвольно бегут по коже: – Прости, просто ты тут, и ты такой… ты. – Исчерпывающе. От ответного фырка прямо в ухо Василь вздрагивает, и Коля отстраняется, поняв, наверное, что накинулся с объятиями на соседа, который и разговаривает-то с ним только в хорошем настроении. Василю сразу же становится холодно. Он помогает неуклюжему Коле дойти до кровати, накидывает сверху плед и собирается было уйти, когда чувствует осторожную хватку на запястье. Коля больше не улыбается. Смотрит непонятно как-то, тихо спрашивая: – Побудешь со мной? Чуть-чуть. Пожалуйста. Василь сглатывает. Раздумывает пару мгновений, ощущая на запястье мягкую хватку горячих пальцев, и ложится, убеждая себя в том, что всё равно сейчас из-за шумных соседей не сможет заснуть. Коля тут же отодвигается, освобождая ему место. Ложится набок, подперев щёку подушкой, и Василь, чувствуя себя бревном, неловко укладывается рядом, потому что особого пространства для манёвра на этой кровати у них нет. Он понятия не имеет, что делать и говорить, но Коля начинает сам. Проговаривает тихо: – В такие дни скучаешь больше, чем обычно, понимаешь? Василь отводит взгляд, смотря на украшенную старенькой гирляндой стену. Вспоминает, как в детстве бабуля всегда дарила ему на новый год сладкий подарок. Прятала деньги на него от дочери и зятя, и они вдвоём втихаря распаковывали его у ёлки, пока родители пьяные голосили на кухне. Вспоминает, как нарезали с ней еловые ветки и ставили их в большую банку вместо новогоднего дерева. Бабуля делала украшения – бантики из бечёвки и всякие мелочи на ниточках, а Василь украшал, гордо показывая ей результат. Тоска, обычно заглушаемая прошедшим временем и прочими мыслями, скребёт коготками внутри. – Понимаю. Коля кивает, сжимая подушку длинными смуглыми пальцами. – Они разбились под Новый год. Мне было тринадцать. – Кол-… – Нико. – Перебивает неожиданно. В синих глазах пляшут отблески гирлянды, и Василь запинается. – Родители звали меня так, но в детдоме… Коля всем привычнее. Он отводит взгляд на словах о детдоме, и Василь слышит невысказанные явно неприятные воспоминания. Проговаривает тихо, будто пытаясь попробовать новое имя на вкус: – Нико. Грустная улыбка, блеснувшие в глазах огни. – Меня давно никто так не называл. – Я могу звать тебя так. – Только если сам хочешь. Василь сглатывает, смотрит, не отрываясь, на чужое лицо, впервые сбросившее перед ним маску вечной бодрости и веселья. Кол-… Нико смотрит в ответ также, придвигается ближе медленно и осторожно. Воздух будто становится гуще. Василь выдыхает тихо почти в чужие губы: – Хочу. И Нико касается его губ своими. Аккуратно, едва-едва, это даже за поцелуй считать нельзя, только мазнувшее прикосновение. Василь замирает, не зная, как реагировать, что ему делать. Понимает только, что хочет получше узнать прикосновения этих губ. Хочет по-настоящему. Но Нико уже отстраняется. Смотрит широко раскрытыми глазами и выглядит странно напуганным. Раздается тихое и опасливое: – Будешь бить?.. Василь хмурится недоумённо. Второй раз за пять минут этот человек удивляет его. И если первый раз оказался приятным, то второй явно не очень. – Чего? Нико чуть отворачивается. Взгляд его начинает бегать, руки мельтешить по оставшемуся между ними пледу. – Ну, я парень и я поцеловал тебя, так что это было бы логично. Прости, я идиот, это всё самогон, я никогда не… – Нико. – Василь хватает его за запястье и сжимает крепко, обращая на себя внимание. – Успокойся. Всё нормально. Нико замирает. То ли от этого звучания своего имени, то ли от прикосновения. Смотрит взглядом потерянного щенка, боязливо подходящего к незнакомым людям на своём пути, и Василь немного ослабляет хватку. Проговаривает, как он надеется, успокаивающе: – Я не собираюсь никого бить. Откуда этот вопрос взялся вообще? Нико снова отводит взгляд, неловко краснея. Наверняка жалеет, что этот вопрос вырвался спьяну, но Василь запоздало осознаёт – спрашивает, потому что так уже было. И явно не раз. Да вашу мать. Из груди вырывается злой выдох. Не на Нико, а на неадекватных идиотов, не способных спокойно сказать нет, решающих всё агрессией и силой. Нико всё ещё зажатый, ситуация становится неловкой с каждой минутой всё сильнее, и Василь делает единственное, что приходит ему на ум. Придвигается сам и прижимается к чужим губам ближе, сильнее. Так, чтобы почувствовать. Губы Нико мягкие и тёплые. Целовать их приятно, как и ощущать осторожное прикосновение горячей ладони к шее и плечу. Они сдвигаются теснее, чтобы быть ближе, и Василь немного скованно кладёт свою руку на чужой бок. Ведёт к лопаткам, поглаживая кончиками пальцев через футболку, и чувствует мягкий укус на нижней губе. Приятно. Соседи сверху роняют что-то, по звукам похожее на ёлку. Президент говорит поздравление, бьют куранты. Раскрытая книжка продолжает лежать на пустой остывшей постели, пока в соседней комнате два одиноких человека больше не одиноки.