его сердце

Нико противоречивый. Вроде бы тактильный до жути, любит касаться волос, переплетать их пальцы и жаться на кровати теснее к спине. Но в то же время часто замирает неожиданно, отстраняется, ходит приведением по комнате словно в нежелании чувствовать даже чьё-то присутствие рядом. Нико много болтает, очень много, но все эти слова - не о нём, не о его жизни, и никакого смысла для Василя, говорящего только по делу, не несут. Но он всё равно любит слушать этот голос, пусть никогда об этом и не скажет. Нико одновременно раскрепощённый и зажатый, с озорной улыбкой, но вечным отпечатком грусти в синих глазах, и Василь очень хочет вытащить из него это. Понять, узнать, что того гложет, почему он иногда так себя ведёт. Но у Василя навыки коммуникации хуже развиты, чем способности писать стихи, и он не знает, что ему нужно сделать, чтобы вытащить Нико из раковины, которая приоткрылась в ту ночь на Новый год. Ему впервые хочется узнать кого-то ближе, и медленное ощущение осознания собственных чувств, постепенно оттаивающих от долгой заморозки, похоже на покалывание в кончиках пальцев. Василю привычнее закрыться, огрызнуться, оградиться стеной, но присутствие Нико рядом не вызывает такого желания. Это странно, но приятно. Злость и гнев вспыхивают в Василе с силой, которую он раньше никогда в себе не ощущал, когда в ответ на шутливое угрожающее движение от него Нико отшатывается. Сжимается в защитную позу инстинктивно, приподнимая плечи и закрывая бока и живот, и Василь замирает с широко раскрытыми глазами. Какими бы ублюдочными ни были его родители, максимум, что Василь получал от них – подзатыльники и пинки, в остальном дело чаще обходится криком и швырянием вещей. Его не избивали никогда намеренно только чтобы причинить боль, но он всё равно понимает, что означает эта поза. Зная, что нужно взять взорвавшиеся эмоции под контроль, Василь медленно опускает руку и молчит. Смотрит на чужое побледневшее лицо, неуверенный отведённый взгляд, и, не сдержавшись, медленно протягивает руки вперёд, чтобы обхватить ими тёплое худощавое тело. Нико молчит, что само по себе уже плохо. Не реагирует на прикосновение несколько мгновений, но затем осторожно обнимает в ответ, привычно уже уткнувшись лицом в волосы Василя. Они стоят так пару минут, после чего Нико отмирает, вновь начиная болтать о какой-то чепухе. Василь не слушает, потому что знает уже – ничего важного в этом потоке слов нет, и просто успокаивает себя в ощущении чужого тела в своих руках, тёплого и постепенно становящегося родным. Что-то злое и скалящееся внутри затихает, но Василь всё равно с отчётливо ясным разумом осознаёт – если бы хоть раз увидел и встретил людей, из-за которых Нико пришлось учиться защищаться даже от человека, который ему нравится и которому он доверяет, то сделал бы какую-нибудь глупость, так ему не свойственную. Они не говорят об этом. Продолжают делать вид, что всё нормально. Готовят нехитрые блюда на маленькой кухне, шутливо переругиваются в комнате и целуются всё ещё осторожно, будто пробуя друг друга на вкус. Хотя вид длинной шеи Нико, когда он выдыхает дым от сигареты в форточку, приподняв подбородок, будит в Василе желание впиться в эту кожу совсем не осторожно, но он только смотрит. Чувствуя тёплые объятия со спины и слабо касающееся шеи тёплое дыхание, Василь не может заснуть и думает. Думает об этом чёртовом шраме, который не даёт ему покоя ещё с первых их встреч. Бледная отметина, пересекающая бровь. Такая могла остаться от глубокого пореза или удара чем-то тяжёлым, способным пробить кожу до крови. Думать об этом не хочется, но, мать его, думается, и Василь раздражённо ёрзает, переворачиваясь на другой бок. Утыкается лицом в тёплую шею и обхватывает левой рукой за бок, греясь о чужое присутствие. Нико в ответ вздыхает в полусне и снова обнимает его, чуть сместившись на кровати вниз. Отросшие кудряшки касаются лба Василя, чуть щекочут кожу, и он поднимает ладонь, чтобы осторожно поправить пряди назад. Пропускает их через пальцы, мнёт, зарывается рукой в растрепанное гнездо густых волос, мягко поглаживая затылок, и Нико в ответ на касания трётся щекой о подушку, поддевает её носом с довольным выдохом. Будить его Василь не хочет, хватит присутствия одного человека с бессонницей в этой комнате, поэтому руку убирает и расслабляется на кровати. Заснуть удаётся только под утро. Терпение кончается в выходной, когда они валяются на кровати Нико, лениво переговариваясь время от времени. У Василя первая практика, пустяковая, просто ходить в больницу, наблюдая за тем, как работают другие врачи. Пишешь впечатления в тетрадку, которую потом всё равно никто не прочитает, но Василь с упорством отличника, который бесит всю группу, каждый раз находит несколько вопросов для докторов. Но всё равно дел особых нет, дни более-менее свободные, и Василь наблюдает, как Нико смотрит на своём побитом жизнью телефоне какое-то видео на итальянском, время от времени проговаривая слова, которых, наверное, не знал. Звучит очень красиво, особенно этим его чуть пониженным сосредоточенным тоном, от которого у Василя обычно что-то нагревается в районе живота. Видео заканчивается, но Нико некоторое время продолжает лежать на животе поперек кровати, уставившись на плед. Скорее всего, проговаривает выученные слова про себя. Василь не замечает, как засматривается на плавную линию чужой спины, скрытой под просторной футболкой, поэтому чуть сжимает губы, чувствуя, как теплеют щёки, когда натыкается неожиданно на синий взгляд. Чуть улыбнувшись, Нико проговаривает тихо: – Ti hanno beccato, bella faccia*. Василь хмурится, недоверчиво прищурившись. – И что это значит? Гадость какая-нибудь? – Ага. – Нико приподнимает брови и ухмыляется. – Гадость. У него при улыбке ямочка появляется почему-то только на левой щеке. Это глупо до невозможности, но Василь каждый раз сдерживает желание коснуться её, провести пальцами по коже к губам, приласкать чувствительное место под горлом, почувствовав бьющийся там пульс. И вроде бы ему можно это сделать, они же целуются почти каждый день, но Василь скованное бревно, и он боится сделать что-то не так, поэтому не делает ничего. Вид Нико так и лучится самодовольством. Он чуть меняет положение, перекатываясь с живота на бок, и кладёт голову на согнутую в локте руку. Разглядывает с улыбкой, и в ярком весеннем свете на его лице снова выделяется этот чертов шрам. Василь цепляется за него взглядом и проговаривает, сам от себя не ожидая такого осторожного тона: – Откуда он? Нико хмурится недоумённо, не понимая. – Кто? – Шрам. Улыбка, которую Нико тут же натягивает на лицо, Василю знакома. Он терпеть её не может. Нико улыбается так всем. Улыбался так ему в первые недели знакомства. Натянуто, фальшиво, излишне радостно и легкомысленно. И не поймёшь, что что-то не так, если не видел другой, настоящей улыбки. – О, – начинает Нико, пафосным движением отбрасывая прядь волос со лба, чтобы показать шрам во всей красе, – ты о том, что придаёт мне нотку мужественности и харизмы? Слова, опять бессмысленные слова, и Василь хмурится в ответ. – Нико. Тот фыркает в ответ, подвигаясь к нему ближе, ложась рядом, и шевелит бровями. Говорит хриплым голосом, подражая тому странному персонажу из мрачного фильма, что они недавно посмотрели: – Хочешь знать, откуда эти шрамы? Смеётся, явно довольный собой, и Василь хмуро выдыхает. Перемещается на постели, и, повалив Нико на спину, садится сверху, сжав несильной хваткой чужие запястья. – Хочу. Откуда. Нико, удивленно округливший глаза, чуть ёрзает в непривычной для них позе, и немного растерянно улыбается. Подушечки пальцев Василя, лежащие поверх внутренней стороны чужих запястий, слабо чувствуют ускоряющийся пульс. Он взволнованно думает было, что мог напугать своим напором, но Нико, напрягшийся от неожиданности, постепенно расслабляется, позволяя ему сидеть сверху. Проговаривает довольно: – Ммм, Василевс, какой ты требовательный, оказывается. Василь молчит в ответ, знающий уже, что Нико нужно дать выдохнуться прежде, чем тот расскажет что-либо важное. Ему скажи слово – он десять в ответ, если не двадцать, поэтому Василь просто смотрит в синие глаза прямым напористым взглядом, следя за мелькающими в них эмоциями. Он не то, чтобы чувствительный, но различить явный дискомфорт в состоянии. Если Нико и впрямь не захочет говорить, он отстанет. Без ответной реакции и материала для дальнейшей болтовни, пустая улыбка быстро сходит на нет. Нико выдыхает, отводя взгляд куда-то в потолок, и сглатывает (Василь на это мгновение одаривает чужую шею пристальным вниманием). Голос его тихий, совсем как тогда, пару месяцев назад, когда он начинает говорить: – Я плохо помню тот день. Только что было темно и больно, а потом уже врач зашивает мне лицо. – Нико фыркает мрачно. – И что, если тебя всё же повалили, нужно закрывать голову. Мне было пятнадцать. Всё было даже терпимо до того, как… Как они узнали. Что би, что гей, для них всё это было в одной категории «пидоров», так что… Нико пожимает плечами, что в его лежачем положении выглядит немного неловко. Говорит так, будто это в порядке вещей и вполне закономерный итог. В принципе, в российских реалиях так и есть, но Василь всё равно зло хмурится. Сжимает руки неосознанно, но, ощутив под пальцами чужую нежную кожу, тут же разжимает хватку. Представляет реакцию собственных родителей, узнай они о том, что он целовался с парнем. Отец бы, наверное, убил, да и мать не стала бы мешать. Не то, чтобы Василь планировал когда-либо им говорить и терзаться тем, что не может рассказать. Пошли они нахер. Пульс под пальцами и не думает успокаиваться, Нико продолжает рассматривать потолок с такой внимательностью, будто там показывают его любимый «Звёздный путь», и Василь выпускает его запястья из хватки, напоследок огладив их руками. Садится на чужие бёдра и молчит. Что тут скажешь? Жалости Нико не потерпит, да и толку жалеть о том, что прошло и изменить нельзя. Василь смотрит, как чужие освободившиеся руки сразу же начинают мять и теребить ткань просторной футболки – как и всегда, когда их хозяин взволнован. Нужно успокоить, отвлечь как-то. Нико больше не улыбается, но Василь всё равно помнит то место, где появляется ямочка при его улыбке. Протягивает осторожно руку и касается кончиками пальцев щеки, поглаживает мягкую кожу. Синие глаза перестают сверлить потолок и обращаются (наконец-то) к Василю. В них – какая-то неуверенность, сожаление и застарелая боль. Так много эмоций, что Василь, привыкший сдерживать свои, судорожно сглатывает. Обводит пальцами скулу, подбородок, ведёт к шее и ключицам. Вздыхает глубоко, проводя подушечками между бровей, разглаживая небольшую морщинку, и касается тугих кудряшек. Будто химическую завивку сделал, ей-богу… – Зря я рассказал тебе. – Тихий голос, мягкое касание тёплых рук к бедрам. – Надо было сочинить историю про героическое спасение щенка из-под колёс машины. Василь сжимает плотнее губы. Склоняется в ответ, низко-низко, опираясь о поставленные по бокам от чужой головы руки, и отвечает, смотря в глаза: – Не ври мне. Никогда. Губы Нико чуть шершавые от весеннего ветра, но очень нежные. Всегда – нежные. Василь осторожно прикусывает нижнюю, касается языком. Зарывается ладонями в чёрные волосы и выдыхает довольно, почувствовав, как горячие ладони пробираются под футболку, проводят по бокам, щекотно задевают рёбра. Василь хочет вернуться в прошлое и предотвратить всю боль, которую Нико испытал. Хочет, чтобы стало плохо тем, кто делал это с ним. Но подобное не в его силах. А вот сделать Нико приятно, помочь стереть эти воспоминания новыми – в его. Василь углубляет поцелуй, задирая чужую футболку. Оглаживает ладонями тёплый живот, немного выступающие рёбра, сжимает легонько кожу. Чуть смещается, чтобы лечь удобнее, потяжелевший пах соприкасается с чужим бедром, и Василь на чистых инстинктах прижимается к нему сильнее, чуть потираясь. Он понимает, что делает, когда чувствует удивленный выдох Нико, разорвавшего поцелуй. Горячий стыд тут же разливается по щекам и ушам. Они ещё ни разу не делали так. Василь отстраняется, хочет было слезть и с Нико, и с кровати, чтобы убежать в свою комнату, но чужие руки удерживают неожиданно, тянут обратно. – Нет-нет, всё хорошо, хорошо. Иди ко мне. Обжигающие ладони ложатся на поясницу, прижимая ближе, с нажимом проводят по спине и ниже, пробираются за кромку домашних штанов и белья, и Василь выдыхает судорожно, уткнувшись лицом в чужую шею. Касается сам, наконец-то позволяя себе провести по линии горла носом, губами, поцеловать влажно. Быстро становится как-то жарко, не смотря на весеннюю прохладу дующих немного окон, и, когда длинные смуглые пальцы смыкаются вокруг члена, Василь издает полузадушенный невнятный звук, за который ему будет стыдно потом. Толкается в ладонь, ощущая быстрые короткие поцелуи на лице, и чуть трясущейся рукой тянется к штанам Нико. Это странно – ощущать в руке чей-то член, но тихий стон, который издаёт Нико даже от неловких движений неопытной руки, заставляет Василя забыть об этом, и он подстраивается под заданный темп. Им обоим много не требуется – Нико кончает первым, и Василь следует за ним через несколько быстрых движений. Он укладывается рядом, тяжело дыша, и касается мягко губами чужой шеи с едва виднеющейся меткой на ней. Чёрт. Он даже не заметил, когда сделал это… У Нико улыбка довольного кота, объевшегося сметаны. Он устраивается удобнее, подмяв подушку под щёку, и смотрит. Василь уже собирается спросить, что такого он увидел, когда Нико проговаривает тихо: – Ты такой красивый. Это…неожиданно. Очень. За всю жизнь Василя называли разве что симпатичным, и то, когда он был ребёнком. Бабуля часто трепала его за щеки и гладила по волосам, приговаривая, какой он хорошенький, но она его бабушка. Конечно, её внук был самым красивым для неё. Никто никогда не говорил Василю комплиментов, поэтому он теряется. Смотрит расширившимися глазами, не зная, куда себя деть, и начинает подниматься. – Нам нужно помыться… – Ты не веришь. Голос настигает, горячая ладонь смыкается на запястье, тянет обратно, и Василь садится с усталым вздохом. Вот об этом ему точно не хочется говорить, но он недавно сам инициировал разговор, который не был приятным для Нико, так что нечестно будет уйти. – Ну что? Нико сжимает его запястье, прося обратить внимание, и Василь поднимает взгляд. В синих глазах светится лукавая нежность. – Ты не считаешь себя красивым. Василь пожимает плечами. – Я обычный. – Нет. – Нико… Он запинается, ощутив касание на щеке. Они будто поменялись местами. Нико смотрит странно как-то, проговаривая: – Ты как зимнее утро. Пасмурное, слепяще холодное, отрезвляющее. Думаешь, что ничего в нём нет, кроме серости. – Василь чувствует, как опаляется жаром почти всё его лицо. Он наверняка сейчас выглядит как преспелый помидор. Это неловко, хочется спрятаться под одеялом как в детстве, но в улыбчивых глазах Нико что-то, что не даёт отвернуться. Его пальцы проводят по покрасневшим щекам. – А потом прилетают снегири и восходит солнце. И нет ничего прекраснее. Василь опускает лицо с громким выдохом. – Да ты что творишь, господи… Нико склоняет голову с улыбкой. – Повышаю тебе самооценку? – У меня адекватная самооценка. – Ой ли? Василь взрывается, поднимаясь с постели. – Иди ты знаешь, куда! – Если только в твою. Василь бросает ему в лицо подушку и ретируется ванную. Щеки никак не остужаются даже ледяной водой.