его сердце

«Ничего со мной не случится», говорит Ваня и пропадает через трое суток. В первую половину дня Костя даже не догадывается, что что-то не так. Они расстались с Канаровым утром как обычно – с поцелуем у двери и нетерпеливо крутящимся у ног Овсянкой с поводком в зубах. Ваня должен был погулять с щенком и тоже отправиться на работу. Рутинный день, обычный будний вторник. Но затем минует обед, во время которого Косте не приходит ни одного сообщения в то время, как обычно Канаров не упускает возможности прислать ему в перерыв то какой-нибудь мем, то видео с угрюмыми котятами и подписью «смотри, это ты». Костя косится хмуро на темный экран телефона и говорит себе, что ничего страшного в этом нет. В конце концов, может, у Вани просто много работы. К вечеру тишина остаётся всё такой же глухой, и Федоров, игнорируя собственное же правило не торчать в телефоне в рабочее время, открывает диалог и пролистывает последние сообщения, сам не зная, зачем это делает. Проверяет, работает ли сеть, но она в полном порядке, да и парочка уведомлений от подчинённых приходила за день. Федоров отправляет короткое «Ты в порядке?». К концу рабочего дня сообщение остаётся висеть непрочитанным. Звонок сразу перебрасывает на автоответчик. В ладонях зудит какое-то нехорошее предчувствие, но рациональный ум твердит, что он просто параноик. Ваня мог выключить телефон, потерять или просто забыть где-то, волноваться не о чем. Наверняка он уже на пути домой или гуляет с Овсянкой перед ужином. В очередной раз взглянув на серые галочки напротив сообщения, Костя выдыхает взволнованно и решает поехать домой пораньше просто на всякий случай. В квартире темно и тихо, когда он заходит в неё, открыв своими ключами. Овсянка не выбегает радостно навстречу, Ваня не выходит из-за угла со смешливым «ну что, испугался?». Поводка на месте нет, и Костя выбегает из подъезда в надежде, что застал Канарова как раз за вечерней прогулкой со щенком. От картины пустой и мёртвой квартиры по позвоночнику бежит холодок. Федоров сглатывает, быстрым шагом проходя по маршруту, которым обычно пользуется Ваня. Немного дрожащей рукой нашаривает телефон и набирает знакомый номер. – Алло? – Тёть Насть. – О, Костюш, здравствуй! Голос её спокойный и умиротворённый, на фоне о чём-то ворчит Евгений Канаров, наверняка ругаясь на новомодную микроволновку, которую Костя им подарил на прошлый Новый год. Федоров судорожно вслушивается, надеясь заметить и второй голос, но не может. Проговаривает, пытаясь звучать спокойно: – Да, добрый вечер. К вам Ваня сегодня не заезжал? – Нет, дорогой. Вы же собирались в субботу заехать вместе? – Д-да. – Федоров прочищает горло, заставляя голос не дрожать. – Да, конечно. – У вас всё хорошо? – Да, отлично. Наверное, мы с ним разминулись. Доброй ночи. Он сбрасывает вызов и, почувствовав сильный приступ тошноты, склоняется, упираясь ладонями в колени. Перебарывает приступ головокружения, пытаясь понять, куда ещё мог Ваня деться. Не предупредив, не позвонив, да ещё и… Мысль прерывается знакомым скулежом, и Костя резко поднимает голову на звук. Щурится в подступающей темноте, приседает на корточки и заглядывает под какой-то фургон. Старый и без колёс, он стоит здесь уже несколько недель, а хозяин всё никак не заберёт на металлолом. Костя чуть ли не ложится на асфальт, пачкая белую рубашку, и протягивает вперёд руку, проговаривая самым ласковым голосом, на который сейчас способен: – Эй, малыш. Иди сюда, иди, хороший. Федоров готов молиться всем богам, чтобы вылезший из-под машины щенок оказался просто чужим заблудившимся питомцем, но услышавшая знакомый голос резво выскочившая собака оказывается Овсянкой. Вслед за ним мёртвым придатком тянется поводок, и Костя механически прижимает животное к себе, чувствуя, как обрушивается в панике что-то внутри. Ваня бы никогда не бросил щенка сам, не оставил бы на улице добровольно. В животе что-то больно скручивается, но Федоров пытается дышать ровно, не давая себе упасть в истерику. Зная, что в полиции обычно требуют ждать больше трёх суток, Костя звонит Лизе. Просит её узнать телефоны самых лучших разыскивающих организаций и бредёт домой, скрупулёзно всматриваясь в каждую тень, каждый куст и каждую проходящую фигуру, смутно похожую на Ванину. Он чувствует себя потерянным ребёнком, не знающим, что ему теперь делать одному. Костя кормит голодного и грязного Овсянку, осознавая, что щенок пробыл под этим фургоном весь день, и хватается за зазвонивший телефон так, что тот едва не выскальзывает из рук. – Ну что? – Я подняла всех, кого смогла. Разослала его фотографии с описаниями. – Голос Лизы спокойный, привычно нейтральный, и Костя пытается успокоиться, концентрируясь на нём. – Все они работают круглосуточно, а когда я пообещала жирное пожертвование, засуетились еще активнее. Костя кивает, абсолютно равнодушный к этим грёбанным деньгам. Хоть всю компанию – он отдаст, если Ваня вернётся. Голос сиплый и тихий, когда он проговаривает: – Он не был сегодня на работе. Выходит, это… чем бы оно ни было, произошло буквально через несколько минут после того, как мы… как я уехал. С утра. Весь ёбанный день я сидел на жопе ровно и ничего не-… – Ты не мог знать. Костя. Слышишь? Тебе нужна ясная голова. Ради него. Сосредоточься. Федоров кивает, опуская голову низко, почти до коленей, и впутывает ладонь в волосы, больно сжимая пряди пальцами. – Да. Я здесь. – Отлично. Думаю, тебе стоит попытаться посп-… – Я поеду к ним. – Что? – Помогу с поисками. Вышли мне адрес. На мгновение на той стороне повисает тишина, после чего Лиза коротко отвечает согласием и отключается, явно отправившаяся искать нужные адреса. Костя выдыхает и поднимает подошедшего Овсянку на руки, всматриваясь в его мордочку. Обычно энергичный щенок вяло пару раз виляет хвостом. Испуганная дрожь не до конца вышла из маленького тела. – Что же ты видел?.. – Овсянка скулит, ёрзает в руках, и Костя успокаивающе прижимает его к груди, поглаживая по тёплому пушистому загривку. – Жаль, что собаки не говорят, да, дружище? Щенок коротко лижет его шею в ответ. Костя насыпает ему ещё корма и оставляет на лежанке их с Ваней любимый плед, чтобы Овсянка мог успокоиться со знакомыми запахами. На часах два ночи, когда Федоров приезжает в нужный центр. В огромной Ваниной толстовке, тёплых штанах и с капюшоном на голове он совсем не выглядит как всем знакомый генеральный директор «Фенсалора», но ему плевать. Он разговаривает с главным координатором, рассказывая всё, что знает, и смотрит, как огромная команда, уже начавшая работу до его приезда, слаженно действует, выискивая информацию и управляя поисковыми отрядами. Надежда немного загорается в сердце. И гаснет, когда поиски не дают результата на исходе четвёртого дня. Ему никто не говорит этого в лицо, но Костя не тупой и способен прогуглить информацию. Статистика ясно говорит, что люди, не найденные в течение первых двух-трёх дней, пропадают в девяноста пяти случаях из ста навсегда. «Нет, нихуя», думает Федоров, снова собираясь прочёсывать какой-то лесопарк в их микрорайоне вместе с отрядом, и валится в обморок от истощения и недосыпа. Когда он просыпается с кучей таблеток на тумбочке рядом и, игнорируя их, бредёт в маленькую ванную при Центре, чтобы умыться, в отражении зеркала на него смотрит уставший заросший щетиной бомж с запавшими глазами. Косте плевать приблизительно до самого, мать его, Марса. И на фото, гуляющие по газетам и пабликам, и на косые взгляды. Ему нужно найти Ваню, нужно найти его, иначе он просто сойдёт с ума. В кармане – телефон с кучей исходящих на один и тот же номер и десятками непрочитанных смс. «Ты в порядке?» «Если это шутка, то она ужасная» «Пожалуйста, пусть это будет шуткой, Вань» «Я нашёл Овсянку, не переживай» «Осталось найти тебя» «Ты же вернёшься, правда?» «Я так люблю тебя» «Не исчезай навсегда» «Скучаю по твоим тупым мемам» Костя смотрит на маленькую иконку с фото Вани, которую он сам же и сделал на бабушкиной даче – Канаров залез на яблоню за самыми дальними яблоками и не смог слезть сам, Федоров, конечно же, сначала сфоткал, а потом помог – и чувствует, как скрипит под пальцами пластик корпуса. Долбанные галочки остаются серыми. Он не приходит в квартиру. Не появляется там с того дня, как отвез Овсянку к Канаровым. Просто не может там находиться, в этом доме, который сейчас напоминает склеп умершего. Он говорит себе, что зайдёт туда только с Ваней. Только с ним, и никак иначе. Когда на шестой день телефон звонит, вибрируя по столу, Федоров переводит безразличный взгляд на экран, ожидая увидеть имя Лизы или кого-то из волонтёров, и чувствует, как падает к ногам сердце, когда высвечивается лаконичное «Ваня». Канаров, любящий записывать его как попало каждый день недели (последнее, вроде бы, было «Константинополь»), постоянно подкалывал Костю, называя скучным. Аппарат чуть не выскальзывает из влажных пальцев, когда Федоров хватает его. Жмёт на зеленую кнопку, чуть не промахиваясь. Голос будто не его, когда он хрипит в динамики: – Алло? – Добрый день. Вас зовут…эм… – Слышится звук, будто говоривший хочет удостовериться ещё раз прежде, чем произнести это вслух. – Констаньета?.. – Константин. – Да, это вполне логично. Голос в трубке чужой. Мужской, спокойный совершенно, будто он имеет право говорить по чужому телефону, и Костя сглатывает сухой глоткой, чувствуя, как её дерёт болью. Чужой голос с Ваниного телефона. Тошнота снова подкатывает к самому горлу, но он буквально заставляет себя спросить: – Откуда у вас этот телефон? – Мы нашли его у неопознанного мужчины. Когда включили, обнаружились пропущенные звонки, и последние из них с этого номера. Вы, как я понимаю, знаете владельца? – Да. Костя сипит в ответ, чувствуя, как закладывает уши с противным громким писком. Ощущение, будто его вытолкнули из самолёта и прокричали следом «лети!», но не дали с собой парашюта. Ветер в ушах, чувство падения и осознание своей скорой смерти. – Вы сможете приехать за ним? Или хотя бы опознать? – Я… Да, я всё сделаю. Всё как в трансе: он спокойно записывает адрес (Тамбовская область? Бога ради, что это за ебеня), слушает инструкции и садится в машину. Тихо настраивает навигатор, выруливает на автостраду и едет в полной тишине три часа. В окне машины – сплошной летний лес, навстречу – редкая попутка. Внутри всё омертвело молчит. В какой-то момент он вспоминает, что никому ничего не сказал, но потом так же равнодушно решает – уже всё. Торопиться некуда. Скажет потом. Больница небольшого городка похожа на старый двухэтажный магазин. Наверное, морг будет в подвале. Это было бы логично. Костя паркуется у заросшего травой крыльца, зачем-то поправляет смятый капюшон уже другой, но всё ещё Ваниной толстовки, берёт с собой документы, свои и его, и выходит из машины, не закрывая дверь. Старые петли скрипят, когда он проходит в здание. Стойка регистратуры ухоженная и недавно покрашенная. За ней – милая молодая медсестра, смотрящая на него со смесью беспокойства и опасения. Ещё бы. Он, наверное, похож на наркомана. Все мысли вялые, пустые и будто бы не его. Костя подходит и просит позвать того доктора, что звонил ему по поводу найденного человека. – Ох, вы приехали за ним? Наконец-то. Бедный, он так настрадался. Федоров дёргает челюстью в судороге, отводя взгляд, и медсестра тут же испаряется, стуча каблучками по старому линолеуму коридора. Врач – худой лысеющий мужчина с очками, висящими на груди на ниточках, кивает приветственно и говорит следовать за ним. «Наверное, в подвал», вяло мелькает мысль, и Костя впервые за последние часы ощущает сильную эмоцию. Ощущает страх. Врач, повидавший за всю свою практику такое, что уставший небритый мужик его уже не испугает, не спеша идёт вдоль палат. Проговаривает спокойно: – Его нашли в лесу. Не знаю, сколько он там пробыл, но степень истощения очень серьёзная. Может, он не смог выбраться сам из-за травмы головы, но точно узнать мы не можем. Костя просто идёт следом, вслушиваясь, а в голове начинают мелькать картинки раненого Вани, плутающего в лесу часами, днями, мучающегося от жажды и голода, умирающего медленно и мучительно… Приходится остановиться посреди коридора, чтобы продышаться. Если бы он что-то съел, его бы обязательно вывернуло, но Костя просто стоит и подавляет позывы, чувствуя, как немного отошедший по инерции врач возвращается и кладёт по-отечески тяжелую руку на спину, успокаивающе поглаживая. – Ну что вы, голубчик, в самом деле, впечатлительный такой? Ну всё, всё. Увидитесь сейчас с другом своим, откормите его, подлечите. Будет как новенький. Федоров так резко распрямляется, что едва не сбивает врача с ног. Вцепляется ладонью в тёплую руку как утопающий и хрипит в страхе, что ослышался: – Он…жив?.. – Живёхонек, вон в той палате, пойдёмте. Вовремя егеря нашли, ещё одна такая ночь, и, боюсь, приезжали бы за телом. Хорошо, что летом потерялся. И тепло, и съестное найти можно… Врач продолжает говорить что-то, но Костя не слушает. Потому что они заходят в палату. Потому что там у окна в инвалидной коляске – Ваня. Сидит боком к двери, с перевязанной головой, бледный и очень худой, просит о чём-то полную пожилую медсестру тихим, едва слышным голосом. – …ень нужно. Один звонок, он очень важный. – Не положено, милок, врача подожди. – Да я… – Ваня. Голос звучит, будто по нему прошлись наждачкой, но Ваня всё равно слышит. Оборачивается медленно, словно ему больно двигаться резко, и запавшие его голубые глаза тут же наполняются слезами. Протянутая дрожащая рука, тихий голос. – Кость… Четыре шага, подломившиеся колени, тепло кожи под ладонями. Костя слышит краем уха уходящие шаги и звук закрывающейся двери, но ему плевать. Пусть хоть вся больница соберётся, его сейчас не оторвать от этой старой коляски со скрипучими колёсами. Он обхватывает лицо, касается расцарапанных щёк губами, прижимает к груди, судорожно ведёт ладонями по телу, такому худому, такому слабому сейчас, но – живому, главное – живому, и начинает плакать. Запоздалая истерика накатывает неумолимой волной, и Костя трясётся беззвучно, чувствуя, как горячие капли стекают по щекам и падают на светлые, посеревшие будто волосы, не скрытые бинтами. – Ваня, Ваня, любимый мой, хороший, Ванюш, господи, блять, прости, Вань, я же искал, искал, но не там, Вань… – Тихо-тихо. Дыши. Слабое касание к спине, тихий голос, родной запах и знакомое тепло. Костя то ли прижимает к себе, то ли сам жмётся ближе трясущимися руками, и пытается успокоиться. – Кость, я… Я знаю, кто хотел тогда… кто заказал то нападение. Они сказали мне перед тем, как… Они думали, я умер. Костя едва подавляет «я тоже так думал», и касается бледного лба губами, немного отстранившись. Всматривается в любимые голубые глаза, уставшие и измотанные сейчас, и снова прижимает к себе. – Ты всё расскажешь, но сначала я отвезу тебя домой.