его сердце

Костя никогда особо от чужого мнения не зависел. Честно говоря, на окружавших его людей, помимо родителей, ему было плевать почти с самого детства, и он не мучился так часто задаваемым другими людьми вопросом «а что подумают?». Исключением в этом, как и во всей его жизни целиком, является, конечно же, одно светловолосое недоразумение, ко мнению которого он прислушивается всегда. Особенно забавно наблюдать за растерянным Канаровым, когда Костя задаёт какой-то вопрос, касающийся учёбы или проекта. Ничего не смыслящий в кодах и информатике Ваня бурчит «да не знаю я, блин, что я могу посоветовать» и очаровательно хмурится. Так как со временем потребность в одобрении отца отвалилась за ненадобностью считаться с мнением куска дерьма («Костя, нельзя так, он всё еще твой папа!»), камин-аут Федорова стал лишь ещё одним неприятным эпизодом его взаимодействия с родителем. Костя просто удовлетворён тем, что мама любит его и уважает. Издалека, весьма прохладно со звонками раз в пару месяцев, но любит. Ему этого достаточно, а на взгляды остальных ему начхать. Именно поэтому, когда Ваня вздыхает тяжело и проговаривает «надо рассказать им», Костя недоуменно приподнимает брови. Они валяются на старом скрипучем диване в маленькой съёмной квартире на окраине города, лениво целуясь и не смотря в экран пузатого хозяйского телевизора. На фоне играет заставка первой части «Пиратов карибского моря», с улицы слышно, как чья-то мама зовёт сына со двора домой. Федоров, не понимая, спрашивает: – Рассказать о чём? – О нас. Так дальше нельзя, третий год уже пошёл, а они всё еще думают, что мы просто дружим. Ваня кусает губы, смотрит в сторону куда-то напряженно, явно думая об этом не в первый раз, и Костя придвигается к нему ближе, касаясь носом щеки. Вспоминает некстати тот грустный фильм про мальчика-гея, которого не смогла принять мать. Нет, смогла, конечно, но только после его гибели. Передёрнувшись от такого сценария, Федоров вздыхает, прогоняя его из головы, и укладывается прямо сверху, придавливая Ваню своим весом. Дует в шею, и Канаров издает смешок, шутливо пытаясь спихнуть его на пол. – Ну перестань! Я серьёзно. – Я понимаю. Пойдём вместе. Ваня оглядывает в ответ скептично, кладя ладони на чужую поясницу, и начинает поглаживать пальцами спину. – Нет уж. Я же не сидел рядом с тобой, когда ты сказал. Представив пронзительный взгляд темных глаз отца на Канарове, Костя передёргивается. Нет. – У меня особый случай. – Тебя послушать, так у тебя всё особое. Федоров ухмыляется, довольно подставляясь под прикосновения. – Потому что я сам особенный. – Склоняется, чтобы коснуться губами выглядывающих из-под ворота свободной футболки ключиц. – И парень у меня особенный. – Сегодня тебе не перепадёт. – …особенный обломщик. Раздаётся рядом фырканье, и затем тишину комнаты вновь разрезают только реплики дерущихся Уилла и Джека с экрана. Костя поднимает взгляд, чтобы снова увидеть это задумчивое выражение лица. Да, ничто не может помешать Канарову загнаться. Вспомнив его семью, Федоров и сам притихает. Тёплые, любящие отношения, показавшие ему, каково это – быть семьей. Лишиться таких из-за признания будет гораздо больнее. Но и молчать дальше нечестно, не в Ванином стиле. Выдохнув, Костя спрашивает тихо: – Как думаешь, какая будет реакция?.. Синий взгляд возвращается к его лицу. Костя едва сдерживается, чтобы не начать трепать эти пухловатые щеки. Почему-то каждый раз, когда Ваня грустит, тактильность Федорова принимает поистине ужасающие обороты. – Не знаю. Оля, скорее всего, нормально, а вот родители… Не знаю. Голос пропитан сомнениями и тревогой. Не сдержавшись, Федоров обхватывает Ваню руками, упираясь щекой в плечо, и сжимает крепко. Хочется уберечь, защитить от всего, прийти и сказать самому, принять на себя удар, если он последует. Хочется прокричать каждому, кто в состоянии отказаться от своих детей – «смотри, это всё ещё твой ребёнок, как ты можешь любить его меньше за то, кого любит он?». Жаль, что это не возымеет никакого эффекта. Остаётся надеяться, что Канаровы не из таких. Костя никогда оптимистом не был, но он очень надеется. – Когда? – Завтра. У меня только первая пара будет. Федоров хмыкает. Переживает так, а на пары всё равно тащится. В попытке отвлечь Костя щипает коротко за тёплый мягкий бок, проговаривая ехидно: – Ну ты задротина. – Не всем же быть гениями как ты. – Да, такой талант редкость. – Выпендрёжник. – Зубрила. Ответ Вани теряется в поцелуе, когда Костя накрывает его губы своими, обхватив щеку ладонью.

***

Дома на кухне как всегда солнечно. Сентябрьские лучи пробиваются сквозь короткую зеленую занавеску, на плите закипает чайник. Здесь всегда было безопасно, спокойно. Наверное, впервые в жизни Ваня чувствует едва подавляемое желание сбежать или трусливо не говорить ничего родным. Но нет, так нельзя. Мама выкладывает из формочек немного остывшие свежие кексы. Оля, развалившись со своим огромным животом на папином старом кресле с подушками, точит солёные огурцы прямо из банки, пока папа сидит рядом на табуретке. Из всей семьи только он ещё не смог поймать момент, когда ребёнок толкается, и теперь ходит за дочерью как акула за добычей. Ване так не хочется портить этот день. – Вот, вот! Дай руку! – Оля отставляет банку, чуть не роняя её, и хватает отца за запястье, но тут же выдыхает. – Всё, перестала. Евгений Канаров устало и побежденно вздыхает, снова садясь на табуретку, с которой вскочил. Косится на жену, не сдержавшую смешка, и жалуется тихо: – Не хочет поздороваться с дедом. Оля фыркает, успокаивающе поглаживая его по плечу. – Как только родится, я могу тебе её хоть каждые выходные оставлять. Только вряд ли ты захочешь. – Ну-ка поосторожнее с такими заявлениями, девушка. Я, между прочим, двоих воспитал! – А мама просто рядом постояла? – А то ж. Подошедшая с тарелкой кексов в руках мама слабо стукает мужа по плечу, но тут же следом ласково проводит рукой по начавшим редеть волосам. – Не ври детям. И хватит уже сидеть над ней как коршун! Чашки где? Вздохнувший папа поднимается, чтобы достать посуду с верхней полки. Ваня смотрит, как он выбирает любимые кружки своих детей: Олину с узором из костей и черепов (напоминание о её бурной юности) и его – с полустёршимся гербом Гриффиндора. Слушая, как мама шутливо отчитывает дочь за то, что та собралась пить чай с солеными огурцами, Ваня мнёт в руках одну из нескольких цветных прихваток и вздрагивает, когда чья-то ладонь мягко касается его плеча. Во взгляде папы тревога, когда он спрашивает негромко: – Ты сегодня очень тихий. Что-то случилось? Чувствуя, как ускорившееся сердцебиение начало отдаваться в висках, Ваня кивает. Лучшего момента не будет. – Да, мне нужно…сказать вам кое-что важное. – На несколько мгновений повисает тишина, он смотрят на него с настороженностью во взглядах. – Я люблю парня. Костю. Мы встречаемся с десятого класса. Тишина становится иной. Тяжелеет, вязнет будто, и Ваня чувствует, как начинает кружиться голова. Они молчат, продолжают молчать, и неизвестно, хорошо ли это, ведь в любой момент могут начать говорить. Что-то непонимающее, злое или разочарованное – любой вариант будет ужасен, но одновременно с этим Ваня чувствует, как немного полегчало на сердце. Надолго ли?.. Может, эти секунды молчания последние, когда они были целой семьёй. Шорох движения, теплое касание на руке, тонкие пальцы. Ваня сжимает в ладони руку сестры и поднимает взгляд, чтобы увидеть её тёмные понимающие глаза. Она говорит тихо: – Я знаю с прошлого года. И я горжусь тем, что ты рассказал нам сам. – Но как… – Дверь на чердак у бабули не закрывается на замок. Ваня прикрывает глаза, осознавая. Вспоминает запахи свежих досок и сена, духоту и тёплые губы на своём теле. Они идиоты, если думали, что их никто не увидит. От поддержки сестры, на которую Ваня надеялся, но в которой не был уверен, дышать становится легче. Не выпуская её ладони из своих, он решается посмотреть на родителей. Глаза папы влажные, и Ваня взволнованно выдыхает короткое: – Пап… – Нет-нет, сынок, всё хорошо. Всё нормально, просто я… Ты молчал годами. Боялся нас… – Не вас, а вашей реакции, я просто…мам? Ваня резко замолкает, когда мама, сидевшая безмолвно на стуле, вдруг встаёт и отходит к окну. Плечи её начинают дрожать, и он подрывается, останавливаясь рядом, не уверенный в том, хочет ли она объятий от него. Но мама обнимает сама. Невысокая и маленькая, утыкается лицом в грудь сына и проговаривает глухо: – Нужно быть осторожным. Пожалуйста, Ванюш, будь осторожным. Люди здесь ненавидят очень сильно. Ваня отвечает, поглаживая её по плечам с ниточками не снятого фартука на них: – Главное, чтоб вы не ненавидели меня. – Никогда. – Облегченная улыбка сама по себе появляется на губах. Чуть успокоившись, она добавляет шутливо. – Жаль, конечно, что внуков не будет… Оля рядом всплёскивает руками, бормоча «ну да, ну да, пошла я…», после чего они все тихо смеются, сбрасывая этим смехом ужасное напряжение. Возвращаются к чаю с кексами, усевшись на свои места, и в следующие пару часов Ваня слушает редкие поддразнивания папы о том, что ему теперь придётся устроить с Костей тот же разговор, что и с Серёжей перед их с Олей свадьбой. Перед своим уходом, уже одеваясь, Ваня слышит восторженный возглас папы из кухни – ребёнок всё же толкнулся. Заглядывает в глаза провожающей его мамы и спрашивает тихо: – Ты в порядке?.. Она молчала больше всех за столом, да и Ваня не дурак. Он чувствует, насколько родители в смятении, но то, что они безоговорочно принимают его – бесценно. Ваня только мечтал об этом на протяжении трёх лет, боясь и не решаясь говорить. Опасаясь потерять теплую поддержу, лишить Костю уже второй в его жизни семьи, разочаровать их всех. Как оказалось, напрасно. Мама улыбается и слабо кивает. Поправляет и без того ровно надетую рубашку на сыне, прокручивая пуговицы, и отвечает тихо: – Нам нужно свыкнуться с этой мыслью. Поговорить вдвоём, осознать. Но ты. – Она тычет пальцем в его грудь, смотря синими упрямыми глазами. – Ты и Костя тоже, этот дуралей. Не смейте думать, что с вами что-то не так. Что вам здесь не рады или прочую чушь. Мы любим вас обоих. – И я люблю тебя мам. И Костя. Она фыркает смешливо, опуская руки. – Я знаю. А теперь иди и скажи ему, что всё прошло хорошо. Он там наверняка весь извелся. Ваня целует её в щеку на прощание и выходит на лестничную площадку, тут же доставая телефон. Восемь непрочитанных сообщений. Действительно извелся.