его сердце

Летний лес живёт буйством красок и копошащимися в чаще животными. Воздух наполнен ароматами трав и кривыми солнечными лучами восходящего солнца. Алан улыбается – пусть он и устал с дороги, но жизнь вокруг бурлит, он полон сил, а рядом у края повозки лежит свежесобранный букет полевых трав для жены, что наверняка заждалась его дома. Вот приедет, обольётся нагревшейся на солнце водой из бочки, чтобы смыть с себя дорожную пыль, и примет из её рук чистую рубаху. Они сядут за скромный стол, полный ягод с малинника под окнами, а затем… Поток мыслей прерывается неожиданным треском веток из пролеска и звуками чьего-то тяжелого быстрого дыхания. Алан приостанавливает лошадь, мягко потянув за вожжи, и осторожно всматривается в грузный ряд деревьев. Тянется было за припасённым на всякий случай за поясом ножом, но тут на дорогу прямо к повозке выбегает женщина. Испуганная, растрёпанная вся, с пораненными руками и молящим взглядом. – Помоги! Помоги, пожалуйста! Хватается за руки, тянет в сторону леса, и цыкнув успокаивающе встрепенувшейся лошади, Алан спрыгивает с повозки. – Что такое? – Мой сын… он упал, и я не могу поднять его, чтобы отнести к лекарю. Мы просто собирали грибы, и он упал, я не… – Тише-тише. Всё хорошо, я помогу, успокойся. Как зовут тебя? – Улейна. Женщина, видимо, убедившись, что он не проедет мимо, немного успокаивается. Но настойчиво тянуть в лес продолжает, и Алан быстро накидывает вожжи на ближайший сук, чтобы лошадь не ушла далеко. Идёт вслед тянущей руке, торопясь помочь мальчику – женщина не выглядит как та, у кого будет взрослый ребёнок. – Почему вы так далеко ушли? – Я хорошо знаю этот лес. Улейна улыбается облегченно, продолжая идти, и Алан слабо улыбается ей в ответ, вспоминая жену. Её каштановые пряди и тихий смех. Он соскучился, поскорее бы увидеть её. Под их шагами шуршат веточки и травы. Лес становится всё более густым и непроглядным, идти по нему всё сложнее. Впрочем, и его спутница с каждым шагом делается всё спокойнее. Шаг стихает, движения становятся плавнее и тягучее. Когда она, в очередной раз обернувшись, довольно усмехается, Алан останавливается. Пытается выдернуть свою руку из её ладони, но худые пальцы крепко вцепились в край рубахи. Он хмурится, осматривая её, и проговаривает: – Нет тут твоего сына. У тебя вообще сын есть? Улейна улыбается, отрицательно качая головой. Подходит ближе, сверкая светло-голубыми, бесцветными почти глазами, и прижимается вплотную. – Вы всегда клюёте на детей. Это так мило. И предсказуемо. Тонкие руки ложатся на плечи, ведут по ним, и после них на теле остается странное ощущение тяжести и неповоротливости. Что-то жаркое и неестественно сильное зажигается в груди, приливает к паху и щекам. Так бывало в спальне рядом с женой и когда она нагая озорно улыбалась ему, стоя по плечи в тёплой речной воде. Но тогда ему было хорошо, а сейчас – только душно. Неприятно. Алан отворачивается, когда Улейна тянется за поцелуем, привстав на носочки, и перехватывает юркую ладонь у своего паха, отводя чужую руку в сторону. Она от этого будто бы выглядит ещё довольнее. Урчит негромко: – Ещё и верный. Замечательно. – Чт-то тебе нужно? Полуулыбка сползает с её губ, сменяясь выражением лютой жадности. Алан, никогда не отличавшийся большой силой, но и не жаловавшийся на её отсутствие, осознаёт, что даже не может отпихнуть худенькое тело от себя. Бледно-голубые глаза стремительно чернеют, охрипший голос произносит: – Мне нужен ты. Жёсткие губы впиваются в его рот, но это не поцелуй. Прикосновение приносит самые ужасные ощущения в его жизни, будто сердце хотят вытащить наружу через глотку, пропихнуть всё существо куда-то вне тела. Боль нестерпима, словно саму душу потрошат, тянут, забирают чёрными когтистыми лапами, но ощущения тают с каждым мгновением, отдаляются и, в конце концов затухают. Через несколько минут Алан не чувствует уже ничего. И больше никогда ничего не почувствует. Улейна останавливается время от времени. Переводит дух, облизываясь, наслаждаясь вкусом чистой души, а затем забирает снова. Всё, без остатка. Когда она уходит, отпихнув от себя безвольно упавшее на колени тело, то даже не оглядывается. Алана найдут по оставшейся на дороге телеге. Безвольного, безразличного, спокойно смотрящего в пустоту без единой эмоции. За следующие шесть месяцев никто не сможет добиться от него ни взгляда, ни слова. Дышащий здоровый мужчина без ран и увечий. Пустой взгляд, безвольные движения, безропотное выполнение прямых приказов. О таком рассказывают шепотом, пугая маленьких детей, чтобы те не убегали далеко от дома. «Утащит тебя ведьма, и выпьет душу всю». Больше никто не добился от Алана улыбки, смеха или живого взгляда карих глаз. Ни рыдающая жена, ни мать, ни братья. Мертвец в живом теле, все начали обходить этот дом стороной. Все понимали, чем это кончится. Два тела найдут в феврале на одной постели. Молодая женщина с каштановыми волосами обнимает мужа. Сначала напоила ядом его, затем выпила сама.

***

Макс всегда чувствовал идущее от папы тепло. Словно константа – с ним безопасно, хорошо и спокойно. Как от Велира идёт шлейф безотказной помощи, от Нико – потребности в любви, а от Василя – немного тёмного налёта его прошлого, так и от Ивана Макс с детства ощущает удивительно сильное сочетание надежности и тепла. С момента пробуждения магии эти ощущения становятся ярче. Сосредоточившись, Макс может почувствовать это особое сияние у каждого человека. Лизард, обучая его, называет это аурой, душой. Тем, что делает человека неповторимым и особенным. Что делает его человеком. У кого-то аура совсем слабая, у других вроде бы светлая, но скрыта за темными участками, словно запятнанная ржавчиной сталь. У немногих – сильная и стабильная. У детей всегда чистая и невинная, будто бы сладкая даже. Ощущения эти странные, перемешанные во всех органах чувств разом, и Макс путается в них, пытаясь разобраться на примере своих родных. Проще всего с папой. Даже сосредотачиваться не нужно, чтобы уловить его мощную ауру. Солнечный свет, тёплая надежность и кислинка верности на необъятном пласте любви. Макс пытается распробовать, разложить по полочкам, научиться управлять этими ощущениями, чтобы натренировать этот навык для будущего, сидя на кухне и наблюдая за копошащимся в домашних делах Иваном. – Ты сейчас во мне дырку просмотришь. Вот как здесь. Он фыркает, приподнимая руки с лежащей в них накидкой – Макс зацепился за ветку в лесу и немного надорвал её край. На столе разложены нитки с небольшой подушечкой для двух игл – одна для одежды, вторая для обуви. Макс пока умеет чинить только одежду. На то, чтобы проткнуть жёсткую кожу обуви не хватает сил, пальцам только больно. На деревню медленно опускается вечер. Прогуляться бы с Василем, но погода по-осеннему мерзкая, да и они с Велиром заняты сегодня заготовками на зиму. Макс моргает, теряя концентрацию, и все оттенки ауры напротив смазываются в единую теплую смесь. Он настолько привык к ней, что уже не представляет Ивана без неё. Макс никогда никому не скажет, но ночами, когда сон не хочет идти из-за тревог, он концентрируется на этом тепле, и ему удается заснуть. Вздохнув, Макс протягивает руку, кладя её на стол в направлении Ивана. – Да я и сам могу зашить, дай. – Я зашью. А ты делай… что нужно. Что тебе леди рассказала сегодня? Иван запинается, не понимая ничего в магии и том, что они делают на уроках, и опускает взгляд, продолжая зашивать плащ. Макс вспоминает, как грустно улыбнулась ему Лизард, говоря о том, как ему повезло, что Канард вообще этим интересуется. Люди боятся магии настолько, что отказываются от своих детей. Она не раз наблюдала подобное. Макс не может себе такое представить. Прогоняющий его папа? Да быстрее Нико себе крылья отрастит. Прикусив губу, Макс устраивается поудобнее, закинув одну ногу на лавку и поджав вторую под себя. Говорит тихо: – Она говорила об аурах. – Иван мычит заинтересованно, на мгновение подняв взгляд, побуждая продолжить. – У каждого человека она есть, и маги её видят. Насколько я понял, чем сильнее маг, тем лучше он может это видеть, даже понять…ну, душу человека. Хороший он или не очень. – Ого. Так ты это делал? Смотрел, хороший ли я? – Я знаю, что ты хороший, пап, не рассчитывай на комплименты. Макс фыркает, и Иван улыбается, делая очередной стежок. На несколько мгновений повисает уютная тишина. За окном неотвратимо начинает накрапывать дождь. Закончив, Иван складывает ровно плащ и проговаривает негромко, смотря прямо в глаза: – Она рассказала что-то ещё. – Да. – Макс вздыхает и опускает подбородок на согнутое колено. – Маги могут забирать это у людей. Можно брать совсем чуть-чуть, не вредя ауре. Если забрать много, личность человека может измениться, повредиться. – А если забрать всё… – Человека не станет. Будет только тело. Без души. Иван хмыкает, убирая нитки на полку, и Макс наблюдает за его перемещениями, представляя, о чем тот сейчас думает. Глупо бояться его реакции после всего, что уже произошло, да и Макс сам не знает, чего он опасается – своей реакции или чужой. Он выныривает из мыслей, когда чувствует, как рядом сел Иван. Поднимает взгляд, натыкаясь тут же на голубые глаза, и говорит тихо: – Я боюсь этой силы. Что я могу забрать у человека душу… – Макс. – Голос папы уверенный и твёрдый. Он всегда был уверен в Максе больше, чем он сам. – Ты можешь делать только то, что хочешь. Высасывать из людей души вряд ли входит в список твоих дел, верно? Макс качает отрицательно головой, не сдержав смешка. Сглатывает и порывисто прислоняется к широкому плечу, уткнувшись в него лбом. В волосах чувствуется ласковое прикосновение, и напряжение, сковавшее Макса после рассказа Лизард, немного отпускает. Он кутается в волны тепла, исходящие от чужой ауры, и вздыхает, задерживая этот момент чуть дольше, чем положено взрывным подросткам его возраста. Аура Ивана становится первой исследованной им вдоль и поперёк, и после закрепленного навыка Макс с разрешения друзей рассматривает и их. Аура Нико напоминает битое стекло, и в каждом осколке – новое чувство, эмоция, воспоминание. Макс не видит их, просто ощущает весь этот разнообразный калейдоскоп и понимает некоторые отголоски тоски, боли, надежды и привязанности. Душа Нико сильная, подвижная, живая, но множество надломов, оставшихся в той жизни, годах до Ислера, делают её горьковатой. Как красивая и быстрая птица со сломанным крылом или животное с вывихнутой лапой. Макс долго рассматривает её, а потом не выдерживает и обнимает удивлённого Нико, чувствуя, как эхом прокатилось по его ауре робкое счастье. Тёмное пятно прошлого на ауре Василя затемняет её, делая гораздо глуше, чем у остальных членов их разношёрстной семьи. Душа его тихая, но жёсткая, строгая, с редкими светлыми вкраплениями сыновьей любви, дружеской привязанности и того, от чего Макс первым решается на поцелуй. Губы Василя мягкие, сбивающие напрочь всю сосредоточенность, и Макс решает, что уже достаточно натренировался, обхватывая чужие худые плечи.

***

Впервые Макс вынужден взять немного чужой энергии, когда во время боя истрачивает почти всю магию, прикрывая отход их людей. Он иссушен до самого резерва и ощущает, как начинает кружиться голова и болеть всё тело, словно у человека с большой потерей крови. Чувствует крепкую руку в жёсткой перчатке, поддерживающую и не дающую упасть. Знакомый голос произносит над ухом твёрдо: – Макс, возьми у меня сил. Ты говорил, что можешь. Фенсалор качает отрицательно головой. Иван не знает, о чём говорит. Макс никогда этого не делал, он понятия не имеет, когда нужно остановиться и сколько можно взять. Мимо со свистом пролетает несколько стрел. В ответ тут же летит обратно и с их стороны. Макс знает, что где-то сзади Нико со своим луком и стёртыми об тетиву пальцами, Константин, организовывающий отход, и Лизард, открывающая порталы для лекарей и их раненых. Макс должен защитить всех. Иван резко дёргает его в сторону, укрывая за деревом, и снимает одну перчатку, обхватывая большой ладонью предплечье. – Бери. Макс устало выдыхает и закрывает глаза, нащупывая остатками магии ровную сильную пульсацию чужой ауры. Касается её осторожно, вспоминая, что говорила об этом Лизард, и чувствует, как по образовавшейся связи стремительно хлынула энергия. Её много, она наполняет его теплом и силой, и, побоявшись взять лишнего, Макс разрывает связь, тут же ощущая, насколько ему стало лучше. Он в тревоге поднимает взгляд, всматриваясь в Ивана, но тот вроде выглядит нормально. Быстро надевает перчатку обратно, чтобы взяться за покрытую засыхающей кровью рукоять, и становится чуть впереди, чтобы прикрыть колдующего сына. Ощущение пополненной таким способом магии странное, но Макс подумает об этом позже. Сейчас он формирует в руках заклинание, чувствуя, что оно получится мощным и решающим в их вынужденном отходе.

***

– Ты как? Макс приходит в их палатку, как только заканчивает с делами. Константина ещё нет, наверняка устраивает мозговой штурм себе или вполне физический солдатам. Макс даже немного рад, ему всё ещё немного странно осознавать, что его отец и… папа любили друг друга в юности и продолжают любить сейчас. Нет, он рад, конечно, видеть Ивана счастливым, но к такому стоит привыкнуть. К тому же, говорить по душам с Константином для Макса пока не представляется возможным. Иван, уже снявший броню и оставшийся в одной рубашке и штанах, устало улыбается. У него синяки под глазами углубились, плечи от нагрузки стали шире, но худее от скудной еды. Они сейчас все такие – измождённые и усталые. – Всё в порядке. А ты? Как магия? Тебе стоит отдохнуть. Макс закатывает глаза. Что бы ни произошло, Иван всегда переведёт разговор с заботы о себе на заботу о ком-то другом. Ощущая что-то среднее между раздражением и сыновьей нежностью, Макс рассматривает уже очищенный меч, стоящий в углу у подобия кровати. Вспоминает, как в детстве отыскал его, спрятанного в каких-то закромах. Тогда он едва смог поднять меч, сейчас носит с собой почти такой же, но всё равно более лёгкий. – У меня всё нормально. Я брал у тебя сил, поэтому ответь честно, пап. Как ты себя чувствуешь? Мне нужно знать. Иван вздыхает, чуть опуская плечи. Зарывается рукой в свои волосы, прикрыв глаза, и Макс осознает, что тот буквально почти спит стоя. Наверное, Константин или Велир заметили это и выпнули упрямого Канарда отдыхать. – Просто устал больше, чем обычно. – И всё? Иван открывает глаза, смотря таким взглядом, что Макс уже почти слышит от него «настырный как Костя», но Канард просто садится на сложенные на манер постели кульки плащей и шкур, и отвечает тихо: – Всё немного тусклое. Будто я со стороны смотрю на всё. И эмоции…тише, чем обычно. – Прости. – Глупости, Макс. Ты спас нас, дав достаточно времени на отход. И если цена этому небольшая усталость и заторможенность, то я готов её платить. Не вздумай винить себя в чём-то. Иван отзывается сразу же, сверкая голубыми глазами, и Макс улыбается. Видимо, заторможенность не такая уж и серьёзная, раз так завёлся. – Хорошо. Я пойду, ты отдохни, ладно? Макс разворачивается, уже готовый уйти, и замирает, когда его окликают. – Макс. – Лёгкая улыбка, любящий взгляд, тепло чуть ослабевшей ауры. – Я горжусь тобой. Фенсалор улыбается в ответ и выходит из палатки, едва не сталкиваясь с Константином. Бурлящая полузвериная аура, скрытая от воздействия защитным заклинанием, постепенно затихает, будто он успокаивается прежде, чем войти к Ване. Макс кивает отцу, проходя мимо, и направляется в лазарет. Размышляет, перекатывая магию меж пальцев. Вспоминает дурманящее ощущение большой силы и энергии. Сейчас это почти сошло на нет. Он многое потратил, но все равно осознаёт – сила, добытая таким способом, не держится долго. Но как же она пьянит своей особой энергией. Раньше Макс не мог понять, как можно забирать чью-то жизнь таким способом, ради чего. Сейчас понимает. Пьянящее чувство власти и силы – вот для чего. И остановиться, не забрать всё до конца, до последней капли, очень сложно.

***

Место это не очень сытное. Детей мало, зато много запуганных людей и солдатни, чьи ауры омрачены чужеродной магией Императора, но выбирать ей не приходится. Сейчас шляться по всей стране стало опасно – никакой больше охоты на проезжающих по пролеску путников и никакого завлечения детишек фокусами и сладостями. Тяжёлые времена для неё, не привыкшей сидеть на сухом пайке. Она называется своим последним именем, которое было в ходу ещё в те сытые времена, и затаскивает в переулки городка солдат видом своих оголённых ног и блеском глаз. Ауры их слабенькие, с горьким привкусом страха и неуверенности, поэтому надолго их не хватает. Она скучает по азарту поиска и охоты на сильные души, по тому умопомрачительному ощущению овладевания ими. Последней была молодая девушка, умиротворённо собиравшая травы неподалёку от своей деревни. Её воля для отточенного десятилетиями охоты взора сияла как маяк посреди поляны. Непринужденный разговор, нужное заклинание, одно прикосновение. Она пила её долго и со вкусом, как любила делать всегда. Растягивала, наслаждалась. Жгучая, невероятно вкусная энергия. Но прошло уже больше года, в таких условиях найти что-то подобное сложно, поэтому она решает затаиться в городе, где гораздо проще затеряться. Здесь повсюду имперские шавки, но брезгливость никогда не была её чертой. Когда начинается битва, она прячется в одном из домов, укрепив его магией. Спит спокойно, желая, чтобы на утро все закончилось, и выходит наружу с рассветом. Кое-где на улицах валяются тела. Кто-то стонет, кто-то кричит, кто-то помогает им, устало успокаивая словами. Она вдыхает воздух, наполненный болью, и едва сдерживает довольную улыбку. Пришли освободители. Среди таких всегда много сильных аур. Нужно найти хотя бы средненькую, она уже давно не ела, слабая от природы магия раздражающе скребется под кожей. Светло-синий взгляд скользит по снующим туда-сюда людям, высматривает и замирает, когда натыкается на удивительно мощный источник. Она присматривается, чувствуя, как взволнованно забилось в глотке сердце, а внутри всё сжалось от предвкушения. Настолько чистые и светлые ауры у взрослых людей почти не встречаются – жизнь накладывает свой отпечаток, но сегодня ей везёт. Она улыбается, поняв, что это мужчина. С мужчинами всегда проще. Высокий солдат в заляпанной грязью и кровью броне помогает уложить раненых на телегу, наверное, чтобы довезти до лазарета. Если она выпьет его, то сможет уйти отсюда и жить на этой энергии месяцами. Дело осталось за малым. Кого такие рыцари в сияющих доспехах не могут оставить в беде? Ну конечно же детишек. Приняв испуганный вид, Улейна подбегает к солдату и хватается за грубую перчатку его ладони. – Помогите! Прошу вас, помогите! Солдат оборачивается – открытое лицо, свежая ссадина на скуле и взволнованные голубые глаза – и она внутренне торжествует, понимая, что да, он ей поможет.

***

У Константина Фенсалора много привычек, дурных и полезных. Закурить перед сном, проверить время от времени наличие запасного кинжала под одеждой, раньше – коснуться повязки на лице прежде, чем открывать глаза. С появлением в его жизни волчьей хвори со всеми вытекающими, на одну привычку стало больше. Волк всегда настраивается на каждого важного для них человека в пределах слышимости, и следит. Происходит это будто бы без участия Константина, но король не дурак – понимает, что просто это новое чувство действует как запасной гарант безопасности для его семьи. Как только случается что-то странное, кто-то будто толкает изнутри, и он прислушивается гораздо внимательнее, понимая, шуточный это поединок Макса с Нико или действительно опасность. Вот и сейчас, после освобождения города под кожей зудит тихонько: Макс с Лизард рядом, в пределах видимости, Велир с Василем в лазарете принимают раненых (волк внутри фыркает от воспоминаний о чересчур ярких ароматах настоев), Нико воркует со своей животиной, развлекая испуганных детей, а Ваня… Константин поднимает взгляд с кинжала, который пытался очистить, и ведёт им по людям, высматривая. Хмурится. Ведь минуту назад стоял совсем рядом, помогал с ранеными, а теперь… Волк внутри предупреждающе ощеривается, чуть ли не пихая в спину предчувствием, и Костя, привыкший этой чуйке доверять, делает пару шагов, прислушиваясь. Вокруг гомон голосов, шагов, сердцебиений, вычислить нужное сложнее, чем обычно, но у него выходит. Знакомая поступь, дыхание, голос, разговаривающий с какой-то женщиной. Вроде бы, она потеряла в суматохе сына. Обычное явление после сражений, но чутьё упрямо толкает идти вслед, и Константин идёт, цепляя по пути сына. Макс смотрит недоумённо, но идёт рядом без вопросов, понимая по его лицу, что пока на разговоры нет времени. Идти по незнакомому городу только лишь на слух неудобно – то дом на пути, то тупик, и Костя раздражённо выдыхает, перепрыгивая через заборы и кусты. Чувство того, что у них нет на это времени, разрастается по груди. Когда сердцебиение Вани, чуть ускоренное от ходьбы и чего-то ещё, начинает неестественно замедляться, Костя добегает до нужной двери и выносит её без церемоний. Внутри открывается настолько знакомая картина, что он моментально звереет. На невольничий рынок Элмора часто приходили колдуны и ведьмы. Прохаживались по рядам, рассматривая рабов, и делали выбор, который никогда не поддавался логике обычного человека: это мог быть ребёнок, старик, мужчина, женщина. Маги платили, а затем делали то, что Константин причисляет к вещам гораздо хуже смерти. Они выпивали людей. Костя понятия не имеет, кто придумал этому такое определение, ему так описали другие рабы, но звучит это гораздо красочнее, чем происходит на самом деле. Человека ставили на колени, и маг касался его – кто-то просто ладонью ко лбу, кто-то кончиками пальцев щеки, будто брезгуя. Костя помнит одного мага, часто захаживавшего на рынок, который всегда забирал душу поцелуем. Длилось это недолго, всего пару минут. Но видеть, как за это время из глаз человека исчезает всякое выражение, заменяясь пустотой – кошмарно. Кто-то забирал безвольных марионеток с собой, кто-то оставлял прямо на рынке, уходя. Люди, оказавшись проданными и оставленными хозяевами, никуда не бежали, хотя могли бы. Просто продолжали сидеть, пока кто-то не прикажет подняться. Их либо перепродавали заново по дешевке – они были плохими работниками, делали ровно то, что говорят, не думая, либо просто убивали. Благодаря наложенному при рождении заклинанию Константин не стал одним из таких. Много магов заинтересованно подходили, но, увидев блок на сильной ауре, разочарованно шли мимо. По правде говоря, он бы предпочел умереть в боевых ямах, чем стать таким. Стать никем. Воспоминания десятков, сотен пустых глаз проносятся в голове, когда Константин с глухим рыком бросается в сторону женщины, чьи тонкие пальцы любовно обхватили лицо стоящего на коленях Вани. Косте знакомо это выражение блаженства на её лице – пить души для магов гораздо приятнее оргазмов и прочих радостей жизни, поэтому они часто не могут остановиться, если начали делать это без необходимости. Женщина успевает заметить его. Взмахивает рукой, бросая заклинанием, но то ударяется о щит, не принося вреда. Золотая магия Макса вспыхивает позади боевым светом, и ведьма отходит в сторону, готовясь защищаться. Убирает, наконец, обе ладони от Вани, и тот опускает голову, оставаясь стоять на месте, будто не слышит раздающегося треска от встречающихся потоков магии. Всё в небольшом домишке ломается и рушится, Максу наверняка нужна помощь, но Костя всё равно не может не проверить. Когда он осторожно касается ладонями Ваниного подбородка, поднимая его лицо, то чувствует, как начинает перед обращением гореть всё тело. Волк понимает, что произошло, ещё до того, как человек видит абсолютно пустые голубые глаза. Волк хочет убить того, кто это сделал. Чувствуя, как застыло собственное сердце в груди, Костя этому желанию не противится и отдаёт ему полный контроль.

***

Когда вместо мужчины из кучи одежды появляется огромный волк с оскаленными зубами, а с другой стороны продолжает агрессивно атаковать молодой маг с силой, большей её собственной в десятки раз, Улейна осознаёт, что всё-таки где-то она просчиталась. Нужно было уйти. Она улыбается за несколько мгновений до того, как в её горло вцепятся волчьи зубы. Но ведь соблазн был так велик.

***

Макс не тратит время на то, чтобы увидеть последние секунды жизни отвратительного существа с лицом и телом человека. Он слышит на периферии сознания ужасные хлюпающие звуки разрываемой плоти, даже какой-то треск, но не обращает на них никакого внимания. Знает – волк не оставит ей никакого шанса. Вместо этого Макс быстрым шагом подходит к Ивану и присаживается рядом на корточки. Всматривается в лицо, пытается нащупать нить тёплой ауры. Хотя бы тонкое нечто, остаток на самом дне, но на месте того надёжного и светлого, что держало Макса всю жизнь, только пустота. Ничего. Макс выдыхает, касаясь ладонями лица со свежей ссадиной и короткой светлой щетиной, и чувствует, как увлажняются глаза. – Пап?.. Пожалуйста, не надо, пап, только не так… Иван продолжает смотреть куда-то мимо. Моргает пару раз в минуту, дышит спокойно, будто спит, и никак не реагирует. Он всё ещё стоит на коленях, хотя ноги наверняка уже должны были затечь, но если и так, то Канард это никак не показывает. Управившийся волк подходит ближе. Облизывается, пытаясь стереть с морды кровь, но её слишком много. Зверь приближается вплотную, обнюхивает Ванино лицо, доспехи, толкает носом безвольно висящую ладонь и прижимает уши, когда реакции не следует. Скулит тихо, лезет облизать шею, и Макс мягко отпихивает его, не в силах смотреть на это. Он поднимается, вытирая глаза ладонями, всё еще гудящими после использования магии, и проговаривает сипло: – Поднимайся. Иван немного неуклюже встаёт на ноги и снова замирает. Волк взволнованно крутится вокруг, всё обнюхивает и обнюхивает его, расстроенно опустив хвост. Макс смотрит на них и чувствует, как подкатывает к горлу истерика. Вдох-выдох. Сейчас нельзя. – Иди за мной. Макс делает шаг, слыша, как идёт след в след за ним… то, что осталось от папы. Он не знает, что ему теперь делать.

***

В лазарете относительно тихо и спокойно. Большинство раненых спит, остальные за пределами этих стен тоже разошлись отдыхать. Сегодня для них день завершился удачно – удалось освободить город. Велир вздыхает тяжело, косится в сторону и снова отводит взгляд. После рассказа Макса о том, что произошло, он ещё не отошёл. Просто не хочет верить в это, но доказательство стоит прямо перед ним. Как зашёл вместе с Максом, так больше с места не сдвинулся. Велир снова смотрит. Вроде Ванино лицо и тело, но настолько чужеродно это безразличие ко всему, что пробирает дрожь. Прочистив горло, Велир говорит тихо, чтобы не разбудить никого: – Ну ты хуль встал?.. Сядь хотя бы. Моргнув в очередной раз медленно, Ваня направляется к ближайшей кушетке и садится на неё. Руки остаются висеть как плети, и не отходящий от него волк снова тычется в них носом, как и пять, десять, пятнадцать минут назад. Опять не получает реакции в ответ и тихо скулит, прижимает уши, садясь у кушетки рядом. Велир сам видел раньше, когда Костя спонтанно превращался, как Ваня шутил о том, что волк нравится ему гораздо больше человека. Гладил псину эту здоровую, целовал в нос и обнимался, пока знахарь бухтел «ты ещё в жопу его поцелуй». Глядя на Ваню сейчас, не жаловавшийся никогда на слабые нервы Велир чувствует, как ему плохеет. Хлебнув щедро настойки, он подходит к кушетке, цыкает на начавшего было рычать волка и касается ладонями чужой шеи. Прощупывает под подбородком, осматривает голову на наличие повреждений, а затем и всё тело. Несколько синяков, вывих плеча, ссадина на скуле. Ничего серьёзного. Велир обрабатывает лицо, стараясь не смотреть в пустые голубые глаза, но затем всё равно не выдерживает. Всматривается долго, склонившись, зовёт тихо: – Вань. Эй? Твою мать, да что это за поебота, я не понимаю, какая душа? У тебя этой херни в запасе должно быть дохуя, достань её как-нибудь, я не знаю, хоть из жопы своей, но достань, Вань… В ответ тишина. Велир выдыхает и отстраняется. Касается макушки волка, давая замену тем прикосновениям, которые тому действительно нужны, и зверь несильно прикусывает его предплечье в ответ. – Ну не грызи. Тебе бы обратно в человека… Волк ворчит несогласно и устраивает бошку на Ванином колене. Велир отходит от них, не зная, что ещё может сделать. Проверяет раненых перед сном, тушит свечи и не спит полночи, думая, каково сейчас Максу, который не может прийти ни к одному родителю. Ушёл куда-то, наследник волчий, и Василь наверняка там же. Может быть, и Нико тоже. Эта троица постоянно сбивается в кучу голодных цыплят, когда одному из них плохо. Хочется набухаться в хлам, но нельзя, и Велир лежит, не в состоянии не вспоминать. Спонтанное знакомство, медленное сближение. Пролез же под самую кожу, скотина, с этим своим бескорыстным желанием помогать и трясучкой над мелким пиздюком, который и болел то пару раз в год несильно. Не слушал никогда ругательств, не обижался и сам журил в ответ беззлобно с прищуром глаз и мягкой улыбкой. У Велира никогда друзей не было, не предрасположен его характер к их наличию, отпугивает людей вечно недовольное ебало. А этот вон как, сам пришёл и как-то незаметно другом стал. Нахуй только эта дружба нужна, если это так больно. Не сдержавшись, Велир всё же делает пару лишних глотков и засыпает коротким беспокойным сном. Когда он просыпается, Иван всё так же сидит на кушетке. Знахарь вспоминает, что не сказал ему лечь. Подумал, что уж до этого догадается. Как оказалось, нет. Велир сглатывает, смотря на сидящего в точно такой же позе Канарда. Волка рядом не наблюдается. Развоплотился?.. – Ты что, не ложился ночью? – Тишина. Велир цыкает раздражённо. – Ну так ляг, блять, и поспи! Пиздец, докатились. Иван всё также покорно ложится и закрывает глаза. Дыхание его ровное и спокойное, хрен пойми, спит или нет. Велира это бесит. Ваня никогда не был таким послушным, безвольным, никаким. Это настолько противоестественно, что хочется отвернуться и сделать вид, будто всё как раньше. Словно вот сейчас Канард поспит, встанет и улыбнется на ругательства и бубнёж. Когда Ваня просыпается, то продолжает лежать, пока ему не приказывают встать. Велир хочет набухаться ещё сильнее.

***

Ночи тёплые и тихие. Несмотря на то, что слышал Макс о городах, шумных и слишком энергичных, в последние дни здесь царит затишье. Будто город выдохнул с облегчением, избавившись от гнёта, взял перерыв ненадолго. Они решили остановиться тут на пару недель. Позволить раненым выздороветь, а солдатам отдохнуть. Пополнить запасы еды, помочь жителям восстановить дома. И решить, что делать с... Макс обрывает мысль, выдыхает, запрокинув голову, и смотрит на звёздное небо. Миллиарды крохотных светил со своим холодным светом. Он поднимает руку, вычерчивая пальцем в воздухе линию по созвездию Киссеи, и сглатывает, вспоминая, как папа показывал это ему. Ему было шесть или семь, спать после скучного дня, проведённого дома в укрытии от ливня, не хотелось совсем. Зато хотелось на улицу, где свежий воздух и прекратившийся, наконец, дождь. Макс честно не хотел будить его, уставшего после работы в поле и колки дров, только посмотреть на небо хотя бы из окна. Но Иван всё равно проснулся. В ту ночь они стояли во дворе – Канард с накидкой на плечах и укутанный в плащ Макс, чтобы не заболел в весенней прохладе – и смотрели на яркие звёзды. Папа рассказывал о созвездиях и легендах о них, показывал их сочетания и учил определять по ним север. «Смотри на неё, Макс, сумей всегда найти», – говорил он, указывая на крупную Тентрию, королеву северных созвездий, – «Если знаешь, где она, никогда не потеряешься». Тёплая ладонь на макушке, сильные руки, мягкий низкий голос. Макс вспоминает, как, вырастая, морщился на все эти нежности, которые любил в детстве, и Иван понятливо перестал обнимать, целовать в лоб, касаться без необходимости. Как сияли его глаза, когда Макс редко сам инициировал контакт, и как журил ласково на проявление вредности («ну я могу с чистой совестью говорить, что этим ты пошёл не в меня»). Боль в груди нарастает, давит, мешает дышать, и он резко опускает голову, отворачивается от чёрного неба. Четыре дня без родного присутствия светлой ауры, без улыбки, без заботы привычной. Без папы. Смотреть на него такого у Макса нет сил. Он только ходит к Велиру в лазарет на пару минут, убеждается, что ничего не изменилось, и уходит. Находит дела, врёт самому себе, что занят. Константин, превратившийся обратно спустя сутки после всего, ведёт себя также. Макс не хочет думать о том, насколько они в этом похожи. После разговора с Лизард, с сожалением сказавшей, что даже если Макс не чувствует ничего, то она и подавно не сможет, внутри что-то оборвалось. Папа всегда учил его не терять надежды. Но какая надежда, когда происходит такое? Макс устал. Он просто хочет, чтобы всё стало как раньше. Вокруг может происходить что угодно, Макс выдержит, когда рядом есть поддерживающая рука и твёрдый голос. Но когда этого нет… Ему надо выдержать тоже. Потому что настоящий Иван бы так хотел, даже если сейчас то, что сидит в лазарете, не хочет ничего. На крыше домика, который им выделили благодарные местные, сухо и тепло. Вокруг колющаяся солома, внизу где-то далеко лают собаки. Макс подгибает под себя ногу и вздыхает. Надо, наверное, поспать, завтра опять придётся весь день держать себя в руках. Делать вид, что он справляется. Какое-то шуршание сбоку привлекает внимание, приближается, и через мгновение руки касается тёплый шершавый язык. Макс улыбается, зарывшись ладонью в густой рыжий мех. – Как ты забралась сюда, негодница? Искра фырчит в ответ, устраиваясь с удобством на его коленях, и Макс вполне ожидаемо чувствует, как рядом усаживается Нико. Молчит, облокотившись о руки, видны в свете звезд очертания его профиля. У Фоссела была хорошая семья, её потеря сильно отразилась на душе – много осколков и острых граней. Макс даже думать не хочет, каково это, и тем более не хочет узнавать. – Тебе бы поспать. Каждую ночь тут просиживаешь. Голос друга непривычно тихий и серьёзный. Все сейчас такие, на обычное поведение, каким они спасались в это тяжелое время, ни у кого не осталось сил. Один Велир только держится, но ругательства его всё равно немногочисленные и слабые, проговаривает он их просто по привычке. Максу жутко стыдно перед ним за то, что Канарда, по сути, скинули на него в лазарет. – Следишь за мной? – Мы спим в одном доме, умник. Сложно не заметить. Макс выдыхает, продолжая поглаживать Искру по ушкам и спинке. Ощущение жестковатой шерсти под пальцами немного успокаивает. – Не могу спать. – Макс… – Не получается. Я пытаюсь, но выходит только под утро задремать. Снова повисает тишина. Нико шумно выдыхает и откидывается на спину. Они снова молчат, и спустя несколько минут Макс ложится рядом. Нагретая солнцем за день крыша приятно греет спину. Макс вспоминает, как четыре дня назад его ломало в этом доме в объятиях Василя. Нико тоже был рядом, успокаивал, говоря всякую обнадёживающую чушь, в которую верил, наверное, только он один. Последний оптимист в их семье. С губ срывается мрачный смешок. Искра, потоптавшись на месте, сворачивается клубком между ними. Когда Нико начинает рассказывать истории о небесной охоте, про которую ему пела мама, Макс закрывает глаза и незаметно для себя засыпает. Просыпается спустя несколько часов – рассвет только-только занимается на горизонте, и чувствует, как ему тепло в знакомых объятиях. Протянув руки, Макс обнимает Василя крепче, пряча лицо у него на груди, и чувствует, как спину поглаживает чужая ладонь. Спать на крыше опасно, можно свалиться вниз, но это был его первый полноценный сон за эти дни. Чуть отдохнувшая голова работает лучше, яснее, и Макс понимает, что ему нужно это сделать. Он не сможет избегать этого бесконечно. Выдохнув, Фенсалор касается губами чужой теплой шеи и садится. Слева солома примята – Нико тоже спал здесь, но уже убежал, ранняя пташка. И у кого здесь проблемы со сном? Василь садится рядом, и Макс проговаривает тихо: – Я пойду к нему. – Уверен? Рука на предплечье, взгляд тёмных глаз, родной голос. Макс выдыхает, опустив голову. – Нет. Но идти надо. Василь молчит в ответ, касаясь губами виска. Не предлагает идти вместе, не даёт советов, понимая, что это бесполезно. Они встречают рассвет, а затем идут в лазарет. Иван не в общей комнате – этот вид пугает солдат, которые видели его нормальным. Небольшая комнатка с узким окошком, служившая в этом большом доме, ставшим лазаретом, наверное, детской. Рассветное солнце проникает яркими лучами, освещает стены красивым оранжевым и розовым. Канард сидит на узкой кровати в этой неестественной позе и смотрит на блики, танцующие на сером фоне. Хотя скорее всего просто пялится вперед, как делает уже пятый день, что бы перед ним не стояло. Макс сглатывает, замирая на пороге, но затем берёт себя в руки и проходит в комнату. Садится рядом – скрипит старое сухое дерево – и всматривается в чужое лицо. Иван выглядит здоровым, вроде бы даже лучше, чем раньше. Ест теперь, когда говорят, не бегает по делам вечным, не переживает ни о чём. Вот только какой ценой. Макс обрывает эту мысль. Тянется вперед, берет безвольную ладонь в свои руки, сжимает загорелую кожу. Реакции никакой, но Макс её и не ждёт. Прикрывает глаза, магией проверяя, ища намёки на присутствие ауры, и взволнованно прикусывает губу, когда чувствует какой-то слабый отголосок чего-то знакомого. Было ли это раньше? Там, в доме? Макс было настолько в раздрае, что не может вспомнить. Быть может, это нечто – лишь сила, которая движет им, направляет исполнять все приказы?.. Макс открывает глаза, снова всматриваясь в лицо Ивана. Никаких изменений. Зовёт тихо, просто чтобы позвать: – Пап? Я скучаю по тебе. Тишина. Макс вздыхает, чувствуя, как сжалось горло, и опускает взгляд на ладонь в своих руках. Вспоминает, как эти руки учили его держать меч, штопать одежду, готовить вкусную картошку с молоком. – Представляешь, я сегодня спал на крыше дома. Мы втроём спали и Искра. Небо было очень красивым ночью. Я вспоминал, как ты учил меня созвездиям. Раньше Иван всегда слушал, когда он что-то рассказывал. Смотрел тепло, задавал вопросы или комментировал. Сейчас продолжает смотреть в стену, но Макс всё равно рассказывает, перебирая вспыхнувшие на ладони искорки магии. Когда заканчивает, в груди снова начинает болеть, остро и тяжело, и Макс не выдерживает. Прижимается к твёрдому теплому плечу, обнимает без всякой надежды. Представляет, как мог бы папа обнять его в ответ, сказать что-нибудь, да хотя бы вздохнуть глубже, чем сейчас. Хоть какая-нибудь реакция. Чувствуя, как даёт трещину броня самообладания, Макс шмыгает носом, сжимая объятие сильнее. Слабое касание на спине, тихий голос: – Не плачь, сынок. Макс замирает, чтобы через мгновение резко отстраниться, всматриваясь в его лицо. Сжимает судорожно в ладонях ткань чужой рубашки, глядя прямо в голубые глаза. – Пап? Ты… Иван слабо дергает уголком губ в недоулыбке и снова переводит взгляд на стену. Опять не реагирует ни на что, и несколько долгих мгновений Макс в шоке думает, не привиделось ли ему. Снова хватает Канарда за руку, чтобы проверить ауру и видит это – слабые вспышки чего-то, словно у спички, что вот-вот затухнет. Сосредоточившись, он пытается влить немного своей магии, но та не идёт. Лизард говорила, что пополнить ауру магией нельзя, она должна восстанавливаться сама. Как кровь по телу может гнать только собственное сердце человека, так и душа существует только на собственных силах. Но что, если можно не пополнить, а просто… Просто помочь. Так, что он делал сейчас? Он же просто…поговорил. Осененный идеей, Макс взволнованно сжимает губы и прикрывает глаза. Собирает несколько воспоминаний, самых сильных, ярких и живых, формирует в единый комок и касается руками лба, направляя их к чужому сознанию. Он понятия не имеет, делает ли что-то правильно, поэтому действует инстинктивно, как подсказывает магия. Потухающий огонёк ауры впитывает это в себя, пропускает и становится чуть стабильнее. Макс облегченно улыбается. Надо было прийти раньше, идиот, что тянул все эти дни? Отчаялся, забросил, и откуда только набрался этой слабости. Иван продолжает сидеть также, но Макс чувствует, что ему нужно время. Стоит приходить каждый день, освежать всё, что он помнит, собирать воспоминания от других. Другие…нужно сказать. Макс выбегает из комнаты, чуть не сбивая с ног Велира. Тот едва удерживает в руках тарелку с какой-то лепешкой и супом. Идёт кормить… Заботится о папе всё это время. Поддавшись порыву, Макс обнимает его, второй раз чуть не выбив из рук миску. – Да мать твою!.. Макс, что такое? Голос его взволнованный, он косится в сторону двери, уже, наверное, надумав что-то плохое, и Макс спешит успокоить. – Всё хорошо. Нам нужно помочь ему… – А я, блять, чем, по-твоему, занимаюсь пятый день? – Нет, нужно помочь вспомнить. Он заговорил, посмотрел на меня сейчас! Взгляд Велира за очками сменяет тревогу одного сорта на другой. Он вздыхает, говорит мягким тоном, который обычно приберегает для маленьких больных детей: – Макс, ты уверен?.. Я говорю с ним каждый день. Это не помогает. – Может, дело в моей магии… – Тебе не показалось? Ты плохо спишь… – Да нет же! Макс взрывается, но тут же затухает. Смотрит извиняющимся взглядом и слабо сжимает худое запястье в руке. Улыбается, впервые за эти дни ощутив что-то, похожее на надежду, и проговаривает уверенно: – Мы его вернём, обещаю.

***

Они решают, что дело в магии Макса. Лизард не чувствует ничего в то время, как Макс ощущает слабые отголоски. Они говорят о чём-то, перебрасываются теориями и делятся магией. Константин смотрит на их совместный мозговой штурм в крохотной комнатке лазарета, не понимая половины, и чувствует ритм сердцебиения сидящего рядом Вани. Поворачивает голову – ровный взгляд, пустое лицо, стабильное дыхание – и снова отворачивается. Волк внутри поскуливает, не понимая, почему их человек рядом, но не обращает на них внимания. Косте этот тоскливый вой внутри уже осточертел. Ему нужно вести армию, строить планы, продумывать стратегию. Как делать всё это, когда сердце шматом вырвали из груди и бросили валяться в канаве? Глубокий выдох, вдох. Макс сказал, что Иван среагировал на него. Выдумывать бы сын не стал, но Костя не разрешает себе надеяться. Слишком больно будет, когда надежды не оправдаются, гораздо больнее, чем сейчас. – Константин? Он переводит взгляд на голос. Макс сидит напротив, они в комнате остались одни, Лиз ушла. Костя кивает, показывая, что слушает, и принц начинает объяснять: – Я хочу попытаться ускорить процесс восстановления частичками памяти. Свои я дал сегодня утром. Леди Лиз возьмёт у Велира и передаст их завтра. А твои… можно? Константин снова кивает. Он бы отдал гораздо большее за возможность помочь, вернуть, снова увидеть Ваню, а не его оболочку. Спрашивает коротко: – Что нужно делать? Макс растирает руки, совсем как Велир перед осмотром, чтобы согреть, и на его ладонях мелькают золотые искорки. – Просто вспоминай. Самое важное или… любимое. Я не увижу ничего, честно. Просто соберу это, чтобы передать ему. – Ты веришь, что это поможет? Константин всматривается пристально в серые глаза, вспоминая бойкую девчонку со светлыми косами, и ждёт. Говорит себе, что вот сейчас увидит в них сомнение или страх, но Макс слабо улыбается и смотрит в ответ твёрдо и уверенно. – Верю. Он сильный и справится. Мы просто помогаем ему. Костя выдыхает, чуть опустив плечи. Прикрывает глаза, разминая затёкшие в кулаках пальцы, и кивает. Да, сильный. Сильнее он в жизни никого не встречал. Макс берёт отца за руку, чтобы наладить контакт, и Константин вспоминает. Большой дворец, синее море и такие же синие глаза. Упрямо вздернутый подбородок, светлые волосы и тёплая рука, вытягивающая из неприятностей. Светлая дружба, игры и совместные уроки. Тихий смех, непонятная для Кости печаль в опущенных плечах (он поймет позже) и беззлобные поддразнивания перед очередной выходкой. Вспоминает, каким бледным был Ваня на его свадьбе, как улыбался через силу и желал счастья. Как нескладным подростком помогал в приюте с сиротами и сам ухаживал за своей лошадью, несмотря на то, что мог бы сбросить это на конюха. Первый поцелуй в палатке перед сражением, верное присутствие рядом и прямота, с которой он говорил с Костей наедине. Усталость в синих глазах, разочарование в пьяном дурмане очередной попойки перед охотой. Чувство одиночества и сжирающей годами тоски. Вспыхнувшее в груди счастье при виде повзрослевшего лица и новых морщин. Тёплые касания, несмелые и отвыкшие. Обнадеживающие слова, верное плечо, тихая всепоглощающая нежность. И снова прямота синих глаз, широкие плечи и мягкие губы. Как был твердолобым благородным идиотом, так и остался. И какого дьявола тебя понесло куда-то без меня, какого Фарга ты ушёл, почему тебя снова нет… Костя открывает глаза, понимая, что его несёт, и обрывает себя. Смотрит на сосредоточенного Макса, взявшего в другую руку безвольную ладонь Вани, и молчит, боясь помешать. Проходит минута, две, три. Макс открывает глаза на пятой. Выдыхает и улыбается облегчённо. – Было… много. Это хорошо. Костя поворачивает голову и всматривается в Ванино лицо. Ничего. Боль снова скручивает внутренности, и Костя приказывает ей заткнуться. Он спрашивает тихо: – Ты чувствуешь что-нибудь в… ауре? – Немного, да. Нужно время, чтобы она проснулась. Король сжимает губы, принимая такой ответ. Продолжает сидеть, и Макс понятливо встаёт. Говорит что-то о делах и выходит. Костя выдыхает, на мгновение прикрыв глаза. Говорит тихо: – Тактичный. Явно в тебя. В ответ раздается тишина, но Костя к ней привык. Он поворачивает лицо, рассматривает профиль Вани и встаёт. Обхватывает голову, прижимая к груди, и стоит так несколько мгновений, поглаживая по волосам и шее. Канард любит такие нежности. Жаль, что так редко получал их от него. У них вечно так мало времени… Костя отстраняется немного, чтобы склониться и коснуться губами чужого лба. – Если тебе нужно время, я буду ждать. Мы все подождем, ты только вернись, ладно? – Ладонями на щеки, погладить тёплую кожу, вдохнуть запах, провести по плечам. Отстраниться, отойти, сказать на самом пороге. – Люблю тебя, Вань. Ложись спать. Он не смотрит, как Канард беспрекословно исполняет приказ. Не может, сразу перед глазами ехидный поклон и «как прикажете, ваше жопейшество, что-нибудь ещё?» с улыбкой на грозный взгляд. Костя направляется в свой импровизированный кабинет. Сон всё равно не придёт, так почему бы не провести время с пользой. Он задрёмывает ночью прямо на стуле, просыпаясь от лая какой-то собаки прямо за стеной, и завтракает парочкой яблок, расхаживая по комнате как живой метроном. Думает-думает-думает. «Все мозги себе уже стёр, отдохни», сказал бы Канард, но его тут нет, поэтому… Волк резво взбрыкивает внутри, когда слышит смутно знакомые шаги, и Костя качает головой то ли для себя, то ли для него, отрицая. Не может быть, показалось. Но затем шаги приближаются, человек появляется в пороге, и Константин застывает в полудвижении, пялясь шокированно на вошедшего. Он настолько не ожидал, что даже сказать ничего не может, только смотреть, и Ваня, неподвижно и немного неловко застывший на пороге, говорит ровно: – Я должен быть здесь. Костя, наконец, отмирает. Подходит осторожно к нему, боясь, что начал сходить с ума, и спрашивает коротко: – Ваня? Это…ты? Канард всё ещё выглядит странно. Слишком топорно, прямо стоит, неподвижно, но смотрит вроде осмысленно. Без привычных эмоций, да, но хотя бы не в пустоту. Подумав, он отвечает всё тем же ровным тоном: – Не знаю. Я проснулся и понял, что мне нужно сюда. Быть тут. Где Макс? Костя моргает, пытаясь успокоить радостно взревевшее чувство облегчения в груди. Ещё вчера он думал, что… А теперь Ваня стоит здесь. Разговаривает. Он всё еще не стал собой, но, Релена ради, прошло только несколько часов. Выходит, Макс был прав. Взяв себя в руки, Константин проговаривает в ответ, сдерживая желание коснуться, обнять, прижать к себе. – Макс… Наверное, с Василем в лазарете. – Ваня кивает и разворачивается, готовясь уйти, и Костя окликает его растерянно. – Стой, ты просто…уйдёшь? Канард тормозит так резко и неестественно, что Костя сглатывает. Выходит, штука с выполнением приказов всё ещё работает. Фарг. Ваня оборачивается – это лицо без мимики, но с осознанными глазами, посылает по телу дрожь – и спрашивает: – Нельзя? Я хочу к нему. – Можно, просто пошли вместе. Со мной найдёшь его быстрее. Ваня кивает, пропуская его вперёд, и Костя начинает идти, стараясь понять, как ему теперь вести себя с этим Канардом. Когда Макс, уже обнаруживший с Велиром отсутствие Вани в лазарете, радостно улыбается, увидев его, и бросается обнимать, у короля в груди что-то больно сжимается. Канард заторможенно обнимает сына в ответ с растерянным выражением лица.

***

Ваня продолжает приходить к нему каждое утро. Костя понимает, почему – раньше они всегда начинали день с обсуждения планов, торчали в палатке вдвоём над картой или планами. Сейчас действует тот же рефлекс. Канард помнит, что должен прийти, помогать, но ослабшая, не восстановившаяся нормально воля не позволяет ему нормально думать. Какой совет может дать человек, который беспрекословно выполняет любой приказ, даже если ты скажешь ему шагнуть с обрыва? Поэтому Ваня просто приходит. То стоит в конце комнаты, то прохаживается по ней, смотрит на Константина пристально, и король призывает всё свое самообладание, чтобы держать себя в руках. Он должен быть благодарен, что Ваня вообще ходит, разговаривает и медленно восстанавливается вместо бесцельного и вечного сидения на одном месте с пустым взглядом. То, что ему не по себе от этого, только его проблемы. В конце концов, Ваня заслуживает всё терпение этого мира. Костя готов ждать хоть до конца жизни, но вот их поход – не готов. Он холодеет от мысли о том, что Канарда придётся оставить, в таком состоянии он не способен сражаться, станет только обузой. Если Ваня хотя бы немного не восстановится через несколько дней, они вынуждены будут уйти без него. Костя даже не хочет представлять себе разговор с Максом на эту тему. На собственное ревущее ранено внутри животное он привычно не обращает внимания. Слишком привык забрасывать свои боль и желания далеко, закапывать глубже и забывать. Константин пытается не думать о том, как мало у них было времени. По молодости он был слишком тупым и себялюбивым, чтобы заметить и принять Ванину любовь. Затем годы разлуки. Несколько месяцев узнавания друг друга в обстановке постоянной опасности, судорожные объятия и поцелуи, а потом – это. Вернётся ли к Ване эта любовь, что принесла ему в жизни лишь страдания? То, что вернётся, вернулась уже почти родительская он не сомневается. Связь между родителем и ребёнком всегда была для него самой прочной и сильной, Костя до сих пор тоскует по отцу. Он рад – Максу необходима поддержка и нежность, и если первое Константин ещё худо-бедно дать может, то второе точно нет. Никогда не умел и вряд ли научится. Первое обнадеживающее событие происходит, когда они идут вместе на обед к остальным мимо лошадей. Ваня, никогда не упускавший возможности лишний раз посюсюкаться с Овсянкой, теперь просто проходил мимо, игнорируя возмущенное фырканье и ржание. Но сегодня он замирает – Костя чуть не врезается в широкое плечо – и оглядывается, ища взглядом что-то. Двигается медленно, высматривая, будто вспоминая заново, и идёт в сторону взбудоражено перестукивающего копытами Овсянки. Костя смотрит, как чужая ладонь ложится на тёплый мягкий нос, гладит, проводит по морде и гриве, и чувствует, как что-то, напоминающее надежду, подняло голову внутри него. Овсянка фырчит довольно, недовольно пихает Ваню в плечо, мол, ты почему так долго не приходил, и Канард улыбается, начиная почесывать лошади шею увереннее. Шепчет тихо «ну не ворчи, вредина», и Костя слышит это только благодаря волчьему слуху. Интонация настолько похожа на прежнюю, что Фенсалор стоит и ждёт покорно, пока Ваня отойдет сам. Не может заставить себя прервать это как-то, нарушить. На обед они приходят с опозданием. С того дня Ваня начинает время от времени улыбаться и проявлять другие эмоции, напоминая себя прежнего. Костя в такие моменты едва сдерживается, чтобы не снести его собой в объятии. Когда очередным утром Ваня опять приходит к нему, останавливаясь в центре комнаты, Костя поднимает на него взгляд и спрашивает коротко: – Ваня. Что-то случилось? В последние дни Канард ведёт себя получше – не стоит, а садится на стул. Не пялится, а рассматривает карты или записи. Сейчас же опять застыл посреди комнаты, и Костя сглатывает в тревоге. Нахмурившись, Ваня говорит спокойно: – Я люблю тебя, это так? Константин замирает. Пара вдохов-выдохов. Встаёт, подходит ближе. Всматривается в синие в этом пасмурном освещении глаза и поднимает ладонь, касаясь щеки. Кожа под пальцами тёплая. Костя поглаживает её просто чтобы ощутить это, коснуться. Он так тоскует по объятиям перед сном, ощущениям тяжелых ладоней на своем теле, по поцелуям и просто присутствию рядом. Глядя, как Ваня поворачивает лицо, чтобы приласкаться к ладони, Костя проговаривает: – Я не знаю, будешь ли ты любить меня теперь. Вместо ответа – болезненный излом бровей, прикрытые глаза. Ваня хватается за чужое запястье, вжимается в ладонь щекой, губами и выдыхает. Голос его сдавленный, низкий, полный усталости. – Я как под водой, Кость. Иногда могу вдохнуть, но затем она опять давит. Я не могу… Это больно. Я устал. Я боюсь, что это навсегда. Константин резко вжимает его в себя, понимая, что да, вот прямо сейчас это – Ваня. Его Ваня. Обнимает, чувствуя, как обхватили его знакомые руки в ответ так же сильно и твердо, и касается губами шеи, челюсти, находит мягкие губы. Поцелуй осторожный и нежный, с привкусом соли Ваниных беззвучных слёз, и Костя отстраняется, стирая их пальцами. Смотрит во влажные глаза и улыбается, потому что теперь он должен быть опорой, он должен сказать и доказать, что всё будет хорошо. – Это не навсегда. Ваня мой, ты выплывешь. И я буду здесь, чтобы помочь тебе добраться до берега.

***

Из сна вырывает далёкий крик чайки. Несносные птицы, Костя никогда не мог понять, зачем им настолько сильно орать. Другие птицы поют красиво, а те, которыми переполнен Рилиандил, конечно же, нет. Приоткрыв глаза, он протягивает руку, чтобы нащупать лежащее рядом тело, но вторая половина кровати пуста, и Фенсалор недовольно кряхтит, переворачиваясь на спину. Шипит тут же, снова ложась на бок, и слышит с другой стороны комнаты смешливое фырканье. – А не надо было на пляже вчера засыпать, гений. Я же говорил, что обгоришь. Костя выдыхает шумно, поворачивая голову на звук, и смотрит, как Ваня, читавший книгу, откладывает её и берёт со стола какую-то баночку. В просторной светлой рубахе и лёгких штанах, с растрёпанными волосами и этим своим самодовольным видом от того, что он опять оказался прав. Константин чисто из вредности перекатывается по кровати, не давая ему сесть рядом на край, и Ваня, закатив глаза, мягко пихает его и склоняется, коснувшись коротко губами виска. – Спину давай, а не то накажу. – Звучит заманчиво. – Костя. Бывший уже король вздыхает и поворачивается, открывая покрасневшую от солнца кожу. Спать без рубашки летом уже вошло в привычку. Костя ворчит довольно, ощутив почёсывающую ласковую ладонь в волосах. Затем слышится звук открываемой баночки, и по комнате расходится аромат каких-то трав. Волк принюхивается, вычленяя парочку растений, которые успел выучить за годы скитаний. – Где взял? – Ты не поверишь, но в лазарете. – Ты язва, Канард, не уважающая корону. – Макса я очень даже уважаю. Костя фыркает беззлобно в ответ и вздыхает, ощущая осторожные прикосновения на спине, размазывающие мазь. Пальцы мягко проходятся по шрамам, касаются едва ощутимо, чтобы не причинить боль. Ваня, наверное, проснулся с утра, увидел покрасневшую кожу и сходил к Василю за средством от ожогов. Наверняка еще и к Максу успел забежать, и книгу из библиотеки взять. Нет, Константину ни капли не стыдно, что он может позволить себе так долго спать в собственном дворце. Это Ваня жаворонок и всегда успевает сделать кучу дел, пока Костя только глаза разлепил. От приятных прикосновений, аромата трав и их охлаждающего эффекта снова клонит в сон, и Костя ловит собравшегося встать Канарда за запястье. Тянет к себе, но тот упирается, мягко проговаривая: – Подожди немного, пусть впитается сначала. – Хочу на тебе полежать. Ваня коротко смеётся, и Костя вспоминает, как впервые услышал его смех после встречи с той ведьмой. Окончательное восстановление было невозможным в тех условиях, в которых они тогда были. Слишком много боли вокруг, никакой постоянности и спокойствия, но Канард всё равно упрямо продолжал пытаться. Первым разом, когда он отказался исполнять приказ, стал момент их попытки оставить его в городе и двигаться дальше. Макс со скрипом согласился, что Иван будет в опасности, если взять его с собой. Выражение боли на любимом лице, когда Ваня упрямо заявил, что не собирается оставаться, до сих пор отпечаталось в памяти. Будто Канарду было физически невыносимо продирать волю обратно. Потом он расскажет, что по ощущениям это практически так же, как было, когда ведьма забирала у него всё. Волк внутри рычал и жалел, что расправился с ней так быстро, пока Костя пытался стереть те ужасные воспоминания поцелуями. Кровать чуть поскрипывает, когда Ваня ложится рядом, и Фенсалор резво придвигается к нему поближе, забираясь сверху. Облокачивается на локти, рассматривая лицо с ясными глазами и морщинками, зарывается ладонью в светлые чуть отросшие волосы, и касается носом виска, щеки, подбородка. Утыкается в шею, втягивая запах солнца, солёного моря и оставшийся – трав из мази. Думает «как же я люблю тебя» и «мне порой не верится, что мы действительно здесь». После всей боли, одиночества и потерь оказаться тут, дома. Жить в спокойствии, делать что-то для себя – Костя поначалу не знал, как это. Не понимал, что ему делать. Они все были как дети, которые заново учатся ходить. Но постепенно смогли. И вот, где они теперь. Костя вздыхает и сжимает объятия сильнее, устроив голову на тёплой груди. За окном всё ещё орут чайки, но родной звук сердцебиения перекрывает их. В волосы впутывается ласковая рука, и он снова задрёмывает, ощущая, как теплые пальцы перебирают пряди. Так хорошо.