его сердце

Зима

Зимы Велир терпеть не может с самого детства. Собачий холод, темень, скудная еда и скука от круглосуточного сидения дома давят на голову, посылают волны дрожи по телу, заставляя ёжиться каждые десять минут. Ебучий снег нужно убирать, ебучих хворых лечить, ебучую печь постоянно подтапливать, чтобы дом не превратился в ледник. Хмуро выдохнув, Велир трёт ладони друг о друга, согревая вечно мерзнущие конечности, и лезет в кладовку. Запасы крупы истончаются медленно, а порой и преумножаются стараниями одного идиота, который решил, что принести втихую еды в чужой дом – хорошая идея. «Охуенная просто», шепотом орал Велир с неделю назад, чтобы не разбудить задремавшего на печке Макса, а этот придурок даже не выглядел виноватым. Зерном ему заплатили, видите ли. « – Мы часто у тебя бываем, ты Макса кормишь. – Воробей больше склёвывает, чем этот доходяга жрет.» Ставя на огонь небольшой котелок, Велир злорадно думает, что уж теперь-то Ивану от еды отвертеться не выйдет. Сам принес – сам и жри. От близости огня в печи руки согреваются быстрее, и становится немного лучше переносить очередной промозглый день. За окном – тяжелая серая хмарь зимнего неба. Тучи низко склоняются, будто ещё чуть-чуть – и заденут голые верхушки деревьев своими боками. Завывает ветер, напоминая звуками диких лесных зверей, что стаями задирают добычу, и Велир передёргивает неуютно плечами. Продолжает копаться, отмеривая крупу, и тихо думает о том, что пора бы Ивану уже вернуться. Макс, тихо сидевший у свечи и старательно выводящий тонким угольком буквы на небольшой дощечке, которую Иван купил ему летом, пожертвовав планами на новую рубаху, отрывается от своего занятия и, будто почувствовав чужую тревогу, спрашивает тихо: – Папа скоро придёт? Велир вздыхает, высыпая крупу в воду, и тянется за длинной ложкой, чтобы перемешать варево. Не забыть посолить бы. – Я похож на ебучего пророка? Хуй знает. Как придёт, так придёт. – Макс сникает, как и всегда, когда дело касается продолжительного отсутствия отца рядом, и Велир добавляет чуть смягченным голосом. – Вот придёт и проверит, как ты учился. Ты все написал? – Да. Знахарь вытирает руки о тряпицу, подходя ближе, и заглядывает в дощечку, забавно сдвинув очки. Макс улыбается горделиво, разворачивая её, чтобы было лучше видно. Детский почерк неумелый ещё и топорный, но буквы, которые ребенок выучил первыми, уже выглядят весьма хорошо. Виднеется будущий аккуратный почерк. Хмыкнув позабавленно, Велир тычет пальцем в одно слово. – Здесь е, а не о, грамотей. Исправляй. – Ой. – Макс вздыхает как ребенок, привыкший, что совершить ошибку не значит понести наказание, и принимается стирать неправильное влажной тряпочкой. – Спасибо! Шестилетний мальчуган, которого он помнит ещё несмышленым комком пеленок, улыбается и смотрит своими пронзительными серыми глазами снизу-вверх. Велир, привычно испытавший жгучий прилив чего-то мягкого и теплого в груди, неловко прочищает горло и похлопывает ладонью по худенькому плечу. Это чувство, появившееся в нем пару лет назад, после... изменения природы их с Иваном отношений, порядком Велира бесит. Вроде бы это называется родительской любовью, но не родитель никакой, Макс не его сын, да и вообще... Велир обрывает эту мысль. Ворчит тихо: – Ворон не считай, и ошибок не будет. – Дядь Велир, так ворон сейчас нет! – Это как же? А куда они деваются, по твоему? – Ну... – Макс задумывается, забавно прищурив глаза, и Велир не может скрыть небольшую улыбку. – Они в спячку идут. Как медведи. Папа рассказывал о медведях. Велир фыркает позабавленно, и лезет на полки в поисках приправ, которые насушил осенью из выросших каким-то образом у крыльца укропа и петрушки. Находит и соль, высыпая всё это добро в котелок, снова помешивает. – Ты это папе расскажи. Про ворон в спячке. Макс кивает, довольный собой, и Велир уже видит это недоуменно-смешливое выражение лица Ивана, когда тот услышит. При мысли о нём опять настегает тревога. Не сумев удержаться, он снова смотрит в окно. Там – начавшийся снег. Всё-таки тучи принесли с собой подарочек. Опять навалит, снег счищать с крыльца уже некуда. День скоро кончится, медленно наступает темень, а ветер и не думает прекращаться. Начинается настоящая метель. Сердце взволнованно стучит о рёбра. И дёрнул же Фарг этого остолопа попереться в соседнюю деревню за какой-то подработкой. Да, к концу зимы денег всегда не хватает, но уж выжили бы как-нибудь втроём. Велир кормит Макса, пока каша не остыла, и ест немного сам, поддавшись на уговоры мелкого манипулятора. «Одному кушать ну совсем не хочется, дядь Вель». Велир даже не удостаивает Макса недовольным взглядом на такой свой вариант имени, слишком поглощенный зудящим чувством беспокойства. Мелькает лишь на периферии сознания мысль «сам обнаглел и пиздюка своего научил», но она только мажет теплом по внутренностям и исчезает в страшном вое ветра. Ещё одна черта зимы, которая Велира бесит – темнеет резко, стремительно, будто тебя накрывает сверху колпаком, оставляя посреди тьмы. Сегодня не видно даже луны, нечему отражаться от снега, и потому кажется, что ночь темнее обычного. Ко времени, когда Максу пора спать, Ивана всё ещё нет. Велир непреклонно пихает ребенка в постель, даже расщедрившись на ночь почитать книгу. Книга оказывается ботаническим справочником, поэтому засыпает тот быстрее обычного. Слушая тихое детское дыхание, Велир бездумно водит пальцами по страницам, чувствуя выпуклости краски на рисунках и строчках. Ваня тоже книги любит. Это факт сейчас совершенно иррационально и глупо, но немного успокаивает. Велир прикрывает глаза, вспоминая крепкие широкие ладони, осторожно держащие старую ветхую книгу, и теплые пальцы, перелистывающие страницы. Ветер завывает на особенно высокой ноте, вынося на передний план другое воспоминание. Как находят по весне иногда пьянчуг, не дошедших до дома в пьяном угаре и свалившихся в сугроб. На дороге –не рассчитавших свои силы путников, не успевших доехать до ближайшего дома. Синяя кожа, отвалившиеся от обморожения части тела... Скрип шагов, стук валенок, сбивающих с себя снег, осторожно открывающаяся дверь. Вместе с человеком в комнату залетает ворох снежинок, но тот быстро закрывает дом, и оборачивается опасливо, думая, наверно, что все спят. Будто Велир когда-то мог нормально спать, пока этот идиот шатается хрен пойми где. От вида широкоплечей фигуры, укутанной в теплый тулуп, что-то тяжелое и цепкое отпускает внутренности. Велир выдыхает, наблюдая, как Иван снимает верхнюю одежду, и закрывает лежащую на коленях книгу. Встает, откладывает её в сторону и подходит ближе, чтобы коснуться руками лица, шеи и рук. В свете свечи не видно, но пальцы чувствуют тающие на светлых ресницах снежинки, холодные щеки и ладони. – Рукавицы тебе на кой ляд нужны? – Я надевал. – Надевал он... херово надевал. Сверху раздается тихий смешок, тяжелые ладони касаются в ответ боков, но Велир быстро отходит, уворачиваясь. Тянется было наложить поесть – спрашивать, будет ли жрать, смысла нет – и чувствует, как его мягко останавливают за плечо. Тихий голос, блики огня от свечи на покрасневшем от ветра лице. – Я не буду есть, Вель. Завтра. – Хуятра, ты когда жрал в последний раз? – Днём. Я устал очень, хочу полежать. Велир хмурится, замирая. Иван признал, что устал? Видать, дело и впрямь дерьмо. Его путь обратно был полон тьмы и холода, ещё бы. Вздохнув побежденно, знахарь кивает. – Иди. – А ты? – Да приду я щас, Фаргус тебя побери, иди. Глубокий вздох, тихие шаги, остановившиеся у печки. Беря в руки свечу и направляясь в кладовку, Велир слышит сонное детское «пап?» и тихое «спи, сынок, я здесь» в ответ. Взяв нужное, идёт обратно, и застаёт Ивана, переодевающегося в другую рубашку. Чистюля. Повинуясь какому-то чувству, Велир протягивает свободную руку и успевает коснуться кожи до того момента, как она скроется за тканью. Ваня вздрагивает – рука холодная. А его кожа после долгого морозного пути всё равно – горячая. Велир трёт кончики пальцев друг о друга, сохраняя этот жар. Ждёт, пока Иван сядет, и устраивается рядом, протягивая немного сушеных яблок. – Ешь. – Я же сказал... – Я тебе не стол из трёх блюд накрываю. Они сладкие, ешь. – Оставь лучше Максу, он любит. – Макса я сейчас сиротой нахуй оставлю, если его тупой отец не съест ебучее яблоко. Иван тяжело вздыхает и протягивает ладонь. Жуёт медленно, будто спит сидя, и Велир мягко толкает его в плечо, чтобы ложился уже. Задувает свечу, снимая очки, расправляет одеяло и втискивается следом, нагло устраиваясь чуть ли не сверху. Горячее тело, горячие ладони, ложащиеся на спину и поглаживающие медленно и приятно. Согревающие. Устроив голову на чужой мерно вздымающейся груди, Велир спрашивает тихо: – Почему так долго? Ваня зевает и потягивается, шутливо сгребая Велира ещё ближе, вжимая в себя. На мгновение вдруг задерживает дыхание, дёрнувшись, и знахарь уже знает, как завтра будет осматривать упертого барана при дневном свете. – Дерево для несущей стены примёрзло, пришлось осторожно размораживать, чтобы не сломать. – Какой ебанат строит дом зимой? – Там пожар был... жить негде, вот они... и... Иван замолкает на полуслове, засыпая, и Велир устраивается удобнее в теплых объятиях, согреваясь. Чувствует щекой сильное сердцебиение, слушает дыхание. Тревога из грызущего внутренности зверька превратилась в умиротворенно мурчащего кошака. Велир засыпает, пригревшись, с мыслью о том, что надо бы завтра очистить крыльцо и проход к дому от снега. Вой ветра уже не кажется таким страшным.

Весна

Поздняя весна для Велира – самое рабочее время. Некоторые цветы растут в необходимом для отваров состоянии только несколько дней, и задача знахаря – вовремя их найти, грамотно засушить и подготовить для дальнейшего использования в лекарствах. Он уходит в лес ранним утром, шатаясь среди буйствующего травостоя и расцветающих деревьев, и возвращается ближе к вечеру с полной корзиной аккуратно срезанных растений. Перебирает их потом вечером, чтобы поспать несколько часов и снова подняться с рассветом. Это утро ничем не отличается от вчерашнего. Велир просыпается с криком петуха – несносной соседской тварины, которая раздражает летом своими воплями, но вот сейчас, стоит признать, оказывается весьма полезной. Он потягивается на постели, скучая по теплому присутствию родного тела рядом – Иван решил остаться на ночь в своем доме, чтобы Макс не просыпался от знахарской возни, перемешанной с матами – и принимается собираться. Сонное сознание действует само – собирает в корзину нож, флягу с водой и необходимый ботанический справочник (в воспоминании сразу же – вой ветра, стужа и засыпающий на печке Макс). Велир думает вяло, есть ли у него что-то, что можно взять с собой перекусить, когда к дому приближаются чьи-то шаги. Скрип рассохшейся ступеньки крыльца, открывшаяся дверь и тень на полу. – О, ты ещё не ушел. Хорошо. Теплые руки на плечах и шее, зарываются в волосы, и Велир прикрывает глаза, утыкаясь лицом в крепкую грудь. От свободной рубашки пахнет землей и деревом. Чужие пальцы приятно массируют голову. – Хвтит, я щс зсну... Тихий смешок сверху, ласковый поцелуй в волосы, и руки отстраняются, предварительно попытавшись пригладить кудряшки в прежний расчесанный вид. Велир с трудом отрывается от теплого тела, разлепляя глаза. Ну конечно, Ваня проснувшийся и бодрый. Еще бы, умываться по утрам ледяной водой. – Я тебе поесть собрал. – Велир хмурится тут же, наблюдая, как Ваня достает из перекинутой через плечо сумки что-то, завернутое в полотенце. – А то весь день на одной воде ходить будешь. Ваня собирается положить кулёк в корзину, и знахарь хлопает его легонько по ладоням. – Да куда , блять, ручищами своими, примнешь мне там всё. – Она пустая. – Как бошка твоя прям. В мои жёны записался? Ваня поднимает веселый взгляд, явно не воспринимая бухтёж всерьез, и Велир со вздохом протягивает ладонь, забирая... что бы этот идиот там не принес. – Я ради себя стараюсь. – Отвечает, наблюдая со сложенными на груди руками, как знахарь устраивает всё в своей корзине. – Еще немного, и ты что-нибудь проткнешь мне своими костями. Велир фыркает тут же (у Ивана в голове эта его частая реакция всегда ассоциировалась с шипящим котом) и нервным движением накидывает сверху ткань, чтобы та защищала потом собранные растения от солнца. – Подумаешь, какие мы нежные! Да тебя, детину такую, хрен что возьмет. Хоть вместо коня запрягай. – Ты обиделся, Вель? – Хуель. Всё, пиздуй в поле или куда тебе там надо... У Вани на лице сейчас небось это дебильное выражение щенка, которого пнули ни за что, и Велир принципиально на него не смотрит. Поправляет очки, устраивая корзину на сгибе локтя, собираясь уже выходить, на за запястье свободной руки ловит широкая ладонь, сжимает осторожно и бережно. На его памяти Иван вообще никогда и никого не хватал со всей своей наверняка не маленькой силой. – Прости, ладно? Я же не со зла. Лица мягко касаются губы, и отстраняться от них нет никакого желания. Велир выдыхает, чувствуя себя истеричкой. – Да в полене злости больше, чем в тебе дураке... – Он целует в ответ коротко чужой подбородок, убеждая, что все хорошо (с этого бревна станется себя корить весь день за пустяк), и отстраняется. – Пора мне, все. Косточки свои выгулять. В полотенце – хлебная лепёшка, кусочек сыра (дорогое же, идиотина) и сочный зеленый лук, который Иван уже успел вырастить на грядах под окном. Поев, Велир на несколько мгновений прижимает ткань к лицу, представляя, как касался её Иван, и, осознав, что делает, резко отстраняет руки. Лицо опаляет жар стыда, хотя в лесу этот его порыв могли заметить только пугливые белки да комарьё. «Совсем уже крыша поехала...» Он возвращается к дому на закате. Перекусив, решает побродить подольше, и это решение вознаграждается –на обратном пути Велир замечает Бадан с толстыми чуть пожухлыми листьями, прямо то, что нужно. Он выкапывает осторожно несколько растений, так как для кровоостанавливающего снадобья необходимы именно корешки, и укладывает их бережно поверх остальных трав. Даже настроение улучшается – сегодня улов оказался большим. Завтра можно сделать перерыв – необходимо перебрать все растения, пока не завяли, и правильно разложить для сушки. Сегодня уже не успеет. А это значит, что можно будет поспать. Хорошо бы с Иваном рядом, но тот, наверное, уже у себя Макса уложил и сам засыпает. Хотя обычно он всегда Велира из леса дожидается. Боится, что-ли, что его зверье сожрёт? Волки позарятся на косточки... Фыркнув от собственных мыслей, знахарь открывает дверь и хмурится, увидев на гвозде у лавки детскую курточку. Переводит взгляд вглубь дома, подслеповато щурясь, и замечает, что правда – печь подтоплена, чтобы было теплее, и Макс по-хозяйски разлёгся на ней, уже потихоньку занимая всё больше и больше места. Растёт, паршивец. На столе лежит внушительная охапка, при более близком рассмотрении оказывающаяся сбором Малого Барвинка – синие мелкие цветочки, чьи листья и стебли помогают при ожогах и головной боли. И где Иван его откопал? Велир уже три года никак не может обнаружить эти цветы в окрестностях. Думал уже, что придется искать замену, его запасы почти кончились. Он улыбается непроизвольно, касаясь кончиками пальцев нежных цветков, и вспоминает, что их цвет, не видный сейчас в полумраке комнаты, такой же, как небо, море и глаза, смотрящие с нежностью и любовью. Порой Велиру даже становится стыдно, что такой человек остаётся с ним. Ивану бы жену, тихую и ласковую, с которой он сможет продолжить свой род и воспитывать детей в такой редкой сейчас доброте и любви. Но нет, он выбирает вечно бранящийся и недовольный комок нервов, не способный проявить ни ласки, ни привязанности. Велир обрывает себя, убирая руку от растений. В доме больше никого, а одного Макса Иван никогда не оставляет надолго в какой-то параноидальной уверенности, что без него рядом с ребенком что-то случится. Знахарь выходит на крыльцо, прикрывая дверь, чтобы не запустить внутрь прохладный вечерний ветер, и прислушивается. Тихий голос раздается из сарая. Этого стоило ожидать. Велир бы стал ревновать к Овсянке, не будь этот конь таким милым. – Ты прислушался к моим словам про коня? Надеюсь, в стойле спать не будешь, я тебя тогда в дом не пущу. Ваня оборачивается, и в свете закатного солнца, пробивающегося через проем двери, его волосы сияют золотом. Велир сглатывает,не в первый раз ощущая что-то... Ощущение, будто Ваня не отсюда совсем и быть тут не должен. Словно ему место в другом мире, не в деревне на краю страны. Но тут Иван улыбается тепло, поглаживая морду довольного Овсянки, и наваждение сходит. Велир подходит ближе, но животного не касается. Конь недовольно фырчит, переступая копытами. – Ну Вель, погладь его. Посмотри, как он ждёт. – Обойдусь. Сам гладь. – Он хочет, чтоб ты. Велир бросает на Ивана скептичный взгляд, который обычно помогает с особо мнительными пациентами, но, конечно же, на этом не работает. – Откуда тебе, блять, знать, чего хочет лошадь? Ваня снова улыбается, чуть склоняя голову вбок. Продолжает поглаживать по теплой шерсти шеи, почесывая, и конь фыркает, будто оскорбленный тем, что Велир ещё и сомневается в чужих словах. – У нас с ним связь. – Надеюсь, чисто платоническая. – Ну Велир... – Да блять, ладно! – Он протягивает ладонь к широкому носу и поглаживает легонько, на что Овсянка радостно прикрывает глаза. Нет, животина всё-таки хорошая. И шерсть приятная, теплая, мягкая... Поняв, что увлёкся, Велир отстраняется. – Всё, доволен? От меня теперь будет лошадью вонять... Ваня кивает, чмокая напоследок Овсянку в морду («я тебя целовать после этого не стану.»), и они выходят из сарая на улицу. Сумерки опускаются на деревню, зажигая в окнах свечи, а на небе – звёзды. Они стоят у крыльца, молчаливо наблюдая за далекими небесными светилами. Левое плечо опаляет жар другого тела, и Велир ёжится, прислоняясь к нему ближе. Чувствует тут же, как его обнимает сильная рука, притискивая к горячему телу, и довольно устраивается в объятии. В траве начинают петь кузнечики. – Я тебе цветов принёс. Вроде видел такие в книге. – Где откопал? – Росли у края поля. Я как их увидел, сразу о тебе подумал. Они полезные? Велир мычит согласно и зевает, чувствуя, как гудят ноги от долгой ходьбы по лесу, и как болят уставшие глаза. Клонит в сон. – Почему подумал? – Мм? – Почему обо мне подумал? Ваня жмёт плечами, устроив подбородок на чужой макушке. Зевает следом. – Не знаю. Мне часто какая-нибудь ерунда о тебе напоминает. Они снова замолкают на несколько мгновений. Темнеет окончательно. Где-то вдалеке начинает лаять собака, холодает сильнее. Велир берёт чужую широкую ладонь и тянет с собой. – Пошли домой. Ваня сжимает его пальцы и молча идет рядом.

Лето

Лето выдается на удивление жарким и сухим. Релен разгулялся не на шутку, паля солнечными лучами так, что болят глаза, а безветренная погода только ухудшает положение. Жарко так, что в полдень невозможно оставаться на солнце дольше нескольких минут, и Велир прячется в своем доме, который зимой хорошо держит тепло, а летом – прохладу, вылезая из него только ближе к вечеру. Большинство деревенских уже научено, что быть на солнцепеке слишком долго нельзя. И что тошнота, головокружение и ожоги – не «гнев Релена», а результат палящих лучей, перегревающих тело. И хотя некоторые всё ещё верят в вариант с богом, Велиру плевать, лишь бы уходили в тень в полдень и не заблевывали ему пол хижины, трясясь в горячке под маты знахаря. Несколько умников, считающих, что пара лишних часов в поле – «ничего страшного», конечно же находятся, поэтому Велир чисто на всякий случай держит в подполе парочку ведер с прохладной водой. Да и самому выпить холодного порой хочется нестерпимо. Все два месяца очень жаркие, но сегодня, наверное, самый душный день из всех, что были этим летом. Тело будто бы плавится под таким воздухом, и Велир, утирая пот со лба, надеется, что Ваня, ушедший сегодня утром в поле, догадался спрятаться в тень пораньше. Ну не совсем же тот идиот. Духота такая, что становится ясно – будет гроза. Завтра, а может даже и ночью начнется, наконец-то подарив изголодавшимся растениям воды, а людям – прохладу. Велир выглядывает в окно, выходящее на внутренний двор, проверяя, и видит, что Макс послушно остаётся в тени куста шиповника, бережно листая выданную ему книгу. Просился всё на речку с другими детьми, но знахарь не решился отпустить его, пообещав, что вечером сходят туда вместе. Дал для отвлечения внимания единственную в их маленькой библиотеке книгу не о растениях и лечении, а о легендах и истории Релении, которую заполняет время от времени сам Иван своим ровным почерком. Уже написано чуть больше половины, и Макс водит по строчкам пальцем, еще немного путаясь в парочке букв. Ближе к обеду на горизонте начинают собираться облачка. Далёкие ещё, совсем маленькие кучки, но даже на таком расстоянии видно – тёмно-серые, и Велир вздыхает, снова утирая лоб. Хоть бы ветер подул, приволок бы тучки эти поскорее. Сил нет это терпеть. И правда, что-ли, наведаться с Максом к Ивану и на речку вместе сходить, остыть в прохладной воде... Неповоротливые и тягучие мысли прерываются звуком быстрых шагов, и в открытую настежь для сквозняка дверь легкой поступью забегает Веселина – молоденькая совсем девчушка, помогающая отцу с хозяйством, серьезная и тихая вопреки своему имени. Велир вспоминает, как учил её заваривать особый сбор, помогающий от сильных болей в женские дни, и не начинает орать на неё за такое бесцеремонное вторжение только потому что знает – она просто так вбегать не будет. В немного сбившейся косынке и с красными щеками Веселина останавливается у порога. Знахарь ожидает услышать, как кому-то поплохело, уже автоматически припоминая, где и что у него лежит, но удивленно замирает, когда девушка проговаривает: – Там вроде Ване вашему плохо. Вы бы это... забрали его, пока хуже не стало. Велир хмурится, напяливая на взмокшие волосы шапку, чтоб не напекло, и кидает в сумку бутылёк с сильно пахнущим настоем мяты. Зовёт Макса, чтобы сбегал в погреб и набрал во флягу холодной воды. Спрашивает у собирающейся уйти девушки: – Как плохо? Веселина пожимает плечами, обмахиваясь верхней юбкой как знатные дамы веером. – Да он покраснел как плотник прошлым летом. Помните, как он крышу латал и чуть не свалился? И шатается ещё. Батя ему сказал домой идти, а он упрямится. – Веселина фыркает. – Так батя меня послал за вами. Говорит, по молодости тоже такой тупой был, всё хотел быстрее сделать, пока мамка моя пиздюлей ему не давала и за ухо домой не тащила. Велир кивает рассеянно и благодарит, вспоминая, как мать Веселины сгорела от простуженных легких пару зим назад. Было жаль, одна из немногих семей, где муж с женой любили друг друга нежной любовью, а не побоями. Веселина убегает обратно, явно спеша доделать дела до грозы, и Велир забирает у Макса холодную чуть облитую водой флягу. – Кто-то опять на солнце пересидел, да? – Да. Сиди здесь. – А можн-... – Нет. Сиди здесь, сказал. Принеси ещё холодной воды из погреба, и тряпок приготовь, помнишь, где лежат? Макс кивает, выглядя встревоженным от такого серьезного тона обычно беззлобно журящего Велира, но знахарю некогда его успокаивать. Выходя из дома и следуя к полям, он думает, что вот стоило ожидать, что Ваня обязательно выкинет что-нибудь – с самой зимы, когда он спину потянул на работе в другой деревне, этот идиот вёл себя нормально. Для Ивана вести себя бережно по отношению к себе продолжительное время черта нехарактерная. Когда поля, чуть неровные из-за холма, появляются на горизонте, Велир прикладывает ладонь к глазам, высматривая знакомую фигуру, и находит её у самого края их участка. Чуть дальше собирает свои инструменты отец Веселины, собираясь уходить. Машет ему рукой сначала приветственно, а второй раз – указывая на Ваню, и Велир машет в ответ, говоря себе, что в следующий раз будет общаться с мужиком гораздо вежливее. Сколько бы Иван проторчал здесь, если бы они не сказали ему... Злость привычно зажигается в груди, и знахарь не чувствует ни жара в ногах, ни скатывающихся со лба капелек пота, ни собственного сбитого дыхания, приближаясь. Овсянка приветственно фырчит, двигая ушами из небольшой тени зарослей отцветшей сирени. – Даже лошадь, блять, умнее тебя! Ваня поднимает взгляд, срывая с последних веточек молодые зеленые стручки. Разгибается медленно, явно чтобы сделать вид, что твердо стоит на ногах. Выглядит он недоуменным и сбитым с толку. Синий взгляд немного поплывший, старая легкая шляпа висит на тонких ниточках за его плечами. Скорее всего, Ваня даже не заметил, что она слетела. Вытянувшись на носках, Велир дотягивается до шляпы и раздраженно нахлобучивает на горячую макушку. – Домой пошли. Быстро. Ваня склоняет голову вбок, моргает пару раз, видимо, выныривая из своего полусонного нагретого состояния. Спрашивает тихо: – Велир? – Нет, блять, король Кильгараада. Иван качает отрицательно головой, снова склоняясь над последним кустиком, бормоча невнятно «не, Ролан повыше...», и у Велира дергается глаз. Он хватается за чужое предплечье, и может потянуть наверх только потому, что Ваня ему позволяет. – Идём. Домой. – Сейчас пойдём, мне немного осталось... – Хоть где-то прав, полудурок, блять, немного ему осталось! Ты перегрелся нахуй, ты можешь это понять? Еблище красное как после недельного запора. Иди сюда. Велир тянет его в тень и лезет в сумку за флягой. Ваня, слава богам, хотя бы послушно поддается и идет за ним. Вздыхает тяжело, останавливаясь в тени листов. – Да мне нормально, Вель, я бы через полчасика пришёл. – Хуясика. Морду наклони. Знахарь льёт на ладонь из фляги, умывая чужое лицо чуть нагревшейся, но все еще прохладной водой, и Ваня облегченно выдыхает, прикрыв глаза. Начинает клониться вбок, и Велир панически думает, что никак не сможет ни удержать эту тушу, ни дотащить, но взволнованно фыркнувший Овсянка быстро подходит ближе, подставляя свой мягкий бок, и Ваня опирается о него, положив наверняка тяжелую голову лошади на спину. – Ну что, как? Всё ещё нормально, м? Долбоеба кусок, я сколько раз говорил не быть на солнце так долго, я блять ради кого надрываюсь, рассказываю? Когда шестилетний ребенок и ебанный конь ведут себя умнее, стоит задуматься, Вань. На. Он заканчивает коротко, суёт под нос резко пахнущий бутылек, и Ваня утыкается в него носом, размеренно дыша. Молчит, сухо сглатывая, и Велир протягивает ему еще и воду. Они стоят так еще пару минут, но оставаться надолго в душном поле без единой ветринки нельзя, и знахарь словесно пинает Ваню пошевеливаться. Тот, упрямая баранья голова, всё равно прется забрать собранную фасоль, чтобы прикрепить к Овсянке, и Велир делает это сам, не позволяя идиоту отойти от опоры. Идут они медленно, иногда приостанавливаясь, и знахарь взволнованно смотрит, как у Вани иногда заплетаются ноги. В груди смесь из злости, негодования и волнения. Хочется одновременно и стукнуть по бошке, и погладить по ней, пытаясь иррационально прикосновениями забрать из неё головокружение. Дома Макс послушно уже все приготовил. Велир просит его отвести Овсянку в сарай и напоить, чтобы ребенок не видел, как отца раздевают и обтирают прохладной водой с парой капель настоя мелиссы, попутно покрывая хуями. Лежа на лавке с мокрыми тряпками на лбу и шее, Ваня ловит ладонь Велира и прижимает к своей щеке. – Я хотел собрать первую фасоль, чтобы... Не побило дождем. Было бы жалко. Знахарь вздыхает, снимая очки. Не отнимает ладонь, поглаживает только пальцем чуть колючую щеку, с которой постепенно сходит краснота. Усталость наваливается сверху с очередным осознанием – он любит человека, которому на себя похуй больше, чем на работу, животных, да и вообще на все остальное. – А себя тебе не жалко? – Да я быстр-... – Ваня. Я же просил тебя. – Велир снимает нагревшуюся на лбу ткань и снова мочит её, охлаждая. Кладет осторожно обратно, поправляет, чтобы не попадало на глаза, отводит назад отросшие немного светлые волосы. – Еще полчаса, и ты бы свалился там. Кто бы тебе помог? Овсянка? Сдох бы там под лучами своего Релена, отлично, вот бы Макс обрадовался. – ...сына приплетаешь? – А кого еще мне приплетать? Себя? На Макса ты хотя бы реагируешь, на мои переживания то насрать. Ваня открывает мутноватые от температуры и головной боли глаза. Смотрит так виновато-влюбленно, что у Велира тянет что-то внутри, свербит. – Не говори так. Мне не нас-... не всё равно. Я не хотел, чтобы ты волновался. Прости. – Релен простит. Я так понимаю, требовать обещание, что больше такого не повторится, смысла нет? – Не повторится, Вель. Я ж не дурак совсем. – Спорный момент. Лош-... – Да-да, конь все ещё умнее меня, я понял. Сверху раздается громогласный звук. Капли начинают стучать по крыше, и слышится радостный смех Макса со двора. Велир кричит ему, чтобы встал под крышу и не мок, и Ваня улыбается, целуя знахарские пальцы.

Осень

Пацан так трясётся в ознобе, что Велир с трудом вливает в него очередную порцию лекарства. Накрывает сверху еще одним одеялом и хмурится, разглядывая. Слишком худой, слишком горячий и слишком вымотанный дорогой и болезнью. Знахарь не хочет думать об этом, но мысли о вероятности выживания этого ребенка все равно проскальзывают в голову. Даже если выкарабкается сейчас, то все равно скоро зима – может зачахнуть чуть позднее от холода или очередных побоев, следы от которых покрывают бледную кожу. Велир вздыхает и отходит, принимаясь мыть использованную миску. Думает, как среагирует на ребенка Иван, уехавший с Максом в Тарборо на пару дней за новыми теплыми вещами и редкими ингридиентами для мазей. Наверняка разъебётся в хламину, особенно когда увидит, насколько тот зашуганный и избитый. Иван вообще очень остро реагирует на боль детей, на памяти Велира это единственное, что способно вывести его из равновесия. Не сможет он отправить ребенка обратно туда, где его мучают, и тем более просто на улицу в преддверии зимы. Будто сам знахарь сможет... Мальчик начинает тихо плакать в горячечном бреду, и Велир неуклюже кладет ладонь на взмокший лоб в попытке успокоить. Думает, что уж Ваня бы получше справился с этим, знахарь и с Максом то всё еще чувствует себя бревном, не зная, как нормально обнять. Но ребенок замирает под прикосновением, затихая, то ли от неуклюжей ласки, то ли во вбитом страхе получить удар вслед за касанием. Велир снова вздыхает, размышляя, и отходит, ставя воду на огонь. Неделю спустя мальчик уже поднимается с постели. Ступает тихо и осторожно, как пуганный котенок. Вечно с зажатыми плечами, вжатой в плечи головой и опущенным взглядом. Говорит очень тихо, ест едва-едва, но о том, что домой никогда не вернется, говорит уверенно. – Если прогоните, уйду куда-нибудь... Только не туда. Велир раздраженно цыкает, отвлекаясь от измельчения сухих листьев в порошок для мази. – Нет, ну ты глянь на него, уйдет он! В преисподнюю к фаргусам ты дойдешь, бл-... – Велир. Ванин голос мягкий, но предупреждающий, и знахарь хмуро возвращается к своему делу. Смотрит краем глаза, как Иван тянется было к Василю рукой, но затем замирает и отстраняется, когда тот тут же сжимается, словно на него замахнулись. По сердцу режет выражение Ваниного лица – он не переносит, когда его боятся. Макс, стоящий рядом, жмется к отцу поближе, словно в попытке возместить не совершившееся касание. – Мы не собираемся прогонять тебя. – Ваня привычным уже движением касается волос сына, поглаживая их (темные глаза Василя следят за движением так пристально, что Велиру становится не по себе). – Макс, дай ему свою старый плащ, ладно? Проведайте Овсянку, он любит новые знакомства. Макс кивает, деловито принимаясь рыться в сундуке. Надевает на Василя плащ (вот уж от чьих прикосновений тот хотя бы не шарахается) и говорит тихо: – Овсянка тебе понравится, он хороший, мягенький. Мы ему яблок дадим. Тебе нравятся лошади? – Не знаю. – Вот и узнаем сейчас! Щебет Макса заглушается дверью, но не прекращается, пока мальчишки идут в сторону сарая, и Велир отряхивает ладони от порошка , подходя к Ване. Кладет руки на мощные, чуть опустившиеся плечи, и заглядывает в лицо. В синих глазах тревога, смешанная с задумчивой решимостью. – Ты хочешь оставить его. – Когда опровержения не слышится, Велир закусывает губу и выдыхает. – Вань, ты посмотри на него, будет сложно, он же.... – А что ты предлагаешь? Выкинуть его за порог как ненужного кота? Велир успокаивающе сжимает чужие плечи, сдерживая внутри замечание по поводу того, что и приблудившегося кота бы Иван не выкинул, и передвигает ладони на теплую шею, тянет к себе, обхватив лицо. Губы по-осеннему обветренные и сухие, и знахарь касается их легонько. В обычные дни он редко лезет первым с касаниями, но сейчас любимого нужно успокоить, заземлить. Отстранившись, Велир задумчиво вспоминает, сколько у них еды и денег. Этот год не то, чтобы богатый, но и не совсем неудачный, та же Ванина фасоль хорошо уродилась, из-за которой он чуть не сдох. Чувствуя, что в скором времени придется с этим смирится, знахарь хмыкает. Проговаривает тихо: – Главное, чтобы запасов хватило. – Заработаю. – На гроб ты себе заработаешь, работник хуев. – Противореча грубым словам, Велир мягко берёт в свои руки широкую загрубевшую ладонь и осматривает заживающую ранку у большого пальца, вот умудрился же зажать инструментом кожу, когда работал с кузнецом. – Буду наглеть и брать за лечение больше с тех, с кого можно взять. Ваня второй рукой поглаживает его по предплечью. Улыбается нежно и журит смешливо: – Ууу, прохиндей. – Разговорчики! С Василем действительно тяжело. Замкнутый, молчаливый и напряженно ждущий постоянно какого-то подвоха, он вечно лезет куда-то, стараясь не быть бесполезным и возместить как-то свое нахождение в доме. Из них двоих с какого-то перепугу мелочь выбирает взаимодействовать именно с Велиром, и знахарь призывает все свое терпение, которое только у него есть. Его запасов хватает минут на шесть, но, что удивительно, Василь будто бы успокаивается от потока ругательств. «Ему это привычно», говорит Ваня, возясь с кабачками, чтобы запечь их с вкусной кашей внутри, «На него дома орали, а тут ты, хорошо для адаптации, да?». Велир так не думает, поэтому после этого разговора старается ругаться поменьше. Василь, поблагодарив, всегда первым выскакивает из-за стола, чтобы убрать тарелки и начать их мыть. Они с Ваней глубоко вздыхают, уже не пытаясь мешать ему. Если ребенку так спокойнее, пусть. Есть плюсы – Макс, раньше не испытывавший восторга от уборки, тоже рвется помогать другу. Они оба понимают, что быстро Василь не расслабится и не станет доверять им. Но если с Велиром он иногда даже заговаривает сам, спрашивая о травах с прорывающимся через барьеры детским любопытством, то Ваню всё ещё сторонится. Знахарь видит, как того это расстраивает, но поделать ничего с этим нельзя, тут только время поможет. Он не понимает, почему, ведь Иван гораздо более мягкий и располагающий. Ответ находится случайно. Мальчишки гуляют во дворе, тихо разговаривая, пока Велир с Иваном сидят на лавке за столом, каждый занятый своим делом. Один пишет в книге очередную легенду о священном озере Сагма, второй переливает в бутыльки остывший отвар. Детские голоса слышатся ближе, наверное, сели под окном, и даже прислушиваться не надо, чтобы услышать. – Вы живете вместе, а папой ты называешь только одного. Почему? Велиру странно слышать голос Василя, формирующий длинные и целые предложения, настолько он привык к коротким вопросам и ответам. – Потому что Иван мой папа, а Велир мой... Ну он папу любит и меня, а мы его. Велир хороший, но папа-то у меня один. Улыбка сама появляется на губах, и Велир бросает на взгляд вбок. Ваня перестал писать и тоже сидит, слабо улыбаясь. – Они оба хорошие. Тебе повезло. – Ага. Теперь и тебе тоже! – Голос Макса лучится довольными нотками. – Вась... Если ты думаешь, что папа хороший, то почему ты его боишься? Велир моментально чувствует, как напрягается Иван. Не удержавшись, протягивает ладонь, накрывая ей чужие теплые пальцы с пятнышком чернил на указательном. Сжимает. – Ты на ручищи его посмотри, какие кулаки. Такими если ударить, то сразу всё. У Велира они меньше хотя бы. На несколько секунд повисает гробовая тишина по обе стороны от окна. Голос Макса тихий, но твердо уверенный, когда он отвечает: – Папа не бьёт. Он не ударит тебя никогда. – Откуда тебе знать? Ты его сын, поэтому он тебя не бьёт. А я нет, меня даже мой отец бил. – Мой бить не будет! Василь отвечает что-то, но Велир не слышит, потому что Ваня резко встает, отодвигая лавку вместе со знахарем на ней, и выходит на улицу, прихватив свой плащ. Наверняка к Овсянке пойдёт успокаиваться. Велир за ним не идет, потому что знает уже – Ивану нужно время. Тяжелый вздох вырывается из груди. Времени может понадобиться больше, чем они думали. Теперь мысли о том, чтобы вернуть Василя домой, посещавшие его еще пару недель назад, кажутся ужасно неправильными. Теперь он уже их, сколько бы недель, месяцев и лет не понадобилось для того, чтобы и они стали для него своими. Первое объятие от Василя Ваня получит поздней весной, а ещё через три года, забывшись, подросший и окрепший светловолосый мальчуган назовет папой Велира.