его сердце

Холод. Боль. Солёная и тяжелая темнота. Она помнит, что когда-то была другой. Была человеком. Помнит лёгкость летнего ветра, тепло солнечных лучей и как приятно распущенные волосы щекотали кожу плеч. Раньше она любила мягкость травы под ногами и пение, теряющееся в кронах деревьев. Сейчас ног нет, а пение нужно только для одного – оно служит смерти. Солнечные лучи сменились темной толщей морских вод, в которое её выбросили, как что-то ненужное, пользованное. Она не помнит, почему оказалась на том корабле. Но боль, бессилие и ужасный смрад перегара, смешанного с потом и мочой, помнит сполна. Как её хватали грубые руки, без жалости и без сожаления сжимая, размахиваясь, вталкиваясь резко и сильно, не обращая внимания на попытки убрать их. Она помнит, что не просила, не умоляла, молча ожидая, когда всё закончится. И как с благодарностью восприняла тот короткий полёт свободы сверху-вниз. Удар о холодное, твёрдое, волнующееся море. Слабое тело не противится воде, позволяя ей стать своей частью. Она готовится умереть, но вместо поцелуя смерти ощущает на губах ледяное прикосновение чужих губ. Они вокруг – они готовы принять её в сестры. Как она могла отказаться? Ей больно совсем немного. По сравнению с той болью – ничтожная капля. А затем – сила и то щемящее чувство принадлежности, какого она никогда не чувствовала прежде. Она больше не одна. Они вместе. Её голос, бывший просто мелодичным, становится иным. Притягательным, зовущим, похожим на песни морских ангелов. Её хвост – темно-фиолетовый до черноты к кончику, её глаза – горят звездами на глубине. Она поёт, чтобы потянуть на дно, разрывая глотку. Тёплая кровь расплывается в ледяном море, превращаясь в ничто. Каждый из них заслужил. Завидев выжившую девочку с братом в спасшейся шлюпке, она долго смотрит на них, а затем ныряет, блеснув чешуёй хвоста, и исчезает на глубине. Попасться к ним снова – хуже смерти. Сеть прочная, крепко сдерживает, выпутаться не выходит, и она шипит на каждого, готовая забрать любого из них с собой напоследок. Но нет, не убивают – она нужна им живой. От этого только хуже. Родное любимое море плещется за бортом – так близко и так далеко. Совсем скоро её должны будут привезти и продать на суше. Ютиться в каком-нибудь аквариуме богача всю оставшуюся жизнь. Нет, лучше смерть. Противное ощущение высыхающей кожи и волос раздражают, и она не позволяет никому приблизиться, вынужденно сжавшись в своей тесной водной тюрьме. Если хвост будет сухим слишком долго – плавать больше не получится. Тогда она потеряет всё. Осталось только вырваться. В море или в смерть – как пойдёт. Когда неподалёку раздается шум и топот множества ног, она застывает, следя за происходящим. Много мужчин, много возни, странные глухие звуки. Ей плохо видно, но выныривать и смотреть, приковывая к себе внимание, она не собирается. Просто ждёт, когда всё кончится, и настороженно высовывается. Вокруг всё то же дерево и запертая дверь. – Эй? Здравствуй. Она дёргается, услышав рядом голос, и напрягается, готовая броситься или защищаться. Человек, стоящий в паре метров от неё, приподнимает ладони, показывая свои миролюбивые намерения. На шее у него такой же ошейник, какой нацепили ей (она ухмыляется внутренне, вспоминая болезненный крик и вкус теплой крови одного из матросов, свежую плоть на своём языке). Люди не меняются и продолжают пользоваться даже друг другом. Ничего удивительного. Она молчит, пристально следя за человеком. Даже скованный, он может попытаться сделать что-то. Уж она то видит похотливые взгляды заходящих сюда матросов на её едва прикрытую волосами верхнюю часть туловища. Отвратительно. Человек выдыхает, садясь у стены. Тянется к ошейнику, но она знает, что снять его у него не получится – она пробовала. Эти путы пропитаны магией, они контролируют их получше кандалов на руках. Волны за стенами шумят, и где-то в них её сёстры тоскуют по ней. – Я не причиню тебе вреда. Просто… Ты же понимаешь меня? О, она понимает. Но человеку знать это не обязательно. Хвост уже порядком затёк в одной позе. Не дождавшись ответа, человек замолкает. Наконец-то. Раздаются только за дверью грубые окрики. Она уже успела забыть, какая человеческая речь отвратительная. Какие они шумные, грязные и неуклюжие. Никакой гармонии с окружающим пением ветров и неба, только рубленные ужасные звуки.

~

Ей удаётся поспать, а потом её будят топот ног и чьи-то крики, слегка заглушенные водой, под которой она лежит. Люди избивают своего, выспрашивают о каком-то сопротивлении и короле. Снова какая-нибудь возня за клочок земли. Она помнит, что отец, которого она любила, будучи человеком, погиб ни за что как раз в чем-то похожем. Когда приходится вынырнуть, чтобы дать больше пространства хвосту, дождавшись ухода остальных, в воздухе чувствуется запах крови. Она ведет носом и дышит ртом, скучая по свободной охоте на юрких рыбок в глубине. Человек, утирающий лицо рукавом рубашки, фыркает. – Хочешь перекусить мной, да? Я не вкусный. Она шипит в ответ и снова скрывается в воде, пытаясь свернуться в тесном квадрате клубком. Человек едва слышно стонет от боли. Удовлетворение разрастается в груди – так ему и надо. Всем им.

~

– У тебя наверняка есть имя. Меня зовут Иван, а тебя? Она стучит хвостом раздраженно, пытаясь не разбрызгать и так малое количество воды. Эти звуки из человеческого рта громыхают в ушах, выводят из себя. Она снова пытается уместиться удобнее, привычно игнорируя его. – Тебе тесно, да? Как же всё затекло, должно быть. Я попробую сказать им, чтобы расширили место. И ведь действительно говорит. Получает за это ещё большую порцию оскорблений с побоями, но говорит. Несет чушь какую-то про русалок, и она недоверчиво слушает чуть искаженный под водой голос, не понимая зачем он это делает. Конечно же, никто ничего ей не расширяет. Вынырнув, она натыкается на привычный уже взгляд человека. Он выглядит хуже чем обычно, и уже не пытается утереться рукавом, кровь засыхает у светлых волос и на щеке. Человек говорит будто сам себе: – Ну, попытаться стоило... Снова касается ошейника пальцами и сглатывает. Прикрывает глаза, начиная что-то беззвучно говорить, и она понимает, что он молится. О сыне, своем короле и чем-то еще, чего она не смогла понять. Глупые люди, истинное божество – природа.

~

– Тебе холодно? Она, трясущаяся мелкой дрожью, на мгновение замирает. Надолго её не хватает, и тело снова пробирает дрожь. Она не знает, изощренная ли это пытка, но воды никто ей не добавляет, и за эти дни её осталось совсем немного, едва прикрывает уставший затёкший хвост. С непривычки тело охватывает дрожь холода. Без воды ей не по себе, кожа словно стала тоньше пергамента. Она чувствует, как медленно увядает. Смерть будет долгой, но она готова к ней. – Я подойду, хорошо? Пожалуйста, не откуси мне... ничего. Она косится на подходящего ближе человека и предупреждающе склоняет голову, готовая к выпаду. Смотрит, как тот снимает с себя рубашку и медленно, очень медленно набрасывает на неё. От ткани пахнет кровью и солью, на открывшейся коже человека много синяков и ран. – Знаю, не очень согреет, но хоть что-то. Совершив задуманное, он снова отходит в свой угол. Подумав с несколько мгновений, она касается пальцами вещи – как непривычно трогать одежду – и кутается в неё сильнее. Путается в рукавах и чуть мочит подол красной ткани в остатках воды.

~

Губы пересохшие и будто бы не её, голова тяжелая. Мысли путаются, смесь из шума прибоя, волн и грохота штормового неба раздаются в ушах. Так холодно. Гораздо холоднее, чем на глубине. Почти также, как когда она умирала в первый раз. Видимо, это будет второй и окончательный. Тем лучше. Она уже устала. Хвост постоянно болит, стягивает острыми вспышками засыхающие плавники – воды почти не осталось. Кто-то касается осторожно её волос, отводит их с бледного лба, приподнимает голову, аккуратно поит водой, чуть солоноватой, но не чисто морской, пытается остатками из жалкой кружки смочить самые тонкие хрупкие плавники вдоль хвоста и жабры. У неё нет сил отстраняться, хотя она должна. Теплые прикосновения немного согревают. Слышится грохот – человек стучит в дверь и кричит что-то. Из отдельных слов, прорывающихся сквозь шум в ушах, она понимает, чего он хочет. Требует, просит воды. Для неё. Звуки разговора, какого-то шума и тяжелого дыхания, хрипа почти. Но тут облегчение – кто-то бесцеремонно выливает на неё ведро свежей солености, а затем еще одно. Она подрывается с громким сипом и спешит нырнуть в неё, раскрывая жабры вместо уставших лёгких. Ткань, которая всё ещё на ней, тут же липнет к коже, волосы тяжелеют. Она едва сдерживает болезненный стон, когда засохшие плавники расправляются. Оглядывается и понимает, что человека нигде нет. Вопреки вбитой в неё ненависти к людям в груди раскрывает крылья беспокойство. Она вспоминает осторожные прикосновения рук и шипит на саму себя – позволила касаться, не отстранилась, не бросилась, как сделала бы каждая её сестра. Когда человек появляется, его грубо вволакивают в комнату и бросают на пол. Он мокрый насквозь и холодный. Она чувствует, как от него пахнет морем. Столкнули за борт и вытащили, когда почти утонул – одно из любимых развлечений пиратов. Она помнит, как иногда ловила выброшенных у кораблей, опасно подплывая близко, и обрывала их муки, которые длились бы днями. Человек хрипло дышит и дрожит от усталости. У людей вода всегда отнимает много сил, а ей и её сестрам – дарует. Она облокачивается о борт своей тюрьмы и смотрит пристально. На кожу, полную пятен и ран, которые наверняка горят от соленой воды. На поднимающуюся в частом дыхании грудь, на мокрые волосы. Человек обхватывает себя руками в попытке согреться, кашляет, стараясь отдышаться. Человеку холодно и больно. Она не знает, что заставляет её сделать это, оставшееся человеческое внутри неё или что-то иное, но всё равно проговаривает тихо: – Я могу спеть тебе. Он шокировано поднимает взгляд. Смотрит на неё, думая, что ему послышалось, и она, глядя ему в лицо, произносит: – Это снимет боль. На изможденном бледном лице ярко выделяются его глаза. В темной комнатке не разглядеть их цвета. Жаль. Она уже не помнит, какие были её глаза до моря. Сипло выдохнув, человек отвечает: – Ты... г-говоришь. Она просто продолжает смотреть на него в ожидании решения. Что-то рычит внутри, противясь общению с человеком. Но воспоминания о теплых руках, пытающихся помочь, и тихом спокойном голосе, напомнившем ей о солнце над полем и мягкой земле, заталкивают рык поглубже. Она знает, что её пение способно заглушать не только голос разума, но и боль. Сёстры пели ей, когда тяжелая волна ударила её о скалу, и ушибленный бок перестал ныть так сильно, быстрее зажил. Ни один человек не должен знать об этом, иначе охота за ними откроется с новой силой. Он вздрагивает и снова прикрывает глаза. На бледной коже расцветают красные пятна приближающего жара. Она знает, почему, и протягивает руку. – Ближе. – Чт-... – Сядь рядом. Он сглатывает, с трудом открывая глаза. Пробует встать, но не выходит, дрожащие ноги подламываются после встречи с солёной бездной. Но всё же добирается кое-как, будто пьяный (или раненый), и с громким выдохом облокачивается спиной о борт её клетки. Она опускает руку, впутываясь пальцами в подсыхающие волосы, и начинает петь. Магия ошейника сдерживает силу, не позволяя спеть ту песню, протяжную и сильную, какой они зазывают моряков с кораблей. Выходит только мелодия, тихая, больше похожая на мычание мотива, чем на песню. Она поёт осторожно, чтобы никто не услышал, и чувствует, как в человеке уже затаилась смерть, прохладными змейками свернувшись у него в груди. Вспоминает набор букв его имени – Иван, а потом пытается вспомнить своё. Человек засыпает, дрожь постепенно уходит из его тела, но она продолжает едва слышно мурлыкать мотив, перебирая пальцами мягкие волосы также, как когда-то это делал он.

~

– Спасибо. Он сипит, когда просыпается. Она молча ныряет в воду, кутаясь в красную мокрую ткань.

~

Когда корабль сотрясает от первого взрыва, она едва не выпадает из воды от силы удара. Чувствует, как её поддерживают руки непонятно как оказавшегося рядом Ивана, не давая упасть, и смотрит в лицо, впервые оказавшееся настолько близко. Тонкие губы и морщинки у глаз – наверное, раньше человек много улыбался. Второй выстрел, и снаружи слышатся панические крики. – Нападение... Иван прерывается и шипит коротко, касаясь ошейника пальцами. Она чувствует то же самое – магия владельца угасает, жаля горячо, будто кто-то тянет все его силы на себя. В глазах Ивана зажигается что-то, похожее на любовь, когда он произносит короткое тихое «Макс?..» и улыбается короткой теплой улыбкой. Тянется снять ошейник, и тот поддается, расстегиваясь. На бледной коже шеи остается след. Теплые пальцы тянутся и к ней, и она позволяет им, чувствуя, как стало легче дышать без этой ненавистной полоски. Сила голоса быстро возвращается с яростью на каждого человека этого корабля. Кроме одного. Иван заглядывает ей в глаза, осторожно коснувшись плеча. Тянется, собираясь взять на руки. – Я вытащу тебя. – Нет. – Она улыбается хищно, сверкнув острыми клыками и магией на дне фиолетовых глаз. – Я сама. Песня, призывающая её сестёр, громкая и яростная, сбивающая с толку разумы людей на корабле, дезориентирующая их. А затем – суматоха криков, треска дерева и звона стали. Повсюду взрывы, но шелест волн поблизости перекрывает для неё все на свете. Морякам, ополоумевшим от близости смерти и путанного разума, плевать на них, и она чувствует, как Иван забирает её из воды, надежно обхватив руками. Как покачивается от слабости, и на пару мгновений останавливается, будто укрепляясь на месте, выдыхает. Его руки теплые. Кончик длинного хвоста касается пола. На палубе огонь, топот сапог и паника. Иван перехватывает её крепче, стремясь быстрее донести до борта, и едва уворачивается от бросившегося на него старпома с саблей наперевес. Она разъяренно рычит, оглядываясь – повсюду море, а совсем близко подплывает несколько кораблей. Обстрел продолжается со всех сторон. Сёстры не подплывут к ним так близко, их слишком много. Она чувствует прислоненной к теплой груди рукой чужое сердцебиение. Иван добегает до борта и садит её на край. – Прыгай, уплывай. Она не отпускает его руку, сжимая своей сильнее. Видит, как на них с другого конца палубы начинает идти человек с мечом в руках и полубезумной улыбкой. Самым слабым разумам хватает даже короткого пения издалека. Она пытается потянуть Ивана с собой, но он не даётся. Она шипит: – Со мной. Ты умрешь здесь. – Нет, я... Очередной взрыв разносит мачту, корабль прошивает дрожь, и она, не удержавшись, срывается с края, падая в долгожданное море. Соленость, холод, тяжесть. Хвост, наконец-то получивший свободу, вытягивается в полную силу, но ей не до ликования. Сёстры где-то рядом, услышавшие её зов и пришедшие на него. Они рады ей, они зовут её обратно, к ним, подальше от людей, убивающих друг друга. Она смотрит, как корабль, ставший ей тюрьмой на многие дни, горит и разваливается, и чувствует, как тревожно сжимается всё внутри. Между подплыть или уплыть она выбирает недолго. Движение хвоста сильное и резкое. Она ныряет, решив зайти из глубины. Обломки дерева, тела, вещи и снаряды. Она оплывает их осторожно, высматривая того, кто ей нужен, и выныривает, опасно приблизившись к другому кораблю, уже переставшему палить. Тревожные голоса сестёр раздаются неподалеку, но не мешают – они свободны, и даровали ей свободу делать всё, что она пожелает. Они ждут. На небольшом корабле рядом она чувствует обладателя сильной магии – золотые волны разгоняют наступающую тьму вечера. Такая сила посылает дрожь восхищения по телу. Русалочья сущность чувствительна к потокам вселенной, и она решает оказаться от этого источника подальше как можно быстрее. Подплывает к Ивану, вцепившемуся в какую-то деревяшку. Вода рядом с ним окрашена ярким теплом. Смерть скоро коснется его. Тонкая ладонь гладит мокрые волосы, бледную щеку, приоткрытые губы. Почувствовав это, он открывает глаза – отражение неба в спокойной морской глади – и слабо улыбается. – Ты спаслась. – Иван шепчет тихо, рассматривая её. Руки его слабеют, скоро море заберёт его себе. Море или она. – Скажешь...своё имя?.. Она склоняет голову, всматриваясь в его глаза как любит всматриваться в голубую толщу воды с проплывающими в ней рыбками и мальками, и улыбается в ответ. Обхватывает двумя ладонями лицо и на мгновение чувствует толчок чужой магии рядом. Поднимает взгляд – с корабля смотрит человек. Понимает моментально – он источник силы. Испуганные серые глаза, судорожно сжатые на борту руки, прочитанное по губам знакомое имя. Мальчик опоздал. Теперь Иван принадлежит ей и морю. Она склоняется ниже, вернув взгляд на любимую синь в чужих глазах, и говорит в самые губы: – Лизард. Поцелуй холодный, как море и как смерть.

***

Русалка смотрит ему прямо в глаза и улыбается. Макс не успевает сделать ничего – только видит, как резко она обхватывает папины плечи и тащит на глубину. Он кричит и чувствует, как кто-то держит его, не давая прыгнуть за борт.